Холод твоего мира — тепло моей души

"Я боялась радоваться. Вдруг это ошибка? Вдруг я придумала себе чудо, которого нет?"

Они шли молча. Дождь моросил, но уже не так сильно, как утром. Воздух был сырым и холодным, капли стекали за шиворот, но Чонгук почти не чувствовал этого. Всё его внимание было приковано к широкой спине Тэхёна, идущего впереди, а тот даже и не думал оборачиваться или замедлить шаг. Он просто шёл, и Чонгук послушно следовал за ним, как нашкодивший щенок за хозяином. Они подошли к дому. Тэхён открыл дверь, пропустил Чонгука внутрь, затем закрыл за ними. Щелчок замка прозвучал слишком громко. В доме было тепло. На кухне тихо гудел чайник — Тэхён, видимо, поставил его перед уходом. В гостиной горел торшер, создавая уютный полумрак. Всё дышало покоем. Кроме Чонгука. Он стоял посреди прихожей, не зная, куда деть руки, и чувствовал себя чужим в собственном доме. — Раздевайся, — голос Тэхёна прозвучал глухо. — И в ванну иди, согрейся. — Тэ... Тэхён скинул мокрую куртку, повесил на крючок и, даже не взглянув на Чонгука, скрылся в спальне. Чонгук постоял минуту, глотая ком в горле, потом стянул с себя сырую одежду и поплёлся в ванную. Набрал горячую воду, которая уже ждала его, и забрался в неё, чувствуя, как тепло постепенно пробирается под кожу, смывая холод и грязь. Он сидел в воде, прижав колени к груди, и пытался унять дрожь, которая никак не проходила. Хотя, может, это была уже не дрожь от холода. Что его ждёт? Что скажет Тэхён? Будет кричать? Молчать? И то, и другое пугало одинаково. Он просидел в воде, пока она не начала остывать. Вылез, кое-как вытерся, замотался в полотенце и долго смотрел на своё отражение в зеркале. Глаза красные, губы дрожат, вид такой жалкий, что самому противно. — Соберись, — прошептал он себе. — Ты же омега вожацкого сына. "Который сейчас сидел и ждал его." — Эта мысль навела ещё больше страха, чем уверенности. Он вышел из ванной и на ватных ногах направился в спальню. Дверь была приоткрыта. Чонгук толкнул её и замер на пороге. Тэхён сидел на краю кровати. Он уже переоделся — в домашние штаны, серые, мягкие, сидящие низко на бёдрах. И всё. Сверху ничего не было. Грудь, плечи, руки — всё это Чонгук видел тысячу раз, но сейчас, после этого дня, после всего пережитого... У Чонгука перехватило дыхание. Даже спустя год совместной жизни Тэхён действовал на него так же. Широкие плечи, рельеф мышц, играющих под кожей при каждом движении, тёмные волосы с редкими белыми внутри — ещё влажные, видимо, тоже успел ополоснуться, — падающие на лоб. Чонгук смотрел и не мог отвести взгляд — сердце колотилось где-то в горле, и это было не только от страха. Тэхён поднял на него глаза. Взгляд скользнул по лицу, по мокрым волосам, по полотенцу, которое Чонгук судорожно сжимал на бёдрах. — Сядь. Голос низкий, уставший. Чонгук послушно подошёл и сел на край кровати, на максимальном расстоянии от Тэхёна. Полотенце сползло, открывая колени, но от переживания он этого даже не заметил. Тишина. Тягучая, липкая, заполняющая комнату до краёв. — Ты соврал мне, — наконец сказал Тэхён. Голос его был ровным, без эмоций. И это звучало намного страшнее любого крика. Чонгук дёрнулся, хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Он опустил голову, уставился в пол, чувствуя, как горит лицо. — Ты соврал мне, — повторил Тэхён. — Глядя в глаза. Я спросил тебя несколько раз. Не один. Не два. Несколько раз. Каждое слово падало в тишину, как камень в воду. Чонгук сжимал край полотенца так, что побелели костяшки. — С каких пор ты начал мне врать? — спросил Тэхён, а голос его стал жёстче. Чонгук вздрогнул, открыл рот, чтобы ответить, но Тэхён резко перебил: — Смотри мне в глаза, когда разговариваешь. Чонгук поднял голову, встретился с тяжёлым взглядом. В глазах Тэхёна не было злости — там была боль. И это было в сто раз хуже. — С каких пор, — тихо, но внятно повторил Тэхён, — ты начал решать вопросы один? Не сказав мне? Не посоветовавшись? Чонгук сглотнул. В горле пересохло. — Тэ, я... — Я не лезу в твои омежьи дела, — перебил Тэхён. Голос его звучал ровно, но Чонгук чувствовал, сколько усилий стоит это спокойствие. — В твои ткани, нитки, вышивки, в ваши посиделки. Никогда не лез. Потому что это твоё. Твоя жизнь, твои увлечения, твои друзья. Он сделал паузу, сжимая кулаки. — Но речь сейчас шла совсем не о тканях и не о прочей херне. Речь шла о границе. О жизни и смерти, и ты, блять, решил это один. Чонгук молчал. Что он мог сказать? Тэхён был прав. Во всём прав. — Мне доложили, — сказал Тэхён, и в голосе его впервые прорезалась горечь. — Патруль заметил движение на северном склоне. Кто-то быстро и скрыто уходил от границы, они не успели перехватить — вы уже скрылись в овраге, но ваши следы остались. Чонгук побелел. — Я шёл по следам и молился, чтобы это оказались не вы. А потом следы привели к дому Инёна. — Тэ... — Дай договорить. — Тэхён поднял руку, и этот жест получился резче, чем он хотел. Он выдохнул через нос и продолжил уже тише. Злость клокотала где-то в горле, но он её проглатывал. По глотку было видно — как ходит кадык, как напряжены желваки. Чонгук смотрел на него и чувствовал, как слёзы текут по щекам. Он даже не пытался их вытереть. — Прости, — прошептал он. — Прости меня, Тэ. Я не хотел тебя обманывать. Я просто... я боялся. — Чего ты боялся? — Тэхён резко повернулся к нему. — Что ты запретишь. — Чонгук всхлипнул. — Что скажешь: «Нет, нельзя, опасно». А Инён... Я не мог сидеть и смотреть. И ещё... я боялся, что тебя накажут. Если бы кто-то узнал раньше тебя, если бы старейшинам доложили, что твой омега нарушил закон. Тэхён усмехнулся — совсем горько, без капли веселья. — Мне и так сделают выговор, — сказал он. Чонгук замер. — Что? — Ты слышал. — Тэхён покачал головой. — Патруль доложил мне. Напрямую, только мне. Чонгук выдохнул — слишком быстро, слишком заметно. Тэхён сидел рядом, локти на коленях, и этот выдох не пропустил. — Не радуйся, — тихо сказал он, и в голосе прорезалась сталь. — Доложили мне. Не отцу, не совету, и теперь это моя головная боль. Он говорил ровно, почти спокойно, но Чонгук чувствовал — это спокойствие держится на зубах. Рядом, на расстоянии вытянутой руки, Тэхён казался ещё страшнее, чем если бы метался по комнате. Он сидел неподвижно, сцепив пальцы в замок, и смотрел перед собой. — Никто не знает, — продолжил Тэхён. — Пока. Ни одна живая душа за пределами моего патруля. Я могу сделать вид, что ничего не было. Могу прикрыть вас всех. Он замолчал. Чонгук видел, как ходят желваки под кожей. — А могу доложить. — Голос Тэхёна упал до шёпота. — И тогда вас всех вызовут на совет. И я ничего не смогу сделать. Потому что закон равен для всех. Чонгук побелел. — Ты... не сделаешь этого, — прошептал он. Тэхён медленно повернул голову. Посмотрел на него — в упор, тяжело, не отводя глаз. Они сидели так близко, что Чонгук чувствовал жар его тела. И от этого взгляда вблизи становилось только хуже. — Не сделаю, — сказал Тэхён. И в этом «не сделаю» не было облегчения. Была усталость, злость и горечь. Он провёл рукой по лицу — устало, тяжело. Потом убрал ладонь и снова посмотрел на Чонгука. — Но факт остаётся фактом, Чонгук. — Он впервые за весь разговор назвал его по имени. — Ты пошёл на границу. Ты нарушил закон. Ты врал мне в глаза, и теперь всё это — на мне. Чонгук сглотнул. Горло пересохло. — Я не хотел, чтобы у тебя были проблемы... — Знаю, но если бы кто-то узнал раньше меня. Если бы тебя поймали чужие альфы, а не мой патруль. Если бы старейшинам доложили первым. Ты понимаешь, чем это пахнет? Чонгук молчал, боясь дышать. — Меня бы не просто наказали. Меня бы отстранили от патрулей. Лишили бы доверия отца. Сказали бы, что я не справляюсь. — Прости, — прошептал Чонгук. — Прости, прости меня, прости... — Никто тебя не накажет, — перебил Тэхён, и голос его стал тише. — Потому что я сказал патрулю: «Я разберусь». Потому что я поручился за тебя, даже не спросив, зачем ты туда попёрся. Он замолчал. Сжал челюсть. Чонгук видел, как напряглись мышцы на шее — рядом, совсем рядом. — Ты хоть представляешь, — тихо сказал Тэхён, и в голосе впервые прорвалось что-то живое, злое, — что я чувствовал, когда мне доложили? Когда я понял, что это был ты? Что ты врал мне всё это время, сидя вот так же рядом, глядя в глаза? Чонгук всхлипнул. — Тэ, прости... — Хватит извиняться. Я не для того тебе это говорю, чтобы ты плакал. А для того, чтобы ты понял. — Что понял? — Что вместе мы сильнее, чем по отдельности. Что если ты будешь молчать и решать всё сам — мы оба проиграем. А если будешь говорить — мы придумаем, как сделать правильно. Он отвернулся, уставился в стену. Сидел неподвижно, только пальцы сжимались и разжимались. — Я теперь буду спать вполуха, — сказал он в пустоту. — И проверять, не врёшь ли ты снова. Он повернулся к Чонгуку. Их лица были так близко, что Чонгук видел всё: и горечь, и злость, и боль, и то, как Тэхён давит в себе желание сорваться. Чонгук заплакал… Заплакал так горько, он просто не смог больше смотреть в эти глаза, в которых было столько разочарования. — Я не хотел... Я правда... Я... — Чонгук. — Тэхён взял его за руку. Не притянул к себе, не обнял. Просто сжал пальцы — крепко, почти больно. — Я знаю, что не хотел. Но знай: если ты когда-нибудь соврёшь мне снова — не важно, ради чего... Он запнулся. Сглотнул. — Я просто перестану в тебя верить. И тогда мы оба потеряем всё. Он отпустил руку. Откинулся на стену, закрыв глаза. Чонгук смотрел на него, вытирал щёки тыльной стороной ладони, но слёзы всё равно текли. Он чувствовал себя маленьким. Глупым. Предателем. И от того, что Тэхён не кричал, не ушёл, не ударил, — было только хуже. — Тэ, — позвал он тихо. Голос совсем сел. Тэхён не открыл глаз. — Тэхён, пожалуйста... — Я слышу тебя, — наконец ответил Тэхён. — Я всегда тебя слышу. Чонгук закусил губу. Посидел ещё минуту, потом осторожно, очень осторожно подвинулся ближе, коснулся пальцами его локтя. Тэхён не отдёрнулся. Но и не ответил. — Ты злишься, — прошептал Чонгук. — Злюсь, — согласился Тэхён, не открывая глаз. — Очень. — Очень. Чонгук всхлипнул снова, но быстро зажал рот ладонью. Повисла тишина. Такая густая, что можно было резать ножом. За окном тихо шуршала листва — ветер играл с ветками, и этот спокойный, живой звук казался почти издевательским на фоне того, что творилось внутри комнаты. Тэхён вздохнул. Глубоко, с надрывом. А потом — не открывая глаз — одним ловким движением подхватил Чонгука, потянул, пересадил к себе на колени. Чонгук охнул от неожиданности, вцепился в его плечи, оказавшись вдруг совсем близко — лицом к лицу, грудью к груди. Тэхён наконец открыл глаза. Посмотрел на него снизу вверх — устало, тяжело, но уже не так холодно. — Иди сюда, — сказал он тихо. И сам притянул Чонгука ближе. Чонгук не заставил себя просить дважды. Он обхватил Тэхёна за