Холод твоего мира — тепло моей души

"Запах любимого человека - это единственное, что невозможно забыть. Даже если сменить всё бельё в доме."

Чонгук сидел на кровати, поджав ноги, и смотрел в окно. За стеклом моросил дождь, который никак не хотел заканчиваться. Прошло всего несколько часов с тех пор, как Чимин привёл его домой от Джина. Несколько часов с того момента, как белые полоски на глиняной плошке перевернули всю его жизнь. — …плоский, никак не выдающий того, что внутри уже восемь недель растёт новая жизнь. — Малыш, — он положил ладонь на живот. Слёзы снова подступили к глазам. Он вытер щёки тыльной стороной ладони и шмыгнул носом. В доме было тихо. Только дождь шуршал за окном. Тэхёна не было: папа Тэхёна забрал его, папу — к своим друзьям на пару дней «проветриться от этой суеты» (их слова), а сами уже три дня как пропали. Чонгук остался один. Ему было одиноко, ему хотелось рассказать всем об этой новости, пообщаться, да даже просто фильм вместе посмотреть, хоть что-нибудь, но не сидеть вот так в одиночестве. В своём потоке мыслей и грусти он не заметил, как задремал. Сидя на кровати, прислонившись к подушкам, прижимая руки к животу. Сон пришёл тихо, незаметно, укрыв его тяжёлым, вязким одеялом усталости. *** Чимин подошёл к дому Чонгука и Тэхёна, стряхивая воду с куртки. Дождь всё ещё моросил, но уже не так сильно, как раньше. Он хотел постучать, но рука замерла на полпути. «Может, он спит», — подумал он. Он прислушался. В доме было тихо. Ни звука, ни шороха, ни шагов. Чимин осторожно потянул дверь. Та не была заперта — Чонгук, видимо, забыл запереть дверь после того, как Чимин ушёл в прошлый раз. — Чонгук? — тихо позвал Чимин, переступая порог. Никто не ответил. Он закрыл за собой дверь, повесил мокрую куртку на крючок, прошёл на кухню. Корзину с вареньем поставил на стол, заглянул в гостиную — пусто. — Чонгук? — позвал ещё раз, тише. Тишина. Чимин подошёл к спальне. Дверь была приоткрыта. Он заглянул внутрь. Чонгук спал. Сидя на кровати, откинувшись на подушки, растрёпанный, с мокрыми дорожками от слёз на щеках. Одна рука лежала на животе, другая безвольно свесилась вниз, касаясь пальцами пола. Он выглядел таким маленьким, таким уставшим, таким беззащитным, что у Чимина сжалось сердце. «Нельзя его одного оставлять, — подумал Чимин. — Совсем нельзя». Он тихо, стараясь не шуметь, прошёл в комнату. Поправил одеяло, укрывая Чонгука. Поднял безвольно свисающую руку, уложил её поверх одеяла. Убрал мокрую прядку волос со лба. Чонгук даже не пошевелился. Чимин постоял минуту, глядя на друга. Потом вздохнул и устроился в кресле у окна. Не уходить же теперь. Тем более что за окном дождь. Он поджал ноги, укутался в плед, который висел на спинке кресла, и уставился в окно. Дождь стучал по стеклу, в доме было тепло, пахло травами, очень интересным смешанным ароматом и дымом. Чимин сам не заметил, как закрыл глаза. *** Он проснулся от того, что кто-то тихо всхлипывал. Сначала Чимин не понял, где находится. Кресло, плед, темнота за окном — дождь кончился, но было уже поздно, совсем стемнело. А потом он услышал снова — всхлип, приглушённый, жалобный. — Чонгук? — Чимин поднялся, подошёл к кровати. Чонгук спал. Но спал тревожно — брови сдвинуты, лицо бледное, губы дрожат. Слёзы текли по щекам, и он всхлипывал во сне, прижимая руки к животу. — Нет... — прошептал он. — Не надо... не уходи... — Чонгук, — Чимин осторожно коснулся его плеча. — Проснись, ты спишь. Чонгук дёрнулся, но не проснулся. Только застонал тихо, жалобно, а руки сами собой продолжали обнимать живот — защищая, оберегая то, что росло внутри. — Тэхён... — выдохнул он во сне. — Тэхён, вернись... пожалуйста... — Чонгук! — Чимин потряс его за плечо сильнее. — Проснись, слышишь? Это сон. Ты в безопасности. Чонгук распахнул глаза. Мутные, испуганные, ничего не понимающие. Он смотрел на Чимина, но видел не его — видел то, что осталось в кошмаре. Грудная клетка ходила ходуном, губы дрожали. — Ты плакал во сне, — голос Чимина был встревоженным, но тихим, чтобы не напугать. Чонгук сел на кровати, обхватив себя руками. Внутри всё дрожало — остатки сна ещё не отпустили, и в голове мелькали обрывки какого-то страшного, липкого кошмара. Инийцы. Тэхён. Кровь. Он не мог вспомнить детали, но страх остался — острый, животный, выворачивающий наизнанку. — Тэхён, — прошептал он, и голос его сломался. — Чимин, где Тэхён? — Он ушёл с делегацией, помнишь? — Чимин старался говорить мягко, успокаивающе. — Но он же... — Чонгук всхлипнул. — Ему ничего не угрожает? Ты уверен? А вдруг они... вдруг они его... Он не смог договорить. Слёзы хлынули из глаз — горькие, быстрые, и Чонгук даже не пытался их сдерживать. Он закрыл лицо руками и зарыдал, сотрясаясь всем телом. — Я хочу к нему, — сквозь всхлипы выдавил он. — Чимин, я хочу к Тэхёну. Пожалуйста. Я не могу без него. Мне страшно. Мне так страшно... Чимин смотрел на него и чувствовал, как у него