Подарок

Чонгук заглушил двигатель нового седана, который выглядел намеренно скучно — такие машины покупают менеджеры среднего звена, чтобы раствориться в сером потоке трафика. Мотор затих, и салон мгновенно начала заполнять тишина, такая плотная, что, казалось, ее можно потрогать руками. Пятница, одиннадцать вечера. Идеальное время для визитов, о которых не принято говорить вслух. Он посмотрел в боковое стекло. Окраина города спала под толстым слоем свежего снега. Улица выглядела как открытка с пасторальным пейзажем: аккуратные одноэтажные домики, припорошенные белым пухом крыши, редкий желтый свет фонарей, выхватывающий из темноты куски заборов. Тишина, покой, провинциальная скука. Соседи наверняка уже видели десятый сон или досматривали вечерние шоу, не подозревая, что происходит буквально в нескольких шагах от них. Чонгук перевел взгляд на дом перед собой. Серый, приземистый, с облупившейся краской на перилах крыльца и темными провалами окон. Он выглядел заброшенным или, по крайней мере, малообитаемым. Но Чонгук знал правду. Он знал, что эта обшарпанность — тщательно срежиссированная декорация. За этими стенами не было бабушкиного антиквариата или пыльных ковров. Там, в глубине, была оборудована операционная с бестеневыми лампами, а в стенах скрывались тайники с наличными и компроматом, способным похоронить половину городской администрации. Этот дом был не жилищем, а бункером, замаскированным под ветхую хибару. Чонгук уважал такой подход. Он сам жил по тем же законам: будь никем снаружи, чтобы быть всем внутри. Он потянулся к соседнему сиденью, пальцы привычно сомкнулись на лямке черного рюкзака. Ткань была холодной. Альфа вышел из машины, и морозный воздух тут же ударил в лицо, пробираясь под воротник пальто. Снег под ногами скрипнул — громко, предательски громко. В такой тишине этот звук казался выстрелом. Чонгук шел к крыльцу, не оглядываясь. Ему не нужно было проверять, следит ли кто-то за ним — он знал, что следит. Не полиция, не враги, а сам дом. Альфа чувствовал на себе невидимые взгляды камер, спрятанных в скворечнике на дереве, в муляже фонаря над дверью, может быть, даже в глазке дверного звонка. Система распознавания лиц уже, вероятно, пробила его по всем базам и отправила отчет хозяину на умные часы. Поднявшись на деревянный настил, он нажал кнопку звонка. Ни звука внутри. Только ветер, гуляющий в проводах. Чонгук замер, сливаясь с тенью козырька. Его ждали. Хозяин — Хосок — сам назначил встречу, сам продиктовал условия. Но дверь оставалась запертой. Он не злился. Он знал Хосока, знал его манию контроля. Тот никогда не открывал сразу, даже своим. Это был своего рода ритуал, проверка на выдержку. Или просто способ показать, кто здесь устанавливает правила. Минута тянулась за минутой. Холод начинал покусывать пальцы, но Чонгук не прятал руки в карманы. Он стоял неподвижно, изучая текстуру двери. Стальная, обшитая дешевым пластиком под дерево. Умный ход. Выглядит хлипкой, но выдержит таран. Вдруг тишину разрезал сухой механический щелчок. Началось. Сначала пискнула панель, скрытая где-то в недрах бетонной коробки — биометрия подтверждена. Затем раздался тяжелый, утробный скрежет — поползли в сторону массивные ригели основного замка. Потом еще один щелчок, звонкий и быстрый. И еще один, глухой, как удар молотка. Чонгук считал про себя. Четыре замка. Два механических, два электронных. Хосок был не просто осторожен, он был болен безопасностью. Как и сам Чонгук. В их мире это считалось не диагнозом, а профессиональным навыком. Они оба знали цену ошибки — она измерялась не деньгами, а литрами крови. Наконец, последний механизм сработал с мягким вздохом пневматики. Дверь дрогнула, стряхивая снежную пыль с порога, и медленно, без единого скрипа, поползла внутрь. Из открывшегося проема пахнуло теплом, кофе и стерильной чистотой — запахом, который никак не вязался с внешним видом дома, но идеально подходил тому, что скрывалось внутри. Чонгук шагнул через порог, оставляя за спиной холодную, равнодушную улицу. Едва он оказался внутри, дверь за его спиной ожила. С тихим, но уверенным жужжанием сервоприводов она вернулась на место. Щелкнули ригели, пискнула электроника, отсекая звуки улицы и запирая их в герметичном коконе безопасности. В коридоре было темно, лишь где-то в глубине дома мерцал слабый индикатор сигнализации. Чонгук стоял неподвижно, привыкая к смене атмосферы. После морозной свежести улицы воздух здесь казался плотным, почти осязаемым. Вдруг вспыхнул свет. Неяркий, желтоватый луч настенного бра выхватил из темноты фигуру хозяина. Хосок стоял, прислонившись плечом к стене, и в его позе не было ни капли напряжения. На губах играла та самая фирменная улыбка — широкая, почти солнечная, но Чонгук знал, что за ней скрывается холодный расчет хищника. — А я уж думал, ты решил замерзнуть на моем крыльце, проверяя, не заминировал ли я коврик, — насмешливо протянул Хо, отлепляясь от стены. Он шагнул навстречу, раскинув руки в приветственном жесте, и крепко, по-братски обнял Чонгука, хлопнув ладонью по спине. От него пахло дорогим табаком и каким-то сладковатым парфюмом. — Рад видеть тебя целым, Гук. Чонгук позволил себя обнять, но сам ограничился коротким, сухим кивком. Улыбка не тронула его губ. Он был здесь не для дружеских посиделок, а по делу, даже если это дело маскировалось под визит вежливости. — Привет, — его голос прозвучал ровно, без эмоций. — Ты говорил про что-то особенное. Где обещанный виски времен династии Чосон? Или это была просто приманка, чтобы вытащить меня из норы? Хосок запрокинул голову и расхохотался. Смех отразился от голых стен прихожей, слишком громкий для этого тихого дома. — Ну, скажешь тоже, Чосон! — он покачал головой, вытирая несуществующую слезу. — Если бы у меня была такая бутылка, я бы её не пил, а молился на неё. Но, врать не буду, экземпляр достойный. Старше нас с тобой вместе взятых, если сложить наши грехи и умножить на два. Хосок подмигнул, и в его глазах блеснул азарт коллекционера. — Я эту бутылку месяц берег. Ждал случая. Все-таки Новый год был, а мы так и не отметили. Надо наверстывать, пока мы еще на этом свете, а не на том. Пока альфа разливался соловьем, Чонгук бегло, но цепко осматривал пространство. Дом внутри разочаровывал своей