шею, прижался всем телом, уткнулся лицом в его плечо — горячее, пахнущее потом, ветром и дымом — и снова разрыдался уже в полную силу, не сдерживаясь, не закрывая рта. — Я дурак, — выдохнул он в кожу. — Я дурак, Тэ, я такой дурак... — Дурак, — согласился Тэхён и крепко обнял его одной рукой за талию, другой — по спине. Прижал так, что Чонгук услышал, как бьётся его сердце — часто, гулко. — Дурак. Чонгук рыдал, вздрагивал всем телом, а Тэхён просто держал его. Гладил по спине — медленно, тяжело, сил на злость уже не осталось, осталась только усталость и какая-то глубокая, вымотанная нежность. — Перестань плакать, — сказал Тэхён не строго, скорее устало-просяще. — Я не могу на это смотреть. — Я не могу перестать, — всхлипнул Чонгук. — Можешь. Ты сильный. — Я слабый. — Ты ходил на границу, чтобы спасти чужого омегу, зная, что тебя могут поймать. — Тэхён погладил его по затылку. — Это не слабость. Это тупость. Чонгук всхлипнул и почти засмеялся сквозь слёзы — от неожиданности. — Ты... ты только что назвал меня тупым? — Да. — Тэхён чуть отстранился, заглянул в лицо. — Ты тупой, Чонгук. Потому что не сказал мне. Потому что решил, что я запрещу. Потому что думал, что твоя ложь меня защитит. Это всё — тупо, но я всё равно люблю тебя идиот. Чонгук шмыгнул носом. — Ты тоже меня любишь, да? — спросил Тэхён, и в голосе вдруг проскользнула такая детская, неуверенная интонация, что сердце у Чонгука сжалось. — Очень, — выдохнул он. — Очень-очень люблю... Прости... — На «прости» мы уже всё. — Тэхён вытер большим пальцем слезу с его щеки. — Давай на «больше так не буду». Чонгук шмыгнул снова. — Больше так не буду. — Не будешь врать? — Не буду врать. — Смотреть в глаза и врать? Чонгук зажмурился. — Не буду. Честно. Тэ, я правда... я лучше умру, чем увижу твои такие глаза ещё раз. — Не надо умирать. — Тэхён притянул его обратно, усадил удобнее на коленях, прижал лицом к своей шее. — Надо говорить. Понял? Говорить мне. Всё. Даже если думаешь, что я расстроюсь. Даже если думаешь, что запрещу. Потому что когда ты молчишь — я чувствую себя слепым. А я не хочу быть слепым с тем, что связано с тобой. Чонгук кивнул, уткнувшись ему в плечо. Втянул носом его запах. — Хорошо, — прошептал он. — Я буду говорить. — Обещаешь? — Обещаю. Тэхён шумно вздохнул, и Чонгук почувствовал, как из него выходит напряжение — не всё, но хотя бы та первая, самая острая волна злости. — Ладно, — сказал Тэхён устало. — Ложись спать. Уже поздно. — А ты? — А я посижу ещё. Чонгук поднял голову, посмотрел на него испуганно. — Ты уйдёшь? — Куда я уйду? — Тэхён усмехнулся — на этот раз чуть теплее, хотя горечь ещё не растворилась до конца. — Я здесь живу. С тобой. — Тогда ложись со мной. — Чонгук... — Пожалуйста. — Чонгук взял его за руку обеими ладонями. — Я не засну один. Пожалуйста, Тэхён. Тэхён посмотрел на него. Устало. Вымотанно. И в этом взгляде наконец-то начала проступать не только злость и боль, но и что-то тёплое, родное... — Ладно, — сказал он. — Идём. Он легко поднялся, не отпуская Чонгука, — так и понёс его на руках, усадил на постель. Тэхён лёг на спину, уставился в потолок. Чонгук накрылся одеялом и осторожно, спрашивая разрешения каждым движением, прижался к его боку — к голой, горячей коже. Тэхён не отодвинулся. Немного подумав, он всё-таки обнял Чонгука — устало, тяжело, но крепко. Прижал к себе, уткнулся носом в макушку. — Спи, родной, — сказал он глухо. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. Родной. После всего. После того, как он врал ему в глаза несколько раз. После того, как Тэхён сдерживал свою злость так, что желваки ходили ходуном. После того, как в его глазах была такая боль, что Чонгук готов был провалиться сквозь землю. И сейчас, когда Тэхён лежал рядом, голый по пояс, всё ещё напряжённый, всё ещё не до конца остывший, — он назвал его родным. Чонгук почувствовал, как к горлу подступает новый ком. Он думал, что уже выплакал всё. Думал, что слёз не осталось. Но от этого одного слова — тихого, хриплого, произнесённого сквозь усталость и ещё не остывшую горечь — глаза защипало с новой силой. Потому что Чонгук вдруг понял это всем телом, каждой клеткой. Тэхён был разочарован. Сильно. Глубже, чем Чонгук мог себе представить. Не просто зол — разочарован, но даже с этим разочарованием, даже с болью, которая ещё не зажила, даже с огорчением, которое Чонгук видел в каждой морщинке вокруг его глаз, — Тэхён всё равно обнял его. Не оттолкнул. Не ушёл спать на диван. Не сказал оставить его в покое. Он назвал его родным... Тэхён взял на себя его ошибку. Не перекладывал, не упрекал. Просто принял как факт: «ты мой, значит, твои проблемы — мои проблемы». Даже те, которые Чонгук сам создал своей глупостью. Даже ту ложь, которую Тэхён ненавидел больше всего на свете. Чонгук прижался ближе, пряча лицо в изгибе плеча Тэхёна — туда, где тот не увидел бы новых слёз, которые снова покатились по щекам. Стыдно было. За себя. За свою глупость. Он зажмурился, втянул носом знакомый запах — горьковатый, свой, единственный. И попытался уснуть. Не сразу получилось. Но под тяжестью руки Тэхёна, под его ровное дыхание, под шелест листвы за окном — слёзы постепенно высохли, дыхание выровнялось, и Чонгук всё-таки провалился в сон с тёплым, надёжным телом рядом. И этого было достаточно. *** Чонгук проснулся от того, что Тэхёна не было рядом. Одеяло с его стороны было холодным, и от этого хотелось расплакаться. Потерев ещё сонные глаза, Чонгук сел на кровати, прислушиваясь. Из кухни доносились голоса — Тэхён с кем-то разговаривал. Чонгук накинул лёгкий шёлковый халат, который подарил ему Тэхён. Халат был красивым, но коротковатым — заканчивался чуть выше колен, открывая ноги. Чонгук не придал этому значения — дома же, свои. Он на цыпочках подошёл к двери. — ...