самого разрывается сердце. Чонгук плакал навзрыд, такой беззащитный, напуганный, дрожащий. Он прижимал руки к животу, защищая малыша, но слёзы всё равно текли, и остановить их было невозможно. — Пожалуйста, — повторял Чонгук, хватая Чимина за рукав. — Пожалуйста, позови его. Скажи, чтобы пришёл. Я не могу один. Я не могу... Чимин знал, что такие сильные эмоции вредят. Джин предупреждал — стресс, слёзы, истерики плохо сказываются и на омеге, и на ребенке. Чонгуку нужно было спокойствие. А вместо этого он сидел на кровати, трясся и плакал, и остановить это мог только один человек. — Чонгук, — Чимин взял его лицо в ладони, вытирая большими пальцами слёзы. — Чонгук, посмотри на меня. Чонгук поднял на него мокрые, красные глаза. — Я сейчас попробую позвонить, но я не знаю, Гуки, возьмёт ли он трубку. Ты же понимаешь? Они ушли только утром. Сейчас, наверное, самые тяжёлые переговоры. Юнги может не ответить. А если и ответит... не факт, что сможет позвать Тэхёна. Чонгук судорожно кивнул, хватая ртом воздух. — Но ты попробуешь? — прошептал он. — Пожалуйста. Просто попробуй… — Попробую, — Чимин погладил его по щеке. — Только ты успокойся, хорошо? Чонгук тут же закивал. Чимин помог ему откинуться на подушки, укрыл одеялом, сунул в руки край одеяла — чтобы было за что держаться, достал телефон и нажал вызов, включив громкую связь. В комнате разнёсся далёкий гудок. Чонгук сидел на кровати, поджав колени к груди, и смотрел на телефон широко раскрытыми, мокрыми глазами. Всё лицо опухло от слёз, губы дрожали, пальцы судорожно сжимали край одеяла. — Пожалуйста, — прошептал он, обращаясь к телефону. — Пожалуйста, возьми трубку. На четвёртом гудке раздался щелчок. — Чимин? — голос Юнги звучал устало, с хрипотцой. — Что случилось? У нас перерыв всего пять минут, говори быстро. — Юнги, мне нужен Тэхён, — сказал Чимин без лишних слов. — Срочно. — Что стряслось? — Просто позови его. Пауза. В трубке было слышно тяжёлое, усталое дыхание Юнги. — Дай минуту, — сказал он и отключился. Чонгук замер, не дыша. Чимин положил руку ему на плечо. — Спокойно, — сказал он коротко. — Сейчас он перезвонит. Чонгук кивнул, но взгляд его оставался испуганным, будто на телефон уже больше никогда не придет звонок. Телефон ожил. Короткий сигнал входящего вызова. Чимин принял его и снова включил громкую связь. — Чимин? — Голос Тэхёна. Глубокий, спокойный, чуть уставший. — Что случилось? — Тэхён, это не я, — Чимин протянул телефон Чонгуку. — Это Чонгук. Чонгук взял телефон дрожащими руками. Поднёс к уху, открыл рот — и не смог произнести ни слова. Только всхлипнул. Громко, по-детски, как ребёнок, который потерялся в толпе и наконец услышал голос родителей. — Чонгук? — В голосе Тэхёна прозвучало лёгкое удивление. — Ты чего? Что случилось? — Тэ... Тэхён... — Чонгук всхлипнул снова. — Я... я хочу к тебе... — Я ушёл сегодня утром, не надо так плакать, родной. Всё хорошо. — Я не могу без тебя, — Чонгук вытирал слёзы тыльной стороной ладони, но они всё равно текли. — Мне страшно... мне приснилось, что тебя убили... — Чонгук, — Тэхён вздохнул, но в голосе не было раздражения, только усталая мягкость. — Это просто сон. Я здесь, на переговорах. Пью отвратительный чай и слушаю, как инийские старейшины спорят о границах. Никто меня не убивал. Чонгук шмыгнул носом. — А ты скоро придешь? — Как только закончим, — ответил Тэхён. — Скорее всего, поздно ночью. Чонгук замолчал. «Поздно ночью» — ещё так долго ждать… — Чонгук, — подал голос Тэхён из-за затянувшегося молчания, которое явно говорило о том, что омега расстроился ещё больше. — Я тут… я просто… — Как только переговоры закончатся, я сразу же приду домой. Не смей там лежать и плакать, ты меня понял? — Понял, — Чонгук кивнул, хотя Тэхён этого не видел. — Тогда постарайся успокоиться, — голос Тэхёна стал чуть мягче. — Со мной всё хорошо. А Чимин, сидевший рядом, пытался держать в себе все свои эмоции, глядя на такого разбитого Чонгука и на спокойного Тэхёна. Потому что Тэхён знать не знал. Он не знал, что Чонгук беременный. Не знал, что эти слёзы — не просто капризы, не просто страх за альфу. Не знал, что внутри его омеги растёт маленькая жизнь, которая делает его в сто раз уязвимее, чувствительнее, ранимее. Не знал, что Чонгук сейчас не может контролировать свои эмоции — гормоны бушуют, тело перестраивается, и каждый испуг, каждая разлука оборачиваются истерикой. Чонгук судорожно вздохнул, вытирая слёзы. — Тэхён, я... я хочу тебе кое-что сказать... Он посмотрел на Чимина. В глазах была мольба и надежда. Чимин понял — Чонгук хочет сказать про малыша. Сейчас, по телефону, когда голос Тэхёна был так близко, а сам он — так далеко. Чимин мягко, но твёрдо покачал головой. Положил ладонь на руку Чонгука, сжал пальцы. — Не сейчас, — прошептал он одними губами. — Не сейчас, Гуки. Не по телефону. Чонгук закусил губу. Слёзы снова потекли по щекам, но он кивнул. Чимин был прав. Не сейчас. Не по