нормальностью. Скучные бежевые стены, стандартный ламинат, мебель из каталога магазина среднего класса. Никакого антиквариата, никаких личных вещей, фотографий или картин. Интерьер был стерильным, безликим, словно здесь жил призрак или человек, готовый покинуть это место за пять минут, не оставив следов. Идеальное прикрытие. — Ну, добро пожаловать в мою скромную обитель, — Хосок по-хозяйски обхватил Чонгука за плечи, увлекая его вглубь коридора. — Не дворец, конечно, но крыша не течет, и прослушки нет. Что еще нужно честному человеку? Они прошли мимо гостиной, которая выглядела так, будто в ней никто никогда не сидел, и свернули к неприметной двери в конце коридора. Чонгук даже не подумал снять тяжелые зимние ботинки. Здесь, в этом доме, этикет был лишним. Хосок, казалось, тоже не возражал против грязных следов на своем полу. За дверью открылась лестница, ведущая вниз. В подвал. Туда, где заканчивалась маскировка и начиналась настоящая жизнь этого дома. Чонгук шагнул на первую ступеньку, чувствуя, как меняется даже запах воздуха — он становился холоднее, суше, с металлическим привкусом. — Идем, — бросил Хосок через плечо, его голос стал серьезнее. — Самое интересное всегда внизу. С каждой ступенькой, ведущей вниз, температура ощутимо падала, словно они спускались не в подвал жилого дома, а в промышленный холодильник. Воздух здесь был другим — сухим, процеженным через мощные системы фильтрации, с едва уловимым, но безошибочно узнаваемым запахом антисептика, озона и застарелого страха, который не выветривается даже самой мощной вентиляцией. Чонгук даже не поежился; этот холод был профессиональной необходимостью, частью экосистемы того мира, в который он погружался. Подвал казался неожиданно огромным, непропорционально большим для скромного домика наверху. Само здание было лишь верхушкой айсберга, прикрытием для настоящего, подземного комплекса. Стены здесь были обшиты звукоизоляционными панелями. Пространство было разделено на зоны, но границ как таковых не существовало — только функциональное деление. Главную часть занимала «Святая Святых» Хосока — операционная. Стерильная зона, отделенная прозрачными пластиковыми занавесями. Там, под яркими бестеневыми лампами, стоял хирургический стол из нержавеющей стали, на котором, казалось, еще не высохли невидимые следы чужой боли. Рядом громоздились мониторы жизнеобеспечения, стойки с капельницами и шкафы, забитые не только бинтами и скальпелями, но и вещами, о назначении которых лучше было не знать непосвященному. Здесь Хосок творил свою магию. Он был не просто врачом, он был Мясником с золотыми руками. К нему везли тех, кого нельзя было везти в городскую больницу: простреленных бандитов, которым нужно было вытащить пулю без лишних вопросов; передозировавшихся сынков олигархов, которых нужно было откачать до приезда прессы. Но главной специализацией Хосока были «контейнеры». Живые люди, в чьих телах — в желудках, под кожей, в полостях — перевозили всё: от редких алмазов и микрочипов с государственными тайнами до пакетов с героином высшей пробы. Хосок извлекал груз. Иногда аккуратно, зашивая разрез косметическим швом. Иногда — нет, если «контейнер» был одноразовым. — Прохладно у тебя, — заметил Чонгук, окинув взглядом блестящий металл стола. — Как в морге. — Биоматериал любит холод, — усмехнулся Хосок, проходя мимо операционной зоны без малейшего пиетета. — Бактерии размножаются медленнее, да и клиенты меньше потеют от страха. Чуть поодаль, в тени, располагалась зона отдыха — если это место можно было так назвать. Потертый кожаный диван цвета запекшейся крови, низкий журнальный столик, заваленный медицинскими журналами и пепельницами, и кофемашина, гудящая в углу. Здесь, под гул вентиляции, решались вопросы жизни и смерти, заключались сделки и отмывались деньги. Чонгук прошел к дивану, чувствуя на себе взгляды. Не Хосока — стен. На первый взгляд подвал казался глухой коробкой, но Чонгук знал: каждый сантиметр этого пространства просматривается. Микрокамеры в датчиках дыма, в вентиляционных решетках, возможно, даже в корпусе кофемашины. Хосок не доверял никому, даже тем, кого называл друзьями. Особенно тем, кого называл друзьями. — Садись, — Хо кивнул на диван, доставая из шкафчика ту самую обещанную бутылку и два тяжелых стакана. — В ногах правды нет, а в этом виски она точно есть. Чонгук сел, не снимая пальто. Холод подвала пробирался под одежду, но это даже бодрило. Он смотрел, как янтарная жидкость льется в стакан, и думал о том, сколько людей лежало на том стальном столе в паре метров от них, пока Хосок так же спокойно пил кофе или виски, решая их судьбу. — Странное у тебя место, Хосок, — произнес Чонгук, принимая стакан. — Сверху — скучная жизнь обывателя, снизу — филиал ада. Не боишься, что однажды черти полезут наверх? — Ад — это понятие относительное, — философски заметил Хосок, садясь напротив и с наслаждением вдыхая аромат напитка. — Для кого-то здесь ад, а для кого-то — единственное место, где могут спасти шкуру, когда все официальные двери закрыты. Я не создаю ад. Я просто обслуживаю его персонал. Чонгук сидел на потертом кожаном диване, изучая игру света на гранях пустого стакана. Он был здесь не впервые. Этот подвал с его стерильным холодом и запахом чужой боли давно перестал вызывать у него хоть какие-то эмоции. Он видел места и похуже. Подвалы, где пол был липким не от пролитого кофе; комнаты без окон, где крики впитывались в бетон десятилетиями. У Хосока всё было предсказуемо, стерильно и до зубовного скрежета функционально. Стабильность морга. Чонгук знал этот сценарий наизусть: сейчас Хосок вернется, нальет, пошутит про погоду или политику, потом они обсудят дела — кто, сколько, куда и кого нужно убрать или подлечить. Никаких сюрпризов. В их бизнесе сюрприз обычно означал пулю в затылок или взрывчатку под днищем машины. Сверху, со стороны лестницы, послышались шаги. Чонгук лениво поднял взгляд. Хосок возвращался. Но ритм был сбит. Он замер, превратившись в слух. Среди уверенной, тяжелой поступи Хосока проскальзывал еще один звук. Тихий, шаркающий, неуверенный. Словно тень волочила ноги, стараясь не отставать. Кто-то еще спускался вниз. Внутри Чонгука мгновенно сработала пружина. Расслабленная поза исчезла. Он не изменился в лице, но его