не нравится мне это, — голос Тэхёна звучал раздражённо. — Инийцы могли бы прислать кого-то к нам. На кой чёрт нам идти к ним? — Затем, что это их условие, — ответил Юнги спокойно. — Они хотят видеть, что мы готовы к диалогу. Так сказать, первый шаг за нами. — Первый шаг? — Тэхён фыркнул. — Это наш омега носит под сердцем их ребёнка. Какой ещё первый шаг? — Вожак дал добро, старейшины тоже собираются. Мы идём большой делегацией. — Юнги звякнул кружкой. — Большой? — Тэхён усмехнулся. — Сколько нас? — Вожак, его правая рука, четверо старейшин, мы с тобой, Хосок и десяток альф для охраны. — Юнги говорил буднично, перечисляя, будто список покупок озвучивал. — Инийцы тоже приведут своих. Короче, будет официально. — Официально, — повторил Тэхён с горечью. — Впервые за двадцать лет — официальные переговоры. И всё из-за того, что какой-то инийский альфа не уследил за своим членом. — Или уследил, но слишком хорошо, — хмыкнул Хосок, сидевший на подоконнике. — А кто остаётся в поселении? — спросил Тэхён, поворачиваясь к Юнги. — Из альф? — Половина патруля, примерно человек пятнадцать. — Этого мало. — Больше не можем. — Юнги покачал головой. — Основные силы уходят с нами. Если инийцы задумали что-то, нам нужно прикрытие. Тэхён задумался, потом твёрдо сказал: — Нужно, чтобы у каждого дома, где живут омеги, был дежурный. Чтобы они знали: если что-то случится — защищать омег любой ценой. — Уже распорядился, — кивнул Юнги. — Хорошо. — Тэхён провёл рукой по лицу. — Твой Чимин будет в бешенстве, — подал голос Хосок. — Придётся ему смириться. — Юнги вздохнул. — Я не возьму его туда, даже если он будет умолять. Он помолчал, потом посмотрел на Тэхёна в упор. — А ты? Ты Чонгука тоже не возьмёшь? Тэхён сразу стал хмурым. Лицо его затвердело, желваки заходили на скулах. — Чонгук со мной туда не пойдёт, — сказал он жёстко, чеканя каждое слово. — Даже разговора об этом быть не может. — Он будет проситься, — заметил Хосок. — Это не обсуждается. — Процедил Тэхён. — Понял, бро, понял, не кипятись. Только держи его, чтобы они с Чимином вдвоём опять чего не удумали. — Хосок, — раздражённо от Тэхёна. Чонгук за дверью закусил губу, прикрывая рот рукой, и случайно задел косяк. Раздался тихий стук. На кухне резко стало тихо. — Заходи уже, — позвал Тэхён. Голос его звучал устало. — Не подслушивай. Чонгук толкнул дверь и вошёл. И замер. Потому что взгляд Тэхёна, скользнув по его лицу, опустился ниже — на халат, на голые ноги, на то, как край шёлка касается колен. Лицо Тэхёна изменилось мгновенно. Глаза потемнели, стали тяжёлыми, почти чёрными. Желваки на скулах заходили ещё сильнее. Он смотрел на Чонгука так, будто тот сделал что-то ужасное. Юнги и Хосок, проследив за взглядом Тэхёна, мгновенно отвернулись к окну. Быстрее, чем Чонгук успел моргнуть. Хосок даже присвистнул тихонько и уставился в стекло с таким видом, будто там происходило что-то невероятно интересное. Юнги просто закрыл глаза и покачал головой. — Чонгук, — голос Тэхёна прозвучал низко, с рычащими нотками. — Ты в чём? Чонгук только сейчас осознал, как выглядит. Лёгкий халат, распахнутый на груди, едва прикрывающий бёдра, голые ноги. Домашний вид, который дома-то и нормален, но при посторонних альфах... Кровь прилила к лицу. Чонгук втянул голову в плечи, чувствуя, как горят щёки и уши. — Я... я не подумал... — пролепетал он. — Быстро наверх, — перебил Тэхён. Голос его был спокойным, но от этого спокойствия мурашки побежали по коже. — Переоденься. — Да, — Чонгук развернулся и почти выбежал из кухни, взлетая по лестнице. Наверху, в спальне, он прислонился к двери, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле. Быстро стянул злополучный халат, натянул спортивные штаны и большую футболку Тэхёна. Посмотрел на себя в зеркало — нормально, прилично. Пару раз выдохнув, спустился вниз. На кухне его ждали. Тэхён сидел за столом, кружка с чаем стояла нетронутая. Юнги и Хосок уже вдвоём стояли у окна, делая вид, что обсуждают что-то очень важное. — Садись, — сказал Тэхён. Чонгук сел за стол, стараясь не встречаться с ним взглядом. Уткнулся в тарелку с кашей, но еда в рот не лезла. Какое-то время все молчали. Чонгук ковырял вилкой в тарелке и поглядывал на Тэхёна. — Тэ, — наконец выдавил он тихо. — М? — Я... я хочу тебя попросить. Тэхён поднял глаза. — О чём? Чонгук сглотнул. Пальцы теребили край футболки. — Только не ругайся... я знаю, что ты скажешь нет, но я... я не могу иначе. Он поднял на него глаза — влажные, умоляющие. — Возьми меня с собой. Пожалуйста. Тэхён молчал. Смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом медленно покачал головой. — Нет. — Тэ... — Послушай меня, — перебил Тэхён. Голос его был ровным, без злости, но твёрдым. — Там, куда мы идём, будут только альфы. Вожак, старейшины, охрана. Чужие альфы, которые нас ненавидят. Это не место для омег. Ни для одного. — Но я... — Я не собираюсь брать тебя в такое место, — продолжил Тэхён. — Даже если бы ты был самым сильным омегой в стае. Даже если бы умел драться. Там опасно, я не собираюсь