телефону… — Чонгук? — голос Тэхёна стал чуть встревоженным. — Что ты хотел сказать? — Ничего, — голос Чонгука дрогнул. — Ничего, Тэ. Я просто... я просто очень тебя люблю. Тэхён помолчал секунду. — Я тебя тоже, родной, — сказал он тихо, но уверенно. — А теперь ложись спать. Чимин с тобой? — Здесь я, — отозвался Чимин. — Присмотри за ним, — попросил Тэхён. — Конечно, — ответил Чимин. — Всё, мне пора, — голос Тэхёна снова стал деловым. — Юнги уже зовёт. Чонгук, спи. Я скоро вернусь. — Я буду ждать, — прошептал Чонгук. Связь прервалась. Чонгук опустил телефон, шмыгнул носом, вытер слёзы и посмотрел на Чимина, беря того за руку. — Ты останешься? Чимин мягко улыбнулся. — Конечно, останусь. Только мне нужно сначала забежать за Юнчином — я оставил его у Джиа, он игрался с его сыном. Я быстро. Он протянул руку и легонько сжал ладонь Чонгука. — Подожди меня немного, хорошо? Чонгук не ответил. Только сильнее сжал его пальцы, будто боялся, что Чимин исчезнет, стоит ему отпустить. Его дыхание всё ещё было рваным, а ресницы слиплись от слёз. — Гуки, — позвал Чимин мягко. — Отпусти. Я правда быстро. Чонгук медленно, будто через силу, разжал ладонь. Отвернулся к стене и подтянул колени к груди. Весь его вид говорил, что тот не хотел оставаться один. Чимин замер на мгновение, чувствуя, как внутри всё сжимается от боли за него. Потом резко поднялся, накинул куртку и уже у двери обернулся. — Я быстро, — и вышел, закрыв за собой дверь. А Чонгук закрыл глаза, натягивая одеяло до самого носа. Дыхание его постепенно выравнивалось, плечи перестали вздрагивать. Он провалился в сон. *** Тэхён не помнил, как закончились переговоры. Всё, что происходило после звонка Чонгука, растворилось в каком-то тумане. Он сидел за столом, кивал в нужных местах, отвечал на вопросы, даже спорил с инийскими старейшинами — но делал это на автомате. Тело было здесь, а мысли — там, дома, где был его заплаканный омега. — Тэхён. Он моргнул. Юнги смотрел на него в упор, приподняв бровь. — Ты где витаешь? — Здесь я, — ровно ответил Тэхён. — Здесь ты уже полчаса смотришь в одну точку и не слышишь, что тебе говорят, — заметил Хосок, сидевший напротив. Тэхён промолчал. Дону сидел во главе стола и внимательно наблюдал за сыном. Он ничего не сказал — только переглянулся с Юнги, и тот едва заметно кивнул. — Нам нужно подумать, — объявил Дону, поднимаясь после выдвинутого предложения одного из инийцев. Альфы потянулись к выходу — кто за водой, кто просто размять ноги. Тэхён остался сидеть, уставившись на свои руки. — Что с Чонгуком? — спросил Юнги, присаживаясь рядом. — Не знаю, — Тэхён провёл рукой по лицу. — Позвонил Чимин, сказал, что ему нужен я. Я взял трубку, а там Чонгук плачет. Сказал, что ему страшно, что приснилось, будто меня убили. — У него истерика была? — уточнил Хосок. — Не знаю, — повторил Тэхён, и в голосе его прорезалась усталость. Юнги и Хосок переглянулись. — Может, ему просто плохо без тебя? — предположил Хосок. — Вы же редко расстаётесь надолго. — Может, — согласился Тэхён. — Но меня же обычно так же долго не бывает дома. Вернувшийся Дону, который выходил подышать из-за слишком сильного потока смешанных запахов, сел напротив, положив руки на стол. — Тэхён, — сказал он негромко. — Я знаю, что ты хочешь домой к своему омеге, я тебя не держу, сын, но ты сам прекрасно понимаешь, что сначала нужно закончить дело. Тэхён кивнул, сжимая челюсть. Он понимал — отец прав. Переговоры почти завершены, остались только формальности. Уйти сейчас — это означает подставить всю делегацию, что он точно сделать не мог, не смотря на то, что внутри всё рвалось вперёд, туда, где его ждал Чонгук. *** В доме Тэхёна и Чонгука было тихо, когда Чимин вернулся с Юнчином. Он закрыл дверь, повесил куртку, помог сыну разуться. Юнчин сразу же потянул носом воздух. — А где дядя Чонгук? — Спит, — шепнул Чимин, приложив палец к губам. — Не шуми только. Юнчин понимающе кивнул и на цыпочках прошёл в гостиную. Забрался на диван, поджал под себя ноги и стал рассматривать книжки с картинками, которые Чимин предусмотрительно захватил из дома. Чимин заглянул в спальню. Чонгук спал. На этот раз спокойнее, чем раньше, — дыхание ровное, лицо расслабленное. Одеяло сползло, открывая плечо, и Чимин аккуратно поправил его, укрывая. После вернулся в гостиную, сел на пол рядом с диваном, прислонившись спиной к мягкому краю. Юнчин ткнул его в плечо книжкой. — Пап, смотри, какой волк. — Красиво, — рассеянно обронил Чимин, хотя мысли его витали далеко. Альфы, должно быть, наивно полагают, будто вся стая затаила дыхание в ожидании одной-единственной новости. Они даже не догадываются, какое известие на самом деле потрясет их — и какое немыслимое счастье совсем скоро войдет в дом их вожака, а точнее в дом его сына. *** Переговоры закончились, когда луна уже стояла высоко в небе, холодная и ясная, рассыпая серебро по верхушкам деревьев. Тэхён вышел из дома старейшин — и