правая рука незаметно скользнула под полу расстегнутого пальто. Пальцы сомкнулись на рукоятке пистолета, ощутив привычный, успокаивающий холод металла. Оружие было на месте. Патрон в патроннике. Предохранитель снят. Мысли заметались, просчитывая варианты. Облава? Предательство? Хосок решил сменить сторону? Нет, слишком громко. Засады так не устраивают. Тогда что? Свидетель? Новый пациент? Напряжение звенело в воздухе, как натянутая струна. Чонгук был готов выстрелить на звук, не дожидаясь визуального контакта. В этом подвале не должно быть посторонних. — Закрой глазки, Чонгуки! — голос Хосока, звонкий и веселый, разнесся эхом по бетонному коробу, разрушая атмосферу саспенса. Чонгук скривился от этого прозвища, но руку с оружия не убрал. Хосок обожал эти игры. Вечная маска рубахи-парня, школьного приятеля, который готов отдать последнее. Детская непосредственность, широкая улыбка, шуточки. Но Чонгук знал, что скрывается за этим фасадом. Хосок был волком, который даже не трудился надевать овечью шкуру целиком — просто накидывал её на плечи, чтобы не пугать прохожих раньше времени. За этой улыбкой скрывались клыки, способные перегрызть глотку, пока жертва еще смеется над его анекдотом. Его жизнерадостность была страшнее угрюмости любого головореза, потому что она была абсолютно, патологически искренней даже в момент убийства. — У меня для тебя сюрприз! — продолжал вещать Хосок, спускаясь по ступеням. — Новогодний подарок! Лучше поздно, чем никогда, правда? Подарок. Слово повисло в воздухе, пропитанном запахом антисептика. Чонгук чуть ослабил хватку на рукоятке, но мышцы остались в тонусе. Подарки от Хосока могли быть разными. Иногда это был кейс с деньгами, иногда — голова врага в коробке из-под торта. — Я вырос из возраста, когда верят в Санту, Хосок, — холодно произнес Чонгук, не сводя глаз с поворота лестницы. — И я не люблю сюрпризы. Особенно те, которые ходят на двух ногах. — О, поверь мне, этот Санта принес тебе кое-что особенное, — Хосок подмигнул, и в его глазах блеснул тот самый опасный огонек безумия, который делал его лучшим хирургом подполья и худшим кошмаром для врагов. — Тебе понравится. Чонгук медленно убрал руку с рукояти пистолета, но расслабляться не спешил. Инстинкты молчали, но любопытство, эта опасная черта, уже начало просыпаться. Хосок, при всей своей театральности, редко тратил время на пустые эффекты. Если он кого-то притащил, значит, в этом был смысл. Или извращенная выгода. Из тени лестничного пролета, вслед за широкой спиной Хосока, появилась фигура. Это был омега. Совсем юный. Едва ли ему было больше восемнадцати — в чертах лица еще сквозила та мягкая, почти детская округлость, которую жизнь обычно стирает к двадцати годам. Но в нем не было юношеской легкости. Он спускался по ступеням так, словно каждый шаг давался ему с огромным трудом, балансируя на грани падения. Его движения были рваными, неуверенными, как у человека, который долго лежал в коме и теперь заново учится управлять собственным телом. Темные волосы были спутанными и грязными, длинная челка падала на глаза, скрывая почти половину лица. Но даже сквозь эту завесу Чонгук успел уловить главное. Он был красив. Красив той болезненной, сломанной красотой, которая всегда привлекала Чонгука. Тонкие, аристократичные черты, бледная, почти прозрачная кожа, на которой особенно ярко выделялись тени под глазами. Он выглядел как фарфоровая кукла, которую кто-то в ярости разбил, а потом небрежно склеил, забыв пару деталей. Одежда на нем висела мешком, превращая его фигуру в бесформенное пятно. Серые спортивные штаны, явно с чужого плеча, собирались гармошкой на лодыжках — они были велики размера на два, не меньше. Из-под горловины растянутого, грязно-коричневого свитера грубой вязки торчал ворот такой же застиранной футболки. Омега буквально тонул в этих тряпках, пытаясь спрятаться в них от холода подвала и от взглядов. Хосок тащил его за собой, как упрямого пса на поводке. Его пальцы стальным обручем сжимали тонкое запястье омеги. Кожа там, под пальцами хирурга, наверняка уже наливалась синяками, но парень не издавал ни звука. Он просто покорно следовал за своим мучителем, спотыкаясь на каждой ступеньке. — Шевелись, — бросил Хосок через плечо, не сбавляя темпа. — Не тупи. У нас гости. В его голосе не было злости, только деловое раздражение, с которым говорят с неисправной техникой. Он дернул омегу за руку чуть сильнее, заставляя того практически скатиться с последних ступеней. Парень пошатнулся, едва удержавшись на ногах, и вскинул голову. На секунду их взгляды встретились. Чонгук увидел огромные, темные глаза, в которых плескался такой концентрированный, животный ужас, что ему стало не по себе. Это был взгляд существа, которое уже не ждет спасения. Существа, которое знает: любой новый человек — это новая боль. Омега смотрел на Чонгука не как на спасителя, а как на очередного палача в длинной череде мучителей. Он был потерян, раздавлен, выпотрошен изнутри, осталась только красивая оболочка. И эта оболочка, черт возьми, была именно такой, какие нравились Чонгуку. — Ну, как тебе "подарочек"? — Хосок подтолкнул омегу в центр комнаты, словно выставлял товар на витрину. — Немного помятый при транспортировке, но комплектация полная. Омега, оказавшись в центре комнаты под прицелом двух пар глаз, снова опустил голову. Его плечи сжались, словно он ожидал удара. Челка упала на лицо, создавая спасительную завесу между ним и реальностью. Он не смотрел ни на Чонгука, ни на Хосока. Казалось, он пытался раствориться в воздухе, стать невидимкой, исчезнуть из этого подвала, пропитанного запахом смерти и дорогим виски. Это была тактика выживания — замереть, не отсвечивать, переждать бурю. Чонгук хотел было что-то сказать, но Хосок опередил его, не давая вставить и слова. — Можешь не отвечать, Гуки, — самодовольно протянул он, расплываясь в хищной улыбке. — Я читаю тебя как открытую книгу. Вижу же, что нравится. Глаз загорелся. Я знаю твои вкусы лучше, чем ты сам. Любишь таких... надломленных. С историей. Хосок грубо дернул омегу за руку, заставляя его двинуться к дивану. Тот не сопротивлялся, его тело было податливым, как тряпичная кукла. — Садись, — коротко скомандовал Хосок, указывая на пол рядом с диваном. Омега покорно опустился, стараясь