рисковать. Чонгук всхлипнул. — Я не буду мешать... — Дело не в этом. — Тэхён покачал головой. — Дело в том, что если что-то пойдёт не так, я буду думать только о тебе. А мне нужно думать о вожаке, о старейшинах, о переговорах. Ты меня понимаешь? Чонгук молчал, слёзы текли по щекам. — Я не могу рисковать тобой, — добавил Тэхён жёстче. — И не буду. Даже если ты будешь просить. Даже если расплачешься. Ответ один — нет. — Но... — Посиди с Инёном. — Мне можно пойти? Тэхён кивнул. — Можно. Пока нас нет, лучше будьте все вместе, нам так будет спокойнее. Чонгук снова кивнул, шмыгая носом. Встал, собираясь уйти. Но на секунду задержался, глядя куда-то в сторону, и судорожно сглотнул, пытаясь справиться со слезами, которые всё никак не останавливались. Он вообще в последнее время слишком много плачет, сам не понимая почему. Тэхён посмотрел на него. На этого маленького омегу, который стоял сейчас перед ним — мокрые глазки, дрожащие губы, сжатые в кулаки руки. Который изо всех сил пытался быть сильным, но у него не получалось. Который так отчаянно хотел помочь другу, что готов был на всё. И Тэхён просто не выдержал. — Чонгук, — позвал он. Голос его вдруг стал тише, мягче. — Иди сюда. Чонгук поднял на него мокрые глаза, непонимающе моргая. Тэхён развёл руки, и Чонгук шагнул в объятия, уткнувшись лицом ему в грудь. — Прости, пожалуйста... я не знаю, почему постоянно плачу... Тэхён обнял его крепко, прижал к себе. Одной рукой придерживал за талию, второй гладил по затылку. Наклонился и поцеловал в лоб — коротко, но так, что Чонгуку показалось, будто весь мир остановился. Юнги и Хосок, которые всё это время стояли у окна, одновременно отвернулись. Быстро, молча, без единого слова. Хосок уставился в потолок, Юнги — в пол. Они знали Тэхёна много лет и прекрасно понимали, что сейчас произошло нечто редкое. То, что Тэхён позволял себе только наедине с Чонгуком. То, чего обычно не видел никто. Они уважали этот момент. Момент, который нельзя было называть слабостью, — потому что для Тэхёна это было не слабостью. Это было чем-то большим. — Мы быстро вернёмся, — тихо сказал Тэхён, почти в губы. — Хорошо? Чонгук кивнул, прижимаясь крепче. — А теперь иди, — Тэхён отпустил его, но руку убрал не сразу. — Оденься теплее. Чонгук вытер слёзы, кивнул и быстро вышел. Когда дверь закрылась, Хосок повернулся и присвистнул. — Никогда к этому не привыкну. — К чему? — спросил Тэхён, возвращаясь за стол. — К тому, что ты умеешь быть... — Хосок запнулся, подбирая слово. — Таким. Тэхён усмехнулся. — Тебе и не надо привыкать. Не с тобой же нежничаю. Юнги усмехнулся, посмотрев на закатившего глаза Хосока. — С альфами, что остаются, всё решили. Пятнадцать человек, усиленные посты, дежурные у каждого дома с омегами. Они будут вместе под присмотром. — сказал он, возвращаясь к разговору. — Хорошо, — кивнул Тэхён, снова становясь собранным и жёстким. — Тогда собираемся. Вожак не любит ждать. *** Чонгук так и не дошёл до Инёна. Он вышел из дома, прошёл несколько шагов по тропинке, и его накрыло. Тошнота подкатила к горлу внезапно, остро, заставляя согнуться пополам и вцепиться в ближайшее дерево. Он простоял так несколько минут, тяжело дыша, пока спазм не отпустил. — Чонгук? — раздалось громко откуда-то сбоку. Он поднял голову и увидел Чимина. Тот стоял у калитки своего дома с корзиной белья в руках и смотрел на него с беспокойством. — Ты чего такой бледный? — Всё нормально, — выдавил Чонгук, но голос его прозвучал слабо и неуверенно. Чимин поставил корзину на землю и подбежал ближе, вглядываясь в его лицо. — Нормально, говоришь? — Он коснулся ладонью лба Чонгука. — Ты горишь весь. Иди в дом, я сейчас приду. Чонгук хотел отказаться, сказать, что ему нужно к Инёну, но ноги сами понесли его за Чимином. В доме было тепло, пахло травами и чем-то сладким. Чимин усадил его на лавку у печи, сунул в руки кружку с водой и сел напротив, изучающе глядя. — Пей. Чонгук сделал глоток. Вода не лезла в горло, и он отставил кружку, чувствуя, как внутри снова поднимается тошнота. — Меня просто утром тошнит, — сказал он, пытаясь улыбнуться. — Это бывает. — Бывает, — медленно повторил Чимин. — Только тут не похоже на «просто тошнит». Ты... — он прищурился, присматриваясь. — Как давно это началось? Чонгук пожал плечами. — Сегодня утром. После того как Тэхён ушёл со всеми, я немного посидел, решил перекусить, но выблевал всё, что съел. — А до этого? — Чимин подался вперёд. — До этого ничего не было? Чонгук задумался. Теперь, когда его спросили, он вдруг понял, что да, была какая-то странная тяжесть внизу живота, тянущее чувство. Он списывал это на усталость, на переживания из-за инийцев, на всё что угодно. — Было, — признался он тихо. — И ещё... — он запнулся, чувствуя, как к горлу снова подступает ком. — Чимин, я... я постоянно плачу. По любому поводу. Тэхён посмотрит не так — и я уже реву. Утром, когда он уходил, я чуть снова не разрыдался, хотя до этого уже плакал. А пару дней назад... — он сглотнул, чувствуя, как глаза снова наполняются слезами. — Пару дней назад я увидел волчонка. Он просто игрался на крыльце своего дома — прыгал с одной ступеньки на другую, гонялся за собственным хвостом, а потом лёг на солнышке и зажмурился от удовольствия. Такой довольный, такой счастливый. Чонгук всхлипнул. — И я... я остановился и смотрел на него. Стоял посреди улицы и просто смотрел. А потом слёзы потекли сами. Ни с того ни с