выдохнул. Всё. Можно домой. Он не стал ждать остальных. Не мог. Тело ломило от напряжения, где-то под рёбрами пульсировало тревогой, и единственное, что имело значение, — это запах Чонгука, который остался там, за много километров отсюда. Тэхён стянул рубашку на ходу, бросил её прямо на траву. Следом полетели штаны, обувь. Он не чувствовал холода — только жар под кожей, зовущий зверя наружу. Обращение заняло секунды. Чёрный волк, огромный, с густой блестящей шерстью и янтарными глазами, которые в темноте горели как два угля, откинул голову назад и коротко, требовательно рыкнул. А потом сорвался с места — сильные лапы рвали землю, хвост стелился параллельно земле, лёгкие втягивали морозный ночной воздух. Домой. Скорее домой. Юнги, который только вышел из дома старейшин, потянулся, разминая затёкшую шею, и успел увидеть только убежавшего чёрного волка. — Тэхён, подожди, — громко окликнул он, делая шаг вперёд. Хосок, стоявший рядом, усмехнулся. Спокойно, даже лениво потянул свитер через голову, бросил его на сумку. — Ты его уже не остановишь, — сказал он с лёгкой улыбкой, расстёгивая ремень на штанах. Юнги оглянулся. Дону уже стягивал куртку — спокойно, без лишней спешки, но с выражением на лице, которое Юнги знал очень хорошо: тот сейчас тоже рванёт в сторону их стаи. — Ну всё, — пробормотал Юнги, раздеваясь. — С ума посходили, да? Он не стал ждать ответа. Просто позволил зверю вырваться наружу — и серый волк прыгнул следом за Хосоком, догоняя Дону, который уже скрывался между деревьев. Лес встретил их холодом и запахами. Впереди, далеко впереди, мелькнула тень огромного чёрного волка Тэхёна. Он не оглядывался. Он спешил домой. Юнги прибавил скорости. Рядом, чуть сзади, тяжело дышал Хосок, а за ними, сохраняя ровный, размеренный бег, — Дону. Вожак не гнался за скоростью, но и не отставал. Они мчались сквозь ночь — луна серебрила путь, ветер трепал шерсть. Каждый здесь выдохся от долгого пребывания на чужой земле, и только одно желание гнало их вперёд — скорее домой, к тем, кто их очень ждёт. *** Тэхён обернулся обратно у порога — толкнул дверь, тяжело дыша после бега. Ладонь оставила мокрый след на деревянной ручке: роса, ночная влага, собственная испарина. В гостиной горел торшер — мягкий, приглушённый свет. Чимин сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, ноги вытянуты, на коленях раскрытая книга, которую он даже не читал. Усталый, растрёпанный, но спокойный. Рядом, свернувшись маленьким клубочком под пледом, спал Юнчин. Пухлая щека прижата к диванной подушке, ресницы дрожат во сне, а из-под пледа торчит книжка с картинками — про волков, конечно. Кого ещё смотреть маленькому альфе. Тэхён стоял в дверях абсолютно голый, мокрый от росы, сбивая дыхание. Ни капли смущения — сейчас было не до этого. Чимин поднял голову и тут же отвернулся, уткнувшись в стену. Тэхён шагнул к вешалке, стащил первые попавшиеся домашние штаны, натянул их на мокрые ноги, следом — широкую кофту. — Где Чонгук? — Он в спальне, спит. Тэхён кивнул и пошел в сторону спальни, и всё остальное перестало существовать. Чонгук спал, свернувшись маленьким, беззащитным клубочком на их кровати. Одеяло сбилось у пояса, волосы разметались по подушке, лицо бледное даже в темноте. Руки прижаты к груди — так обычно спят дети или те, кому слишком страшно в одиночестве. Тэхён опустился на край кровати, протянул руку и осторожно, едва касаясь, провёл пальцами по щеке Чонгука. — Гук-и, — позвал шёпотом. — Я дома, родной. Ресницы дрогнули. Дыхание сбилось. Чонгук открыл глаза — тёмные, огромные, влажные. В них было непонимание. Страх. Надежда. Секунду он просто смотрел, боясь поверить. А потом — Тэхён даже охнуть не успел — Чонгук резко сел, бросился ему на шею, обхватив руками так крепко, будто хотел вплавиться в него. — Тэ, — голос сорвался, прозвучал хрипло и тонко. — Ты пришёл… ты правда пришёл, — начиная всхлипывать. — Ну конечно пришёл, — Тэхён обнял его в ответ, притягивая ближе, утыкаясь носом в макушку, вдыхая родной запах, который сейчас был горьковатым, встревоженным, неправильным. — Я же сказал, что скоро буду. Чонгук забрался к нему на колени, не разжимая рук, и Тэхён даже не подумал возражать. Наоборот — прижал крепче, обхватил за талию, второй рукой гладил по спине, чувствуя, как мелко дрожит омега. Долго, крепко поцеловал в лоб, потом в висок, в уголок глаза, собирая губами солёную влагу. — Всё хорошо, — шептал он между поцелуями. — Я здесь. Я никуда не уйду. Чонгук всхлипывал, но уже тише. Пальцы вцепились в кофту на плечах Тэхёна, будто боялся, что Тэхён врёт и снова уйдет. За дверью раздались шаги — остальные альфы добрались. Юнги что-то коротко сказал Чимину, потом Хосок тихо спросил про чай. Чимин ответил, и спустя минуту послышался спокойный, низкий голос Дону: — Мы на кухне подождём. Не торопитесь. Никто не полез в спальню. Никто не нарушил тишину. Они всё прекрасно понимали. Тем временем Чонгук