занять как можно меньше места. Он сел максимально далеко от Чонгука, прижавшись к дивану, словно надеялся слиться с мебелью. Руки он спрятал между коленями, сцепив пальцы в замок так сильно, что костяшки побелели. Хосок, довольный произведенным эффектом, плеснул себе виски и начал презентацию, расхаживая перед ними как конферансье. — Ну, знакомься. Это Тэхен, — Хосок лениво качнул стаканом в сторону омеги, как будто представлял не человека, а новую игрушку, которая может понравиться, а может и нет. — Решил, что тебе зайдёт. Он говорил легко, почти небрежно, но в этой небрежности чувствовался расчёт. Не показной, не навязчивый — тот самый, который не проговаривают вслух. Чонгук не ответил. Его взгляд скользнул по омеге — коротко, без лишнего интереса, но достаточно внимательно, чтобы зацепиться за детали. Худой. Слишком. Движения запаздывают, будто тело не успевает за самим собой. Одежда чужая, не по размеру. Не ухоженный, не подготовленный. Не товар. — Привезли его ко мне уже почти холодным, — продолжил Хосок, делая глоток и не сводя глаз с Чонгука, словно проверял реакцию. — Сказали: не трать время. Разобрать и закрыть вопрос. Он пожал плечами, будто речь шла о рутине, которой и так слишком много. — Я сначала так и собирался. Пауза повисла, вязкая, как воздух в подвале. Хосок перевёл взгляд на Тэхена, задержавшись на секунду дольше, чем нужно. — Но передумал. Он усмехнулся, коротко, без прежнего веселья. — Захотелось сделать тебе… приятное. Слово прозвучало чуть насмешливо, как будто сам Хосок не до конца верил в него, но оставил его в воздухе — пусть висит, как есть. Чонгук чуть прищурился. — С чего такая щедрость? Хосок фыркнул, будто вопрос его развлёк. — Не строй из себя чужого, Гуки, — он махнул рукой, отгоняя лишние слова. — Иногда можно и без причины. Или тебе обязательно всё считать? Он сделал ещё глоток, потом добавил уже проще, без игры: — Его списали. Полностью. Те, кто привёз, уверены, что он уже в утилизации. Я им так и сказал. Лёгкая пауза. — Искать его никто не будет. Слова прозвучали спокойно, почти буднично. Как факт, который не требует обсуждения. — Так что можешь не переживать, — добавил Хосок, лениво опускаясь на диван. — Ни хвостов, ни вопросов. Чистый. Он чуть наклонил голову, изучая собеседника с тем самым прищуром, в котором всегда было больше интереса, чем он показывал. — Пользуйся. Или выкини, если не зашло. Я не обижусь. Чонгук даже не повернул головы в сторону дивана, где, сжавшись, сидел Тэхен. Он вел себя так, словно омега был не живым человеком, а новым предметом интерьера — может быть, чуть более дорогим, чем журнальный столик, но таким же неодушевленным. Его внимание было сосредоточено на процессе закуривания. Щелкнула зажигалка, огонек на мгновение осветил его бесстрастное лицо, и сизая струйка дыма потянулась к потолку. — Щедрый жест, Хосок, — протянул Чонгук, выпуская дым в сторону. В его голосе звучала ленивая насмешка. — Только вот я не люблю подарки с сюрпризом. Он, небось, разговорчивый? Любит поболтать о жизни, о том, что видел на твоем столе? Он протянул пачку Хосоку. Тот, усмехнувшись, вытащил сигарету и наклонился к протянутому огоньку. — А если он решит прогуляться до ближайшего участка? — продолжил альфа, глядя, как тлеет кончик сигареты. — Сядет перед следователем, поплачет, расскажет про доброго доктора в подвале и про его друга Чонгука. И накроют нас с тобой быстрее, чем ты допьешь этот виски. Хосок запрокинул голову и рассмеялся, но в этом смехе уже не было прежней бравады — только холодное, циничное знание. Он сделал глубокую затяжку, задержал дым и медленно выдохнул. — А вот тут, Гуки, начинается самое интересное. Лучшая часть подарка, — Хосок сел рядом, его лицо стало серьезным, деловым. — Он ничего не расскажет. Не потому что не хочет. А потому что не может. Чонгук вопросительно приподнял бровь, не вынимая сигарету изо рта. — Физически не может, — пояснил Хосок, постучав пальцем по своему виску. — Там что-то перемкнуло. Стресс, шок, может, гипоксия, а может родился таким — кто знает. Он пытается. Открывает рот, тужится, краснеет. А на выходе — каша. Бессвязный набор звуков, обрывки слов. Ни одного целого предложения. Иногда, как попугай, повторяет последнее слово, которое услышал. Но чаще просто мычит «да» или «нет». И всё. Чонгук слушал, и за маской безразличия в его голове начинали вращаться шестеренки. Он смотрел на дым, но мысленно уже препарировал эту информацию. Не говорит. Не может связать двух слов. Значит, не может дать показания. Не может описать внешность, назвать адреса, сдать схемы. — А писать? — коротко спросил Чонгук. — То же самое, — отмахнулся Хосок. — Каракули. Моторика в норме, а буквы забыл. Полная афазия, или как там это у мозгоправов называется. При этом понимает всё идеально. Кивни ему — он сделает. Скажи принести воды — принесет. Идеальный исполнитель без функции обратной связи. Чонгук медленно перевел взгляд на Тэхена. Омега сидел, уставившись в пол, его пальцы нервно перебирали край растянутого свитера. Он слышал, как его обсуждают, как сломанную игрушку, но не мог возразить. Внутри альфы разлилось странное, темное удовлетворение. Хосок, этот мясник с замашками мецената, действительно угадал. Он подарил ему не просто красивого омегу. Он подарил ему идеальный сейф. Живой тайник, код от которого был утерян навсегда. С таким человеком можно быть кем угодно, говорить что угодно — и это останется между ними, похороненное в молчании Тэхена. Секреты Чонгука будут в безопасности, запертые в красивой, но немой оболочке. Плюс ко всему... он действительно был красив. Даже сейчас, грязный, в чужих шмотках, он притягивал взгляд. Чонгук представил, как этот парень будет выглядеть, если его отмыть, одеть и... Он стряхнул пепел в пепельницу, сохраняя на лице выражение скучающего скепсиса. — Действительно красивый, — наконец произнес он тихо, и это был не комплимент, а констатация факта приемки товара. — Ладно. Убедил. Забираю. Хосок лениво махнул рукой, словно подзывал послушную зверушку в цирке, готовую к новому трюку. — Тэхен, подойди-ка сюда, дружок. Приказ прозвучал мягко, с нарочитой теплотой укротителя, но под этой лаской таилась привычная сталь — тон, не терпящий ни секунды промедления. Омега поднялся медленно, как