сего. Просто потому что он был такой маленький и беззаботный. Омеги проходили мимо, оглядывались, а я стоял и плакал, пока этот волчонок не ушёл в дом. Он всхлипнул уже громче, вытирая щёки тыльной стороной ладони. И от этого стало ещё обиднее — он же только что говорил об этом, и вот опять. — Я устал всё время, — продолжал он, чувствуя, как тело наливается свинцовой тяжестью. — Спать хочу постоянно, даже если ничего не делал. Встаю утром — и уже хочу обратно в постель. Грудь болит, понимаешь? Вот здесь, — он провёл рукой по груди, морщась от неприятного ощущения. — Такое чувство, будто они наливаются, тяжелеют. И пахнет всё... всё пахнет как-то иначе. Я не могу объяснить. То, что раньше нравилось, сейчас тошнит. А то, на что я раньше внимания не обращал... Я нюхал кору дерева, Чимин. Просто стоял и нюхал, потому что она вдруг стала пахнуть невероятно. И сам от себя офигел. Чимин слушал, не перебивая, и глаза его становились всё круглее. — А ещё... — Чонгук сглотнул, чувствуя, как лицо заливается краской. — Я не могу без Тэхёна. Я не то чтобы раньше мог, но сейчас... когда его нет рядом, мне физически плохо. Всё тело ноет, тянет, я места себе не нахожу. Сегодня утром, когда проснулся, а его нет... я чуть не завыл. По-настоящему. Как будто часть меня вырезали. Это нормально? Он замолчал, тяжело дыша, и посмотрел на Чимина. Тот сидел, приоткрыв рот, и смотрел на него с выражением, которое Чонгук никак не мог прочитать. — Чимин? — позвал он испуганно. — Со мной что-то серьёзное? Я заболел? Чимин моргнул. Потом медленно покачал головой. — Нет, — сказал он тихо. — Ты не заболел. — А что тогда? Почему мне всё время плохо? Почему я плачу из-за волчонка и нюхаю кору? — голос Чонгука сорвался на крик, потому что внутри снова всё сжалось, и он чувствовал, что сейчас разрыдается по-настоящему. — Чимин, я боюсь. У меня внутри всё болит, я не понимаю, что происходит, я... — Чонгук, — Чимин подался вперёд, взял его за руку. — Скажи мне... когда у тебя была последняя течка? Чонгук замер от неожиданности. — Что? При чём тут... — Ответь мне, — голос Чимина стал настойчивым. — Когда? — Ну... — Чонгук попытался вспомнить. — Месяц... почти два месяца назад. Я перестал следить, потому что они у меня всегда нерегулярные были, а последние полгода и вовсе... — он запнулся, чувствуя, как в голове начинает пульсировать какая-то мысль, слишком страшная, чтобы её додумать. — Чимин, зачем ты... Он не договорил. Потому что в этот момент накатило снова. На этот раз всё было иначе. Не тошнота, не слабость — что-то другое. Какая-то горячая волна поднялась откуда-то из самых недр, из того места, которое Чонгук никогда раньше не чувствовал так остро. Она прошла по ногам, заставляя их подкашиваться, скрутила живот, ударила в голову, и перед глазами всё поплыло. Чонгук согнулся пополам, хватая ртом воздух, чувствуя, как всё тело покрывается липким потом. Внизу живота что-то пульсировало, тянуло, ныло — и это было не больно, нет. Это было... иначе. Как будто какая-то невидимая нить натянулась внутри него, связывая его с чем-то очень важным. — Чимин, — прохрипел он, вцепляясь в его руку мёртвой хваткой. — Мне плохо. Мне правда плохо. Я сейчас... я сейчас упаду... — Не упадёшь, — голос Чимина звучал странно — напряжённо и в то же время... радостно? Нет, не может быть, Чонгуку точно показалось. Но когда он поднял глаза, он увидел лицо Чимина. Тот смотрел на него широко раскрытыми глазами, и в них было что-то, что Чонгук никак не мог распознать в своём полуобморочном состоянии. Не страх. Не тревогу. Что-то другое. — Чимин? — прошептал Чонгук, чувствуя, как внутри снова всё сжимается в тугой, пульсирующий узел. — Что со мной? Почему ты так смотришь? Мне страшно... Чимин не ответил. Он медленно опустил взгляд на живот Чонгука — туда, где тот прижимал руки, пытаясь унять тянущее чувство. А потом его глаза расширились ещё больше, и губы дрогнули в полуулыбке-полувсхлипе. — О, — выдохнул он. — Ох, Чонгук... — Что?! — Чонгук испугался ещё больше. Сердце заколотилось где-то в горле, страх ледяной иглой вошёл в грудь. — Что такое? Чимин, не молчи! Пожалуйста! — Ты... — Чимин вдруг рассмеялся. — Ты что, не чувствуешь? — Что я должен чувствовать? — Чонгук почти кричал, потому что ничего не понимал, а тело продолжало выть от напряжения, а Чимин смотрел на него так, будто случилось чудо. — Чимин, прекрати! Скажи мне, что со мной! Я сейчас с ума сойду! Чимин схватил его за руки — сильно, почти больно. — Я не понимаю, Чимин. Прошу, скажи мне уже прямо. Чимин помолчал. В комнате было тихо — только потрескивали дрова в печи да где-то за окном кричала птица. А потом Чимин произнёс слова, которые перевернули весь мир Чонгука: — Я думаю, ты беременный, Чонгук. Чонгук застыл. Слово прозвучало в тишине как удар колокола — гулко, неотвратимо, прекрасно. Он машинально опустил взгляд на свой живот. Плоский ещё, ничем не выдающий того, что внутри растёт новая жизнь. И боль, и тошнота, и эта странная, выворачивающая наизнанку слабость, и постоянные слёзы, и острая потребность в запахе Тэхёна — всё вдруг обрело смысл. Всё оказалось не симптомами болезни, а первыми тихими голосами новой жизни, которая пыталась до него достучаться. — Чимин, — сказал он, поднимая глаза. — Ты... ты радуешься? Потому что Чимин плакал. Слёзы текли по его щекам, но рот растягивался в улыбке — широкой, счастливой, почти безумной. — Радуюсь? — Чимин