постепенно перестал дрожать. Всё ещё сидел на коленях у Тэхёна, спрятав лицо у него на плече, и молчал. Дышал ровнее. Запах понемногу выравнивался — горечь уходила, сменяясь теплом. Тэхён не торопил. Гладил по спине, по волосам, по затылку. Ждал. — Ты как? — спросил наконец, когда понял, что Чонгук достаточно успокоился, чтобы говорить. Чонгук не ответил сразу. Поднял голову, посмотрел на него — снизу вверх, своими самыми большими и любимыми чёрными глазами. Взгляд был тяжёлый. Усталый. И в нём что-то ещё — то, от чего у Тэхёна сжалось сердце. — Чонгук, — Тэхён взял его лицо в ладони, большими пальцами провёл по скулам, стирая остатки слёз. — Ты меня пугаешь, родной. Скажи, что случилось. Не молчи. Чонгук опустил взгляд. Губы его дрогнули, и Тэхён увидел, как омега сглотнул, как напряглись его плечи, как он сжал пальцы на кофте Тэхёна сильнее, казалось бы, куда сильнее. Наступила долгая, тянущаяся пауза. Чонгук уже хотел умереть от этого своего молчания. Сердце колотилось где-то в горле, воздух закончился, а слова застряли где-то глубоко, не желая выходить наружу. Он открыл рот — и закрыл. Потом снова. Каждая секунда длилась вечность. Тэхён молчал, не торопил, но его янтарные глаза — такие серьёзные, такие внимательные — смотрели неотрывно, и под этим взглядом хотелось раствориться. — Я… — начал Чонгук и запнулся. Сглотнул. — У нас… Он не договорил. Тэхён ждал. Внутри у него всё кипело — тревога, страх, желание просто трясти Чонгука, пока тот не выплюнет всё, что его мучает. Но он держал себя в руках. — У нас будет маленький волчонок, — выдохнул Чонгук. Так тихо, что Тэхён едва расслышал. И замолчал. Слово за словом складывались в голове в предложение. «У нас будет маленький волчонок». Он слышал каждое слово. Понимал каждое слово. Но смысл не доходил. Не хотел доходить. Он смотрел на Чонгука. На его бледное лицо. На заплаканные глаза. На руки, которые всё ещё тряслись. На то, как омега вжался в него, будто ища защиты. «У нас будет маленький волчонок». Тэхён моргнул. — Что? — переспросил он. Голос прозвучал хрипло, незнакомо. Чонгук поджал губы, глаза снова заблестели. Он уже жалел, что сказал. Уже хотел забрать слова обратно, спрятаться, убежать. Но Тэхён держал его лицо в ладонях — крепко, не давая отвернуться. — Я беременен, Тэхён, — прошептал Чонгук, и голос его сломался. — Я узнал сегодня. Хотел сказать, когда вернёшься, но потом этот сон… Мне приснилось, что тебя убили. Что я остался один… Тэхён замер. Сердце — сначала пропустило удар. Потом забилось где-то в горле, тяжёло, сбивчиво, так, что стало трудно дышать. Слова Чонгука повисли в воздухе — хрупкие, огромные, невероятные. «Я беременен». «Маленький волчонок». Мир за окном спальни перестал существовать. Не было больше ничего — ни двери, ни тихих голосов на кухне, ни времени. Был только Чонгук. Его покрасневшие глаза. Его дрожащие губы. Его запах — теперь Тэхён слышал в нём то, чего раньше не замечал: что-то сладкое, глубокое, новое. Живое. Чонгук смотрел на него с такой надеждой — и с таким ужасом, что у Тэхёна всё перевернулось внутри. Омега ждал. Боялся. Уже жалел, что сказал: это читалось в каждой черточке его лица, в том, как он вцепился в кофту Тэхёна, будто готовился услышать приговор. «Я всё испортил», — говорили его глаза. «Я не должен был так. Не так. Не сейчас». Тэхён молчал. Не потому, что не знал, что сказать. А потому, что внутри него самого рушилось и строилось всё одновременно. Страх. Радость. Ответственность такая огромная, что захватывало дух. И любовь — такая острая, такая настоящая, что она перекрывала всё остальное. Он смотрел на Чонгука — на своё чудо, на своего омегу, который сидел у него на коленях, маленький, вымотанный, напуганный до смерти, и внутри всё оборвалось от нежности. — Ты поэтому столько плакал? — спросил он наконец. Голос сел, звучал хрипло, но мягко. Чонгук судорожно кивнул, и новые слёзы покатились по щекам. Он уже не вытирал их. Не пытался скрыть. Просто смотрел — снизу вверх, потерянный и одновременно такой смелый, потому что сказать это вслух, по его мнению, требовало мужества, которого, как думал Чонгук, у него не было. — Из-за этого сна я начал безумно переживать. Я так испугался, Тэхён… Чонгук положил ладонь на свой живот — ещё плоский, незаметный, но в его жесте было что-то такое инстинктивное, что у Тэхёна перехватило дыхание. — А потом я понял, что даже не сказал тебе. Что ты мог умереть и не узнать. Что я… что я не успел. — Чонгук всхлипнул, сжался, уткнулся лбом в плечо Тэхёна. — Прости. Я дурак. Я не должен был так. Не должен был тебя пугать. Я просто… — Тише, — Тэхён наконец пришёл в движение. Одной рукой он всё ещё держал Чонгука за талию, а второй поднял — медленно, бережно — и коснулся его щеки, большим пальцем стирая слёзы. — Тише, родной, не плачь. Он сам ещё не до конца осознал. Где-то в голове крутилось: «ребёнок. У нас будет ребёнок. Маленький волчонок». Это