марионетка на ослабевших нитях, движения его были механическими, выученными до автоматизма страхом и повторением. Голова оставалась низко опущенной, взгляд прикован к потертому ковру, избегая мира наверху. Тэхен приблизился бесшумно, на цыпочках, и замер в двух шагах от них — на безопасной дистанции, где его присутствие ощущалось, но не вторгалось. Чонгук заметил мелкую дрожь пальцев омеги, спрятанных в рукавах застиранного свитера, — тихий сигнал внутреннего ужаса. Хосок склонил голову набок, разглядывая его с энтузиазмом шоумена, демонстрирующего публике редкий экспонат. — Помнишь, что ты вчера ел, умник? — спросил он с притворной заботой, хлопнув в ладоши для пущего эффекта. — Назови-ка. Как это называется? Тэхен замер, плечи напряглись, дыхание сбилось, словно вопрос ударил под дых. Он переступил с ноги на ногу, пытаясь выудить слово из обломков памяти, но оно ускользало, растворяясь в хаосе. — Ну же, садись на колени прямо перед нами, малыш, — Хосок похлопал ладонью по собственной ноге, жест вышел радушным, приглашающим, как к цирковому номеру. — И голову подними. Взгляд на нас. Чонгук свой человек — покажи ему свой талант. Не стесняйся! Тэхен не посмел ослушаться. Он опустился на колени на холодный бетонный пол подвала, прямо перед альфами, лицом к ним, и медленно, с видимым усилием поднял голову. Взгляд его, полный смеси страха и отчаяния, встретился с их глазами — на миг, прежде чем инстинкт заставил его моргнуть и сосредоточиться. Колени заныли от твердости, шея напряглась от непривычной позы, но он держался, уставившись в лица хозяев, ожидая приказа. Губы шевельнулись беззвучно, пробуя звуки с мучительным усилием. Лицо исказилось гримасой боли — мышцы шеи вздулись, вены проступили. — М-м-м... — вырвался хриплый, сдавленный стон из горла. Он сглотнул, кадык дернулся судорогой. Рука потянулась инстинктивно, лепя в воздухе круглую форму, жест вышел беспомощным, умоляющим. — Д-др... ин... — прохрипел он, сбиваясь. Звуки рассыпались, как битое стекло. — М-ма... да... р-р-рин... Он выдохнул тяжело, щеки залились краской унижения, взгляд не отрывался от альф, моля о пощаде в этой вынужденной близости. — Мандарин! — просиял Хосок, переводя для Чонгука с гордостью укротителя. — Видишь? В голове картинка яркая, оранжевая, сочная. А язык... ну, маленький глюк, зато какой трюк! Чонгук наблюдал молча, завороженный спектаклем — борьбой разума с телом под прицелом взглядов, где каждое слово становилось публичным унижением. — Ман... да... рин, — эхом выдавил Тэхен тише, четче, повторяя за хозяином, чтобы загладить вину, не отводя глаз. — Умница, солнышко, — похвалил Хосок с широкой улыбкой, не глядя на него дольше нужного, и откинулся на спинку дивана. В его глазах плясали злые искры веселья, словно он только что рассказал отличный анекдот. — Видишь? — Хосок усмехнулся, разливая по стаканам виски. — Одно слово. Черт возьми, одно несчастное слово «мандарин» он рожал полминуты. А теперь представь, каково ему объяснить что-то посложнее. Он сделал глоток, поморщился от крепости напитка и продолжил, понизив голос до доверительного шепота: — Я вчера решил проверить границы. Ради интереса, знаешь ли. Сажаю его перед собой и спрашиваю: «Как ты думаешь, Тэхен, чем я тут занимаюсь? Что я делаю в подвале?». Ну, думаю, вдруг он гений конспирации. Хосок откинул голову назад, вспоминая сцену, и его смех, сухой и лающий, эхом отскочил от голых стен. — И что ты думаешь? Он даже слова «операционная» не знал. Или знал, но язык не повернулся. Стоял, глазами хлопал, краснел, потел. Пытался объяснить, руками махал, как мельница. Хосок начал пародировать, кривя лицо и делая неопределенные жесты в воздухе, изображая беспомощность: — Выдавил из себя что-то вроде: «С-стол... там... х-холод... бе... белый...». Потом задыхаться начал, пальцем в нос тычет и мычит: «З-за... пах... спи... спир... нет... кровь... ай...». Хосок снова рассмеялся, довольный собой. — «Стол, белый, запах». Набор тегов для поисковика, а не показания свидетеля. Никакой конкретики. Никаких имен, никаких названий препаратов. Просто бессвязный шум. Очень удобно, скажи? Идеальная собака: всё видит, всё понимает, а гавкнуть на чужого не может. Чонгук молчал, вертя в руках стакан, но к виски не притронулся. Его внимание теперь было полностью приковано к омеге. Он уже не просто смотрел — он изучал. Тэхен снова сидел, сжавшись в комок. Чонгук заметил, как тот подтянул колени к груди, обхватив их руками, спрятанными в длинные рукава. Он казался неестественно маленьким в этой позе, словно пытался занимать как можно меньше места в пространстве. «Стол. Холод. Запах», — прокрутил Чонгук в голове слова Хосока. Это не было бессвязным бредом. Это были образы. Тэхен мыслил не терминами, а ощущениями. Он не мог сказать «нелегальная трансплантология» или «пыточная», но он точно описал атмосферу: холод металла, стерильный белый цвет, резкий запах антисептиков и железа. Чонгук игнорировал болтовню Хосока. Он разглядывал профиль омеги: острый нос, длинные ресницы, опущенные вниз, и едва заметный шрам на виске, скрытый прядями волос. — Удобно, — наконец, согласился Чонгук, но вкладывал он в это слово совсем другой смысл. Чонгук медленно повернул голову к Хосоку, его взгляд стал тяжелым, изучающим. Он больше не скрывал своего интереса. — И что еще он «говорил»? — спросил он, выделив последнее слово с легкой иронией. — Кроме описания твоей мясницкой? Хосок, развалившись на диване и болтая остатками льда в стакане, самодовольно хмыкнул. Ему льстило внимание Чонгука к его «приобретению». Это было похоже на хвастовство новой редкой машиной, у которой, правда, барахлит двигатель, но зато какой кузов! — О, это было целое шоу, — протянул Хосок, вспоминая. — Вчера, когда я принес ему эти чертовы мандарины. Думал, угощу, проявлю, так сказать, гуманизм. Кинул ему один на колени. Он сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом. — Он берет его в руки, вертит, нюхает, как дикий зверёк. Глаза огромные, будто я ему гранату без чеки дал. Я спрашиваю: «Знаешь, что это? Ел когда-нибудь?». А он молчит. Смотрит на меня снизу вверх, губу закусил до белого. Хосок подался вперед, имитируя растерянное лицо Тэхена: — Потом начинает... м-м-м... кряхтеть. Пытается объяснить. Тычет пальцем