всхлипнул и засмеялся одновременно. — Чонгук, да я сейчас петь от счастья начну или выть. Он не выдержал и обнял Чонгука, прижимая к себе так крепко, что тот охнул. — Но почему мне так плохо? — спросил он тихо. — Если всё хорошо, почему... — Потому что твой организм перестраивается, — Чимин отстранился, вытирая слёзы, но улыбка не сходила с его лица. — Потому что внутри тебя растёт новая жизнь, и ей нужно много сил. Потому что ты переволновался сегодня, а твой малыш чувствует всё, что чувствуешь ты. Он снова посмотрел на живот Чонгука, и в его глазах было столько нежности, что у того защемило сердце. — И ещё, — добавил Чимин тише, — потому что твой альфа ушёл. А для омеги в таком положении остаться без альфы — это стресс. Тело требует его рядом, а его нет. Вот и бунтует. — Значит, мне нужно, чтобы он вернулся? — спросил он. Чимин посмотрел на него с пониманием. — Тебе нужно, чтобы он был рядом, — поправил он. Он помолчал, потом взял Чонгука за руку и резко поднялся. — Вставай. — Что? — Чонгук моргнул, не понимая. — Куда? — К Джину, — Чимин потянул его за руку, помогая подняться с лавки. — Сейчас же. Немедленно. — Зачем? — Чонгук попытался сопротивляться, но тело было ватным, и он послушно встал, чувствуя, как комната снова начинает плыть. — Чимин, я... я хочу спать... — Поспишь потом, — отрезал Чимин. В его голосе появились командирские нотки, которых Чонгук никогда раньше не слышал. — Сначала Джин тебя посмотрит. Сделает отвар, проверит, всё ли в порядке. — Но я... — Чонгук, — Чимин взял его за плечи, заглядывая в глаза. — Ты только что признал, что у тебя нет течки уже почти два месяца. Что тебя тошнит, грудь болит, запахи сводят с ума, ты плачешь без причины. — Он говорил быстро, перечисляя, и с каждым словом в его голосе появлялось всё больше уверенности. — Ты беременен. Это почти точно. Но я не лекарь. Джин должен тебя осмотреть, убедиться, что всё хорошо, дать тебе что-то от тошноты, чтобы ты мог хотя бы есть нормально. — Но Тэхён... — Тэхёну скажем, как только он вернётся, — Чимин уже тащил его к двери, не слушая возражений. — Или как только свяжется. Но ждать мы не будем. Ты сейчас пойдёшь к Джину, и он тебя проверит. Это не обсуждается. Чонгук шёл за ним, чувствуя, как голова кружится, а ноги заплетаются. Мысли путались, перескакивая с одного на другое. Малыш. Беременен. Джин. Тэхён не знает. — Чимин, — прошептал он, когда они вышли на крыльцо и свежий воздух ударил в лицо, немного проясняя сознание. — А если Джин скажет, что это не... ну, что я не... Он не смог договорить. Страх снова сжал горло. А что, если он ошибся? Что, если это просто болезнь? Что, если там, внутри, ничего нет, а он уже успел поверить, привыкнуть к мысли, что носит под сердцем маленькую жизнь? Чимин остановился, обернулся и посмотрел на него. — Чонгук, — сказал он твёрдо. — Я чувствовал твой запах, просто не обращал на это особое внимание. Не знаю, как объяснить, но когда омега беременен, его запах меняется. Я это знаю, потому что сам через это проходил. И твой запах пахнет именно так. Ты беременен. Я уверен на девяносто девять процентов. — А один процент? — тихо спросил Чонгук. — Один процент оставим для Джина, — усмехнулся Чимин, и в его глазах снова зажглась буря радости. — Но я не ошибаюсь. Пошли. Он потянул Чонгука за собой по тропинке. «Малыш», — подумал Чонгук, и от этой мысли всё тело наполнилось теплом. У нас с Тэхёном будет малыш. — А Тэхён? — спросил он вслух, когда они уже подходили к дому Джина. — Как он узнает? Мы же не можем позвонить ему... — Юнги выйдет на связь, как только они прибудут на место, — ответил Чимин, открывая калитку. — Мы передадим через него. Или подождём, пока они вернутся. — Но он будет волноваться... — Чонгук, — Чимин обернулся и посмотрел на него с усмешкой. — Тэхён будет в бешенстве, если узнает, что ты до сих пор не был у лекаря. И он будет волноваться — без этого у альф никак, — но он будет и самым счастливым альфой в этой стае, поверь мне. Чонгук кивнул, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам. На этот раз — от облегчения. От того, что он не один. От того, что Чимин рядом, тащит его к Джину, не даёт раскиснуть. От того, что внутри него растёт жизнь — его и Тэхёна жизнь. — Ну всё, не плачь давай, — Чимин, обнимая, направил его дальше. Подойдя к дому Джина, Чимин поднял руку, чтобы постучать, но Чонгук вдруг схватил его за запястье. — Подожди, — выдохнул он. — Дай мне секунду. Он стоял на крыльце, чувствуя, как дрожат колени, как кружится голова, а в мыслях думал только об одном: «Тэхён, пожалуйста, возвращайся скорее». Чимин терпеливо ждал, не торопил. Когда Чонгук наконец кивнул, он постучал. Дверь открылась, и на пороге показался Джин — сонный, взъерошенный, с чашкой какого-то отвара в руках. — Вы чего? — спросил он хрипло. — Среди бела дня... Чимин, что случилось? — Джин, — Чимин шагнул вперёд, и голос его звенел от возбуждения. — Нам нужно, чтобы ты кое-кого посмотрел. Срочно. Джин перевёл взгляд с Чимина на Чонгука, и его сонное лицо мгновенно стало серьёзным. — Заходите, — сказал он, отступая в сторону. — Чонгук, садись. Рассказывай, что случилось. Чонгук переступил порог, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Руки дрожали. Всё тело дрожало. «Пожалуйста», — подумал он, садясь на лавку и глядя на Джина. — «Пожалуйста, пусть это будет правда». Джин сел напротив, взял его за запястье, проверяя пульс, и