было слишком огромно, чтобы уместиться в одну секунду. Но, глядя на Чонгука — на его распухшие веки, Тэхён понял главное. Сейчас неважно, что он чувствует. Важно, что чувствует Чонгук. — Ты меня напугал до смерти, — сказал он тихо, без капли злости. — Ким Чонгук. Ты меня напугал до смерти, слышишь? Он наклонился ближе, коснулся губами влажного виска, задержался там, чувствуя солоноватый привкус слёз. — Я думал, ты умираешь. Я думал, с тобой что-то случилось. Я не знаю, как усидел и продолжал вести эти чертовы переговоры после твоего звонка. Я гнал, как сумасшедший, после окончания всего этого. — Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза Чонгуку. — Никогда так больше не делай. Никогда. Ты понял меня? Чонгук закусил губу, кивнул, но в глазах всё ещё плескалась неуверенность. Он ждал. Он боялся не упрёка — он боялся, что Тэхён скажет что-то другое. Что испугается. Что отстранится. Что скажет: «рано», «не готов», «как так вышло». Тэхён прекрасно видел этот страх. — Чонгук, — позвал он шёпотом. Взял лицо Чонгука в обе ладони — так, чтобы тот не мог отвернуться. — Посмотри на меня. Чонгук поднял глаза — огромные, влажные, в них застыл целый океан надежды и ужаса одновременно. — Это большая новость, — сказал Тэхён медленно, чеканя каждое слово. — Огромная. Я не ожидал. Я не был готов. И её нельзя переварить за секунду. Чонгук сглотнул, и его губы снова задрожали. — Но это не значит, — Тэхён чуть сжал ладони, притягивая Чонгука ближе, заставляя смотреть в глаза, — что она плохая. Ты слышишь меня? Это не значит, что я против. Это не значит, что я уйду. Это не значит, что я испугался. Голос у него дрогнул — самую капельку, на одном только слове, потому что внутри всё дрожало, и радость была такой огромной, что она не помещалась в груди, распирала рёбра, поднималась к горлу комом. — У нас будет маленький волчонок, — повторил Тэхён, теперь уже сам, пробуя эти слова на вкус. И на второй раз они упали иначе — глубже, теплее, правильнее. — Ты и я. И наш малыш. Чонгук всхлипнул — громко, по-детски — и рухнул в объятия Тэхёна, вцепившись в него так, будто от этого зависела его жизнь. Тэхён крепко обнял в ответ, одной рукой прижимая к себе, другой закрывая затылок, пряча лицо в волосах омеги. Подождав, пока Чонгук успокоится, Тэхён отстранился, посмотрел в заплаканное лицо Чонгука, и сердце его сжалось от любви — острой, почти болезненной. Такой сильной, что она не помещалась в теле. Он опустил взгляд на живот Чонгука — туда, где только начиналась новая жизнь. Плоский живот, ничем не примечательный, но Тэхён смотрел на него так, будто видел что-то невероятное. Чонгук заметил этот взгляд. Заметил, как Тэхён смотрит на его живот — с таким трепетом, с таким благоговением. Тэхён перевёл взгляд с живота Чонгука на его лицо — и что-то в нём щёлкнуло. Страх отпустил, радость осталась, а следом пришло другое, тёплое и тревожное одновременно. — А теперь слушай меня внимательно, — голос его стал чуть твёрже, но не жёстче. — Я тебя очень люблю. Ты это знаешь? Чонгук моргнул, снова шмыгнул носом и кивнул. — Но если ты ещё хоть раз доведёшь себя до такого состояния — не потому, что случилось что-то по-настоящему страшное, а потому, что ты боялся мне что-то сказать, — я не знаю, что я с тобой сделаю. — Тэхён говорил, а сам пальцами вытирал мокрые дорожки на щеках омеги, гладил скулы, убирал слипшиеся от слёз пряди. — Ты сколько так мучился? Не спал? Плакал, пока меня не было рядом? Чонгук виновато опустил глаза. — Я.. я испугался… — прошептал едва слышно. Тэхён вздохнул — тяжело, протяжно, но не от усталости. Скорее от того, что внутри наконец-то отпустило. Он снова притянул Чонгука к себе, утыкаясь носом в его макушку, вдыхая — глубоко, жадно. — Дурак ты, Чонгук, — сказал он уже теплее, почти мурлыча. — Самый красивый, самый любимый, но дурак. Чонгук шмыгнул носом ему в грудь и тихо фыркнул — не то всхлип, не то смешок. — Не обзывайся. — А ты не бойся, — Тэхён чуть отстранился, глядя ему в лицо, и улыбнулся. — Я же сказал: никуда не денусь. Как вообще можно было подумать, что я могу быть не рад, Чонгук? Если мы с тобой это не обсуждали, это не значит, что я этого не хотел, родной. Чонгук шмыгнул носом, вытирая щёку о воротник кофты Тэхёна, и наконец-то — в первый раз за весь день — улыбнулся. Слабо, уголками губ, с дрожью в ресницах, но это была улыбка. Настоящая. — То есть ты не злишься? — Злюсь, — без капли злости сказал Тэхён. — Очень. Будешь месяц цветы мне дарить, чтобы простил. — Тебе? — Чонгук удивлённо моргнул. — Мне, — кивнул Тэхён с совершенно серьёзным лицом. — Я тут, знаешь ли, тоже нервничал. Почти поседел. Чонгук хихикнул — и от этого звука у Тэхёна внутри всё перевернулось окончательно и бесповоротно. Он очень сильно его любит. — Ладно, — сказал он, прижимая омегу к себе и чмокая в макушку. — Прощён. Но с условием. Чонгук поднял голову, настороженно глядя снизу вверх. — Каким? Тэхён