в кожуру и выдает: «Т-твер... дое...». Потом сжимает его, сок брызнул, он испугался, отбросил. И шепчет: «В-внутри... в-вода... к-кис... ло». Чонгук представил эту картину: испуганный, дезориентированный парень, для которого обычный фрукт превратился в загадку. — Он не знал, как его чистить? — уточнил Чонгук, и в его голосе проскользнула странная нотка — не то жалость, не то исследовательский интерес. — В том-то и дело! — хохотнул Хосок. — Он, видимо, забыл механику процесса. Или вообще никогда не видел фруктов в кожуре там, где его держали раньше. Он попытался укусить его прямо так, с коркой. Я ему кричу: «Ты что, идиот? Чистить надо!». Хосок изобразил, как он «великодушно» показывал мастер-класс: — Я взял другой, подцепил шкурку, показал дольки. И знаешь, что он сказал? Это было лучшее. Он смотрит на дольку, глаза горят, слюну сглотнул и выдает: «М-малень... кие... л-луны... оран... жевые». Хосок ударил ладонью по колену, заливаясь смехом. — Луны! Оранжевые луны, прикинь? Поэт недоделанный. Вместо того чтобы просто сказать «долька» или «вкусно», он начал нести эту чушь. «Луны... м-мягко...». Я ему говорю: «Жри давай, поэт». Он съел, конечно. Морщился, но ел. Видимо, кисло было, а сказать «сахар дай» мозгов не хватило. Или слов. Чонгук слушал молча, но внутри у него что-то щелкнуло. «Оранжевые луны». Это было не слабоумие. Это было образное мышление, работающее на пределе возможностей, пытаясь обойти сломанный речевой центр. Там, где обычный человек использовал бы штамп, Тэхен создавал метафору, потому что забыл название предмета, но помнил его суть. Хосок сделал паузу, словно взвешивая следующую мысль, и задумчиво покачал головой, глядя на янтарную жидкость в своем стакане. — Уж не знаю, в какой дыре его держали до того, как он попал ко мне... — протянул он, и в его голосе проскользнула неожиданная нотка брезгливого любопытства. — Но этот парень бывает абсолютно дезориентирован в самых простых вещах. Он поднял взгляд на Чонгука, ища подтверждения своей теории. — Вот как с мандарином. Или с окном. В первый день он полчаса стоял у окна и просто смотрел, как идет дождь. Трогал стекло пальцем, дышал на него, рисовал кружочки. Будто дождь — это какое-то чудо света. Я его окликнул, так он подпрыгнул на месте, чуть сердце не выплюнул. Дикий. Хосок усмехнулся, но тут же сменил тон на более деловой, оценивающий. — Но, знаешь, парадокс в том, что по дому он управляется на удивление хорошо. Стоит дать ему тряпку или швабру — и у него включается какой-то другой режим. Автопилот. Хосок обвел рукой комнату, которая, несмотря на общую запущенность и убогость обстановки, выглядела странно опрятной. — И готовит сносно, — продолжил Хосок, загибая пальцы. — Простые вещи, конечно. Рис, овощи. Ничего сложного, но съедобно. И главное — тихо. Ни звука посуды, ни грохота. Он двигается по кухне как тень. Иногда забываю, что он там, пока не обернусь и не увижу, как он стоит у плиты и смотрит на кипящую воду, как зачарованный. — Как зачарованный? — переспросил Чонгук. — Ага. Залипает, — Хосок покрутил пальцем у виска. — Может смотреть на огонь или на воду минутами. Уходит в себя. Приходится щелкать пальцами перед носом: «Эй, Земля вызывает Тэхена!». Он вздрагивает, моргает, и снова начинает суетиться. Хосок вздохнул, но в этом вздохе было больше удовлетворения, чем жалости. — В общем, идеальная прислуга с легким налетом сумасшествия. Не требует зарплаты, не болтает по телефону, не приводит друзей. Просто корми его, давай иногда смотреть в окно — и он твой. Чонгук слушал, и картина складывалась всё отчетливее. Тэхен был идеальным механизмом выживания. Его мозг, заблокировав речь и сложные социальные навыки, оставил ему то, что было нужно для существования в рабстве: покорность, трудолюбие и способность находить убежище в простых, монотонных действиях. Хосок, явно наслаждаясь ролью хозяина этого странного цирка, снова повернулся к омеге. — Тэхен, расскажи нам, что ты делал сегодня, — сказал Хосок, откидываясь на спинку дивана и скрещивая ноги. — Помнишь? Тэхен замер. Его взгляд метнулся к Чонгуку — быстро, испуганно, как у пойманного зверька, — и тут же вернулся к носкам собственных ног. Присутствие чужого альфы явно выбивало его из колеи, заставляя сжиматься еще сильнее. — Чонгука не стесняйся, — небрежно бросил Хосок, заметив его заминку. — Он свой. Говори. Тэхен глубоко вздохнул, собираясь с силами. Его грудь поднялась и опала под выцветшей тканью свитера. Он приоткрыл рот, и Чонгук увидел, как напряглись мышцы на его шее. Это была физическая борьба: вытолкнуть слова через заслон в мозгу. — М-мыл... ся... — выдавил он первый звук. Голос был тихим, хрипловатым, словно он редко им пользовался. — Вода... те... плая... Он сделал паузу, облизнул пересохшие губы. Его брови сошлись на переносице в гримасе усилия. — Ел... — продолжил он, рубя фразы на куски. — Ка... шу... Б-белую... — Рис, — подсказал Хосок с ленивой усмешкой, глядя на Чонгука. — Он ел рис. Дальше. Тэхен кивнул, соглашаясь с поправкой, но не смея поднять глаз. — П-пол... — он сделал неопределенный жест рукой в сторону коридора, имитируя движение тряпкой. — М-мыл... гряз... но... было... Ч-чис... то... теперь... Каждое слово давалось ему с боем. Он не говорил предложениями, он нанизывал факты на нитку, как бусины, стараясь не потерять нить смысла. — И... — он запнулся, и его взгляд на секунду стал расфокусированным, словно он пытался вспомнить название предмета. — С-смот... рел... ящик... — Телевизор, — снова перевел Хосок, явно забавляясь. — Что смотрел? Помнишь? Тэхен нахмурился. Он пытался вызвать образ в памяти. — Лю... ди... — прошептал он. — Б-бега... ют... Кри... чат... — Какое-то шоу, — пояснил Хосок, пожимая плечами. — Я оставил телик включенным, чтобы ему не скучно было. Видишь? Память работает. Последовательность действий сохранена. Просто речевой аппарат... заржавел. Хосок говорил о нем в третьем лице, как о сломанной технике, прямо в его присутствии. Тэхен стоял, не шелохнувшись, впитывая каждое слово, каждое интонацию пренебрежения. — Мылся, ел, мыл пол, смотрел телевизор, — повторил Чонгук, глядя на Тэхена. — День сурка. — День идеальной прислуги, — поправил Хосок. — Никаких лишних мыслей, никаких желаний. Только функции. Разве не мечта? Чонгук