Чонгук почувствовал, как спокойствие лекаря постепенно передаётся ему. — Ну, — сказал Джин, отпуская его руку и внимательно глядя в глаза, — рассказывай всё по порядку. Когда началось, что именно ты чувствуешь, ничего не скрывай. Чонгук глубоко вздохнул и начал говорить. О тошноте, о слабости, о постоянной усталости, о слезах, которые лились без причины, о запахах, которые стали невыносимо острыми, о груди, которая налилась и болела. О том, как он не мог без Тэхёна, как всё тело ныло, когда альфы не было рядом. О том, что последняя течка была почти два месяца назад. И когда он закончил, Джин молчал долго. Так долго, что Чонгук испугался. — Джин-хён? — позвал он тихо. — Со мной что-то серьёзное? Джин поднял на него глаза, и в них была мягкость, которую Чонгук видел нечасто. — Чонгук, — сказал лекарь, и голос его звучал ровно, но в нём чувствовалась едва сдерживаемая теплота. — Я хочу, чтобы ты лёг на спину и поднял рубашку. Чонгук послушно опустился на лавку, потом лёг, задирая край футболки. Джин подошёл ближе, присел рядом. Его руки легли на живот Чонгука — легко, почти невесомо, и начали медленно двигаться, ощупывая, ища то, что было не видно глазами. Чонгук замер. Он не чувствовал никакого движения внутри — и не мог чувствовать, он это знал. Но было что-то другое. Какая-то странная уверенность, которая рождалась не в голове, а глубоко в теле. Будто всё его существо знало то, до чего разум ещё не дошёл. Джин убрал руки, но лицо его оставалось серьёзным, почти задумчивым. — Пульс говорит о многом, — сказал он. — И твои слова, и то, что я чувствую руками... Но этого мало. Есть только один способ узнать наверняка. Чонгук напрягся. Чимин, стоявший до этого в сторонке, вдруг понимающе кивнул — он уже знал, что сейчас будет. Сам через это проходил. Джин достал небольшую глиняную плошку и поставил её на печь. — Мне нужна твоя моча, — сказал он просто, без тени смущения. — Прямо сейчас. Чонгук сглотнул, покраснев, но не стал спорить. Чимин молча вышел с ним, помог собрать всё что нужно, и через минуту Чонгук уже вернулся, держа в руках небольшой глиняный горшочек, прикрытый тряпицей. Джин принял его, аккуратно перелил жидкость в плошку и поставил на огонь. Чонгук смотрел, затаив дыхание. Он знал этот способ. Все в стае знали. С древних времён, задолго до того, как появились лекари с их травами и заговорами, омеги проверяли себя так: собирали мочу, выливали в глиняную плошку и ставили на огонь. Если после кипячения на поверхности или на стенках появлялись белые хлопья, тонкие нити или полоски — значит, внутри растёт новая жизнь. Если вода оставалась чистой и мутной без узора — значит, нет. Джин стоял у печи, скрестив руки на груди, и молча смотрел на огонь. Чимин — рядом, но чуть в стороне, чтобы не мешать. Он знал, как важно сейчас не давить, не торопить, просто быть тихой опорой. Сам помнил этот миг — когда время останавливается и весь мир сужается до одной маленькой глиняной плошки. Жидкость закипела, заклокотала. Чонгук не мог отвести глаз. И тогда на поверхности начали появляться тонкие белые нити. Сначала робко, словно сомневаясь, потом всё увереннее — они тянулись вверх, сворачивались в причудливые узоры, ложились на стенки плошки бледными, почти прозрачными полосками. Белыми полосками. Чонгук не понял, когда перестал дышать. Воздух застрял в груди комом, слёзы хлынули сами собой, и он даже не пытался их вытирать. Всё его тело вдруг обмякло, будто до этого он был натянутой струной, а теперь струна лопнула. Чимин шагнул к нему, обнял, прижимая к себе, и Чонгук почувствовал, как его плечо становится мокрым — Чимин тоже плакал. Тихо, беззвучно, уткнувшись ему в макушку. — Полоски, — прошептал Чимин. — Белые полоски. Джин аккуратно снял плошку с огня, поставил остывать и только потом повернулся к ним. На его лице не было прежней серьёзности, а была светлая радостная улыбка. — Поздравляю, — сказал Джин. — Ты беременен. Восемь недель, если я правильно определил. И всё выглядит хорошо — сердце бьётся ровно, малыш растёт, твоё тело справляется. Восемь недель. Чонгук опустил взгляд на свой живот. Плоский ещё, ничем не выдающий того, что внутри уже восемь недель растёт новая жизнь. Всё это время — когда он успокаивал Инёна, когда давал советы, когда переживал из-за инийцев — внутри него уже росла маленькая жизнь, которая ждала, росла, тихо давала о себе знать странными знаками, которые он не понял. — Восемь недель, — повторил он одними губами, глядя на плошку с белыми полосками. — Ты был там всё это время. Чимин крепче сжал его плечи и тихо сказал: — И будет ещё долго. А теперь — пей. Джин уже протягивал кружку с тёплым отваром от тошноты. Чонгук взял, сделал глоток. Горьковато, с привкусом мяты. Но в горло пошло, не вызывая рвотного позыва. — Спасибо, — сказал он тихо. — Не за что, — Джин улыбнулся. — А теперь — домой отдыхать. И никаких переживаний, ты понял? Всё, что с Инёном, мы решим. Всё, что с инийцами, решат альфы. Твоя задача сейчас — быть спокойным, сытым и отдохнувшим. Чимин помог ему подняться, подхватил под руку. — Пойдём, — сказал он. — Провожу тебя до дома и запомни: ни шагу одной ногой без меня, пока Тэхён не вернётся. Ясно? Чонгук кивнул, чувствуя, как наваливается дикая усталость. Но теперь это была не та болезненная, тревожная усталость, от которой он не знал, куда деться. Это была усталость, у которой появилось имя и самый большой смысл.