поймал его взгляд, задержался на секунду — а потом спокойно, весомо так, без тени сомнения сказал: — Теперь обо всём, что тебя пугает, ты говоришь мне сразу. Не когда я вернусь. Не когда соберёшься с духом. Сразу. Даже если я на другой стороне земли. Даже если тебе кажется, что это глупо. Понял? Чонгук сглотнул, и в глазах его снова защипало, но на этот раз от облегчения. — Понял. — А теперь ложись, — повторил Тэхён, уже приподнимаясь с кровати. — И не вздумай вставать. Я сейчас тебе чай принесу с мёдом и печеньем. Чонгук послушно опустился на подушки, но тут же снова сел, нахмурившись. — Тэ, там отец внизу. И Юнги с Хосоком. Неудобно же. Я спущусь с тобой. — Нет, — коротко сказал Тэхён, уже направляясь к двери. — Тэхён, — Чонгук откинул одеяло, собираясь встать. — Я не больной. Со мной всё хорошо, я могу ходить и… Тэхён открыл рот, чтобы ответить, но Чонгук вдруг продолжил — быстрее, настойчивее, не давая вставить ни слова: — …и я не собираюсь лежать пластом все девять месяцев. Отец пришёл в наш дом, и я не буду прятаться в спальне — это неприлично, Тэхён. Я спущусь, поздороваюсь, скажу, что рад его видеть, предложу поесть что-нибудь, предложу чаю и только потом, если ты настаиваешь, вернусь в кровать. Но просто лечь и делать вид, что меня нет, пока ты будешь развлекать гостей — нет. Извини. Чонгук выдохнул и только потом заметил, что Тэхён замер. Стоит посреди комнаты, повернувшись к нему вполоборота, и молчит. Не перебивает. Не спорит. Просто смотрит — тяжело, внимательно, с прищуром, от которого у Чонгука по спине пробежали мурашки. Чонгук вдруг осёкся. Сглотнул. Потому что Тэхён молчал слишком долго в этом молчании не было ни злости, ни раздражения — только что-то тяжёлое, оценивающее, отчего захотелось сжаться в комок. И в голове у Чонгука что-то щёлкнуло. Он узнал этот взгляд. Не потому, что видел его часто — нет. А потому, что когда-то, в самом начале их отношений, этот взгляд преследовал его месяцами. Он вырос без отца. Без альфы в доме. Без правил, которые впитываются с молоком папы в нормальных семьях, где есть и альфа, и омега. Его никто не учил, что альфу нельзя перебивать. Не потому, что альфа главнее. А потому, что уважение — это двусторонняя улица, и если ты хочешь, чтобы тебя слушали, научись слушать сам. Он не знал, что такое «дать слово» и «взять слово». Не знал, что спор — это не война, а поиск истины, и в нём есть очередь. Когда они только начали встречаться, Чонгук постоянно перебивал Тэхёна. Не со зла. Просто так было привычнее — выпалить, не дослушав, потому что в его семье, которая состояла из него и папы, говорили все одновременно. Они любили обсуждать всё и сразу или молчали подолгу. Никто не ждал. Никто не требовал пауз. Тэхён терпел. Объяснял. Снова терпел. Снова объяснял. Он поворачивался к Чонгуку, брал его за руки и говорил — спокойно, без назидания, но твёрдо: — Послушай. Когда ты меня перебиваешь, ты не просто затыкаешь меня. Ты говоришь: «то, что я хочу сказать, важнее того, что говоришь ты». А это неправда. Наши слова весят одинаково. Но чтобы это работало, мы должны давать друг другу пространство. Я даю тебе — ты даёшь мне. Это не про доминирование, Гук. Это про уважение. Чонгук тогда злился. Думал, что Тэхён пытается его переделать, сломать, подмять под себя. Но потом — постепенно, через обиды, через долгие разговоры — понял. Тэхён не хотел, чтобы Чонгук стал удобным. Он хотел, чтобы между ними был порядок. И Чонгук учился. Долго. Трудно. С запинками, с возвратами к старым привычкам. Но учился. Потому что Тэхён никогда не кричал. Не наказывал. Не унижал. Просто ждал. И смотрел. Но бывало и так, что терпение Тэхёна лопалось. Не потому, что он устал или разлюбил, а потому, что он тоже был живым. И когда после десятого объяснения, после того как Чонгук кивал, обещал, сжимал его пальцы в знак согласия — а на следующей встрече снова перебивал на полуслове, — Тэхён взрывался. Его голос становился чужим — жёстким, рубленым, и в нём прорезалась такая холодная сталь, что Чонгук на мгновение переставал дышать. Тэхён резко отворачивался, сжимал челюсть, прятал руки в карманы, будто боялся, что сделает что-то резкое. — Я же тебе говорил. Вчера. Позавчера. Две недели назад. Ты что, не слышишь меня совсем? — голос срывался, но не в крик, а в ту самую пугающую тишину между словами. — Мне что, записывать тебе напоминалки? «Не перебивай Тэхёна, когда он рассказывает или объясняет что-то»? Чонгук замирал. Внутри всё переворачивалось — не от страха перед Тэхёном, а от страха за них. Он видел, как у Тэхёна подрагивают пальцы, даже спрятанные в карманы. Видел, как тот сглатывает, чтобы не сказать лишнего. И впервые в жизни Чонгук чувствовал себя не просто виноватым, а опасным. Словно каждый раз, когда он его перебивал, будто откатывал их назад. Словно его привычка была не раздражающей мелочью, а острым ножом, который он сам не замечал, но Тэхён каждый раз о него резался.  — Прости, — тихо выдыхал Чонгук, почти беззвучно. — Я… правда стараюсь. Тэхён молчал долго. Смотрел в сторону, кусал губу, а потом, вздохнув, поворачивался обратно и клал ладонь поверх Чонгуковой. — Я знаю, — говорил он наконец уставшим, но мягким голосом. — Знаю, Гук. Поэтому я ещё здесь. И тогда Чонгук понимал главное: Тэхён психовал не потому, что хотел его бросить или наказать. А потому, что верил — Чонгук может иначе. Именно это и держало их вместе — не отсутствие ссор (которые, вообще-то, были), а то, как они оба возвращались друг к другу после каждого срыва. Чонгук учился слышать. Тэхён учился прощать, а со временем их роли менялись, и уже другой учился прощать, а второй — слушать и главное — слышать, не теряя себя. Они строили свой порядок не из правил, а из терпения, которое иногда давало трещины, но никогда не рассыпалось в прах. И теперь, спустя столько времени, этот взгляд всё ещё работал. Потому что Чонгук знал: Тэхён не зол. Тэхён просто без слов напоминает. — Я тебя перебил, — сказал Чонгук уже не вопросом, а утверждением. И в голосе его просела вина. Тэхён чуть склонил голову набок. — Да. Чонгук опустил глаза, сжал пальцы на одеяле. Внутри всё кипело — стыд, раздражение на самого себя, остатки того старого, детского протеста, который до сих пор иногда просыпался. Но он заставил себя дышать ровно. — Я не специально, — сказал он тихо. — Я просто… ты начал говорить, а я испугался, что ты не дашь мне договорить. — Я всегда даю тебе договорить, — сказал Тэхён. Чонгук кивнул. Это было правдой. Тэхён всегда ждал. Всегда слушал. Даже когда Чонгук нёс какую-то ерунду. Даже когда спорил. Даже когда плакал и слова застревали в горле. Он ждал столько, сколько нужно. — Прости, — выдохнул Чонгук. — Ты прав. Я должен был дать тебе сказать. Повисла пауза. Тэхён смотрел на него — и Чонгук знал, что сейчас последует не нотация, а вопрос. Потому что Тэхён всегда сначала слушал, а потом уже решал, что делать дальше. — Ты закончил? — спросил он спокойно. Чонгук кивнул. — Тогда я скажу. — Тэхён сделал шаг ближе, сел на край кровати, но не притронулся — дал пространство. — Я понимаю, что ты беременный. Понимаю, что гормоны, что тебе страшно, что тебе тяжело. И я буду с тобой мягче. «Будто ты со мной бываешь грубым», — тут же пронеслось в голове у Чонгука. — чем обычно. — Тэхён тем временем продолжал. — Я не буду на тебя кричать. Не буду спорить по пустякам. Он замолчал на секунду, глядя куда-то в сторону, на ещё пустую стену спальни, — но в его глазах уже было что-то далёкое, обращённое в будущее. — Я вообще постараюсь, чтобы в этом доме не было ни одного лишнего резкого слова, — продолжил он тише, но твёрже. — Не только пока ты беременный. А всегда. Потому что скоро здесь будет жить тот, кто не должен слышать криков. Наш малыш не увидит ничего плохого — ни семейных ссор, ни ругани, ни того, как папа с отцом повышают друг на друга голос. Да, у нас могут быть ссоры, этого не избежать, это часть жизни каждого, но ребенок не должен проживать эти обиды вместе с нами. Чонгук смотрел на него, и у него перехватило дыхание. Потому что Тэхён говорил не громко, не пафосно — а так, будто принимал решение, которое уже не собирался нарушать. Будто давал клятву перед тем, кто ещё даже не родился. — Тэ… — прошептал Чонгук, чувствуя, как глаза снова начинают щипать. — Это наш дом, — сказал Тэхён, возвращая взгляд к нему. — И он будет тихим. Спокойным. Тёплым. Я обещаю, что постараюсь сделать для этого всё. Чонгук шмыгнул носом, не в силах сдержать улыбку — мокрую, дрожащую, но настоящую. — Я очень люблю тебя, Тэхён, — всхлипнув, выдохнул Чонгук. — Правда, очень люблю. И смотрит так — прямо в самую душу, пробираясь, заставляя сердце отбивать бешеный ритм. Тэхён медленно протягивает руку. Не обнимает — сначала просто проводит большим пальцем по мокрой щеке, стирая слезу. Потом берёт лицо Чонгука в ладони — осторожно, как самую хрупкую вещь, — и прижимается губами к его лбу. Долго. Так, чтобы тот почувствовал каждое мгновение. — Тогда не плачь, — шепчет Тэхён, не отрываясь. — А то я с собой справлюсь, а с твоими слезами — нет. Чонгук смеётся — тихо, сквозь нос, дрожащими губами. А Тэхён отстраняется ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза, и говорит — без пафоса, без надрыва, просто как факт: — Ты и сам знаешь. Без тебя у меня ничего этого не было бы. Ни уютного дома, в который мне всегда хочется возвращаться. Ни подобных обещаний, которые я бы точно не раздавал направо и налево кому попало. Ни его. Он опускает ладонь на живот Чонгука и замирает. — Я построю всё, что обещал, — добавляет тихо. — Потому что теперь уже вы двое — это всё, что мне нужно, чтобы стараться. Чонгук накрывает его руку своей и больше ничего не говорит. В комнате тихо. За окном уже глубокая ночь. А где-то в этой тишине они слышат голоса родных им людей, к которым они, вообще-то, должны уже спуститься.