посмотрел в глаза Тэхену — на тот короткий миг, когда омега осмелился поднять взгляд. В этих глазах не было пустоты "функции". Там была бездна усталости и немой вопрос: "Когда это закончится?". Хосок, подогретый вниманием Чонгука и, видимо, алкоголем, решил продолжить демонстрацию «дефектов» своей игрушки. — Но самое интересное не в том, как он говорит, — заговорщицким тоном произнес он, наклоняясь ближе к Чонгуку. — А в том, как он пишет. Точнее... как он не пишет. Хосок фыркнул, словно вспомнил что-то невероятно глупое. — Я как-то решил проверить. Думаю, ладно, язык не ворочается, бывает. Но руки-то целы! Дал ему ручку, блокнот. Говорю: «Напиши, что тебе нужно купить». И знаешь что? Ни-че-го. Ноль. Он изобразил пальцами ноль в воздухе. — Он берет ручку, как первоклассник, который первый раз её видит. Пытается что-то вывести, а выходят каракули. Реально, как курица лапой. Линии дрожат, буквы пляшут, половина зеркально перевернута. Он даже имя свое написать не смог с первого раза. Представляешь? Забыл, как выглядят буквы. Чтобы не быть голословным, Хосок решил устроить наглядный эксперимент. Он пошарил рукой по журнальному столику, выудил оттуда смятый лист бумаги и дешевую шариковую ручку. — Тэхен, иди сюда. Омега, который всё это время стоял на коленях неподвижно, как мебель, вздрогнул и сделал шаг вперед. — Ближе подойди, — Хосок указал пальцем на пол у своих ног. Унизительный жест, но Тэхен выполнил его безропотно. — На, — Хосок сунул ему в руки листок и ручку. — Напиши свое имя. Покажи Чонгуку, как ты умеешь. Тэхен взял ручку. Его пальцы, тонкие и бледные, обхватили пластиковый корпус с такой силой, что костяшки побелели. Он положил лист на низкий столик перед собой и замер. Секунды тянулись в тишине. Тэхен смотрел на белый лист так, словно это была пропасть, в которую ему нужно прыгнуть. Ручка висела в воздухе, подрагивая. Он помнил, что у него есть имя. Он слышал его тысячу раз. Но как перенести этот звук на бумагу? Какие символы нужны? В голове был туман. — Ну? — нетерпеливо подтолкнул его Хосок, пихнув носком ботинка в бедро. — Чего завис? Я же показывал тебе вчера. Давай, вспоминай. «Т». Палочка и перекладина. Тэхен сжался, но рука не двигалась. Он не мог вспомнить. Визуальный образ букв рассыпался на фрагменты. Хосок цокнул языком, изображая раздражение учителя, которому достался бестолковый ученик. Он наклонился, перехватил руку Тэхена своей широкой ладонью и с силой прижал её к бумаге. — Смотри сюда. «Т». Он грубо потянул руку Тэхена, выводя неровную вертикальную линию, а затем горизонтальную сверху. — Видишь? Теперь сам. Дальше. «Э». Хосок отпустил его руку. Тэхен, тяжело дыша, попытался продолжить. Его рука двигалась рывками, с мучительным усилием, словно продиралась сквозь невидимое сопротивление. Он вывел что-то похожее на «э», но буква завалилась набок, став похожей на перевернутую «с». Потом была «х». Тэхен начертил крестик, но линии не сошлись, и получилось что-то вроде сломанной ветки. И тут он споткнулся. Последние буквы. «э» и «н». В голове была пустота. Он помнил звук, но форма... форма исчезла. Он замер, рука дрожала над бумагой. Потом, в отчаянной попытке закончить пытку, он вывел кривой кружок и палочку рядом. Получилось «о» и «i». «Т э х о i» Тэхен отдернул руку, словно обжегшись, и опустил голову, пряча лицо. Стыд жег его изнутри. Он не мог написать даже собственное имя. Хосок расхохотался, тыча пальцем в кривые каракули. — Ну, что я говорил? «Тэхои»! Кто такой Тэхои? Ты китаец теперь? — он потрепал Тэхена по волосам, как пса. — Видишь, Чонгук? Полная аграфия. Связь между мозгом и рукой оборвана. Он может нарисовать круг или квадрат, но буквы для него — это иероглифы инопланетян. Чонгук смотрел на лист с жалкими, пляшущими буквами. Это было доказательство полного распада личности во внешнем мире. Человек без имени, без голоса, без почерка. Идеальный призрак. — Зато подпись под протоколом он тоже не поставит, — цинично заметил Чонгук, но его взгляд, устремленный на сгорбленную спину Тэхена, был мрачным. Тэхен сидел на ковре, плотно прижавшись спиной к ножке дивана, словно эта мебель могла стать щитом от мира альф над его головой. Пол был холодным даже сквозь толстый ворс, но он не смел сдвинуться — любое движение могло привлечь внимание, а внимание всегда заканчивалось чем-то болезненным или унизительным. Его пальцы, холодные и слегка дрожащие, крепко вцепились в мягкие, тонкие носки, которые были ему велики и сползали на пятки. Он теребил их, как будто это было единственное, что удерживало его от полного распада. Это монотонное движение помогало сосредоточиться, отгородиться от реальности, уйти в себя. Голоса альф плыли над ним, густые и уверенные, как дым от их сигарет. Они говорили долго — часами, казалось, — и Тэхен ловил только обрывки. Слова сыпались градом: «контракт», «чистка», «поставка», «риск». Многие из них были ему незнакомы, словно чужой язык. Что такое «контракт»? Он слышал это раньше, но смысл ускользал, растворяясь в тумане головы. «Риск» — это, наверное, боль? Или бегство? Тэхен просто кивал в ответ на команды, но сейчас его не трогали, и он был благодарен за это невидимость. Воздух в подвале стал удушливым. Запах алкоголя — тяжелый, сладковатый, с ноткой жженого дерева — смешивался с едким табачным дымом, который клубился пластами под потолком, оседая на коже и в легких. Тэхен кашлянул тихо, прикрыв рот рукавом свитера, но альфы не заметили. Они смеялись над чем-то, звенели стаканами, и этот звук резал уши, как нож по стеклу. Тэхен зажмурился, пытаясь представить себя где-то в другом месте — может, в теплой комнате с окном, где падает снег, как снаружи. Но образы не держались, расплываясь от усталости. Прошло время — сколько, он не знал. Может, полчаса, может, больше. Хосок вдруг встал, его шаги прогрохотали по бетону. Послышался лязг дверцы холодильника наверху, шорох фольги. Альфа вернулся, неся поднос. Тэхен уловил запах — свежий хлеб, сыр, что-то мясное. Желудок болезненно сжался; он не ел с утра, но просить не смел. — Закусим по-человечески, — провозгласил Хосок, ставя поднос на столик с громким стуком. — Нельзя же одним виски живиться, а, Чон? Чонгук что-то буркнул в ответ, и они продолжили разговор, теперь тише, пережевывая звуки. Тэхен не поднимал головы, уставившись в свои носки. Мир свелся к серому ковру и собственным пальцам. Вдруг тяжелая ладонь опустилась на его макушку. Резко, но не больно. Хосок взъерошил волосы, как шерсть щенка. Тэхен дернулся от прикосновения, плечи рефлекторно сжались, но он не отпрянул. Только дыхание сбилось, стало поверхностным, рваным. Он замер, ожидая следующего движения, следующего приказа. — Эй, не спи, — голос альфы был почти ласковым, но с подтекстом приказа. — Держи угощение. Ты же голодный, как волк. Перед его лицом появилась рука. Хосок держал небольшой кусок хлеба с чем-то светлым сверху — сыр, может, соус, — и тонкой полоской мяса. Запах ударил в нос сразу: жирный, солоноватый, живой. Желудок болезненно сжался. — На, — бросил Хосок, почти не глядя на него. Тэхен не потянулся сразу. Секунда ушла на то, чтобы разрешить себе движение. Потом он медленно поднял руку, всё ещё не поднимая взгляда, и взял брускеу кончиками пальцев, осторожно, как будто она могла исчезнуть или оказаться ловушкой. Он поднес ее ближе, задержался. Понюхал. Едва заметно. Пальцы чуть сжались, проверяя текстуру. Мягкое. Тёплое. Не опасное. Он открыл рот и сделал маленький укус, почти не касаясь зубами. Осторожно, словно пробовал что-то неизвестное. Замер. Жевать начал не сразу. Сначала просто держал во рту, будто прислушивался к вкусу, к реакции тела. Потом — медленно, с паузами, аккуратно, стараясь не издавать ни звука. Челюсть двигалась почти незаметно, как у человека, который давно привык есть тихо. Крошки он ловил губами, не давая им упасть. Язык коротко прошёлся по внутренней стороне щеки, собирая остатки. Он проглотил. И почти сразу сделал следующий укус — уже чуть быстрее, но всё ещё с той же осторожностью, как будто боялся, что еду могут отобрать в любой момент. Пальцы сжались сильнее. Он ел маленькими кусками, но не растягивал — в этом была странная смесь голода и сдержанности. Не жадность. Контроль. Голова оставалась опущенной. Взгляд — всё там же, в ковре. Только дыхание стало глубже. Тэхен доел, задержал пустые пальцы в воздухе на долю секунды, словно не до конца верил, что оно закончилось, и только потом опустил руку обратно на колени, снова вцепившись в ткань носков. Мир снова сузился. Но внутри стало чуть теплее Хосок наблюдал, усмехаясь сверху вниз. — Ну как, зашло? — спросил он, снова трепля Тэхена по голове, как послушного пса. — Молодец, доел все. Хороший омега, не привередничает. Тэхен кивнул, не поднимая глаз. Он был «хорошим», потому что ел, что дают. Потому что молчал. Потому что выживал. Альфы вернулись к разговору, забыв о нем, и Тэхен снова уткнулся в свои носки, чувствуя себя тенью в их мире — видимой, но несущественной. Тэхен продолжал методично поглощать бутерброды, которые Хосок подкладывал ему в руку, словно подкармливал птицу. Тэхен жевал, глядя в одну точку. Это было его убежище — монотонность жевания заглушала тревогу. Вдруг его слух выхватил из потока чужих слов фразу, от которой по спине пробежал холодок, хотя он даже не понял её смысла до конца. Интонация. В голосе Хосока зазвенело предвкушение финала какого-то грандиозного шоу. — Гуки, — Хосок отставил стакан, его глаза блестели. — И напоследок... самый главный сюрприз. Вишенка на торте. Я его специально приберег под конец, чтобы добить тебя окончательно. Чонгук демонстративно закатил глаза, выпуская струю дыма в потолок. Его поза выражала утомление человека, которого заставляют смотреть плохой фокус в третий раз подряд. — Что еще, Хосок? — лениво спросил он, стряхивая пепел. — Он умеет жонглировать? Или у него хвост растет? Я уже ничему не удивлюсь в твоем паноптикуме. Хосок улыбнулся — той самой улыбкой, от которой становилось неуютно даже бывалым головорезам. Он наклонился к Чонгуку, вторгаясь в его личное пространство, и понизил голос до интимного, липкого шепота, предназначенного только для двоих. — Тебе целка досталась, Гук. Нераспечатанный. Я проверял. Время для Чонгука на долю секунды остановилось. Он не изменился в лице — ни один мускул не дрогнул на его маске безразличия. Но внутри, где-то в районе солнечного сплетения, тугой узел напряжения вдруг распустился горячей, тягучей волной. Девственник. В этом мире, где всё продавалось, перепродавалось и использовалось по десять раз, найти что-то чистое было так же нереально, как найти снег в аду. Омега с такой внешностью, с таким сомнительным прошлым — и нетронутый? Это было не просто везение. Это был джекпот. Чонгук медленно перевел взгляд на Тэхена. Тот сидел, ничего не подозревая, слизывая с пальца капельку масла. Теперь этот жест казался Чонгуку не жалким, а провокационно невинным. Невинность, забитость, страх — этот коктейль всегда будоражил его кровь сильнее любого афродизиака. Он любил ломать барьеры, но еще больше он любил быть первым, кто эти барьеры перешагнет. — А сам что? — спросил Чонгук ровным голосом, глядя на Хосока сквозь дым. — Решил поиграть в благородство? Или у тебя совесть проснулась? Почему не воспользовался правом первооткрывателя? Хосок скривился, словно съел лимон. Его лицо выражало искреннее отвращение. — Фу, нет. Увольте. Терпеть не могу целок, — он махнул рукой, словно отгоняя муху. — С ними мороки больше, чем удовольствия. Кричат, зажимаются, плачут. Всему учить надо, как бревна. Мне нравится, когда омега знает, что делать, и отрабатывает хлеб. А возиться с «первым разом», вытирать сопли... Не мое. Я хирург, а не воспитатель детского сада. Он снова наполнил свой стакан. — Так что это твой профиль, Гуки. Ты у нас любитель... — он хмыкнул, подбирая слово, — ...эксклюзива и тонкой душевной организации. Чонгук едва заметно улыбнулся уголком губ. Хосок был идиотом, если считал девственность "морокой". Для Чонгука это был чистый холст. Возможность написать свою картину, оставить свои метки там, где не было ничьих следов. Власть. Абсолютная власть над телом, которое не знает никого другого. Он снова посмотрел на Тэхена. Мысль о том, что через час или два этот парень будет принадлежать ему — полностью, впервые, без остатка — разлилась по венам сладким ядом. Сегодняшняя ночь обещала быть не просто сделкой. Это будет инициация. Первая "брачная ночь" для омеги, который даже не может сказать "нет". И от этого осознания у Чонгука перехватило дыхание.