Вопрос выбора

I Didn’t Know What Time It Was – Ray Charles

      Негромкий джаз разносился по уютному бару. Это был тот самый тип баров, в которых одни и те же посетители из раза в раз просиживают одни и те же места, а бармен давно уже выучил предпочтения этих посетителей.              В полумраке помещения подсвечивалась бильярдная доска, над которой склонилась компания юношей, увлеченных игрой.              —Хе-хе, ну ты и мазила, Айс.              Айсмен цыкнул, приложив чуть больше силы в свой следующий удар, чем того требовалось, конечно, совершенно случайно задев при этом Дока.              —Эй! Моя рука только зажила! — недовольно буркнул тот, рассматривая странного вида швы на внешней стороне предплечья.              Липман, усмехнувшись, элегантно прогнулся в спине, невозмутимо делая идеально точный бросок.              —Если ты хотел вскрыться резать нужно было с другой стороны.              —Не-е, я всего лишь хотел вшить в себя парочку… Хе-хе, а вообще пока рановато об этом распространяться. Меньше знаете - дольше проживете.              —Надеюсь это твой совет как доктора, а не как подозреваемого в неэтичных экспериментах. — фыркнул Альбатрос.              —Хе-хе…              Пианист, сидящий за барной стойкой вместе с Чуей, не сдержал усмешки. Они расположились в небольшом отдалении от остальных. Сегодня Чуе исполнялось восемнадцать, так что он вполне легально приобрел бокал красного вина, в то время как Пианист попивал свое любимое проссеко.              —Чу, я не хочу оказывать на тебя эмоционального давления и все такое, но что ты решил касаемо своего будущего?              Чуя пьяно ухмыльнулся.              —Вот почему ты никогда не донимал этим Альба?              Пианист, улыбаясь покрутил свой бокал, со статью истинного ценителя отпив немного. Именно Пианист приобщил Чую к хорошим винам. В его роскошном пентхаусе хранились и не такие запасы.              —Мне надо объяснять тебе почему?              —Ладно, тут ты прав. — повторил его жест Чуя. У него, правда, такой ценительской стати еще не выработалось. — Мое желание не изменилось, Пианист.              Тот покачал головой.              —Я не понимаю, Чуя. Откуда в тебе это?              —Да, Чу, объясни нам наконец. — Альбатрос с яркой усмешкой запрыгнул на соседний стул. Чуя оказался прижат с двух сторон, вполне себе буквально.              —Я… — Алкоголь ударил в голову достаточно для таких разговоров, так что он принял решение продолжить: — Когда-то давно я знал одного мальчика. Этот мальчик сильно подставил меня… Бинтованный хер! — Чуя несдержанно стукнул кулаком по стойке, отчего та пошатнулась.              —Воу, полегче, Чу. — Альб похлопал его по плечу. — Что, настолько был бинтованный? Или настолько хер? — с веселой издевкой поинтересовался он.              —Да блядь, я понимаю, что он был ребенком, все равно сука не могу простить ему это. Папаша у него был непростой… хер. Видимо. Я так предполагаю. Как вел себя с ним тогда мой отец - он ни перед кем никогда не оправдывался, да и директор. В целом вся эта ситуация… Та школа, в которой я учился была ну… тоже непростой. Я сейчас, когда вспоминаю ее кабинеты, это отношение к ученикам, родителей, забирающих детей в шубах, сумках… Короче, что-то такое ощущалось. А мы жили всегда как блядские аскеты, никакой техники, еды нормальной… Может по этой причине отец тогда так вылизывал жопу тому уебку. Бинтованный хер говорил вроде, что его звали Рампо, или Рафаэль… А! Ринтаро! Его звали Ринтаро.              —Ага. — кивнул Пианист. — Ты хочешь отомстить некому уже полузабытому тобой бинтованному херу с его непростым папашей, убив свою жизнь на абстрактную утопическую идею устранения некого социального неравенства. Правильно ли я понимаю?              —Дело не в этом. Ну не только в этом. Я… просто моя мама, она… — Чуя глубоко втянул в себя воздух, — Я очень плохо помню, что именно она говорила, но она… — залпом допил содержимое своего бокала. — Ладно, не важно. Ты спросил в чем причина? Причина в том, что я не могу смириться с этой несправедливостью.              —С какой несправедливостью, Чуя? Ты никогда не говоришь прямо о том, чего хочешь добиться. Всегда это обтекаемое нечто. — спокойно указал Пианист.              —Я хочу быть на вершине, хочу быть тем, кто наказывает, тем, кто меняет, тем, кто имеет власть!              —То есть это все-таки психопатическое стремление к контролю, а не благородное желание изменить мир? — Альбатрос хмыкнул, отпивая стащенное у Пианиста проссеко.              —Я не знаю… — почти отчаянно Чуя закрыл лицо ладонями. — Я просто хочу чего-то очень сильно, чего-то неопределенного, но это разрывает меня изнутри.              За стойкой повисла тишина.              —Ладно, парни, я выйду на перекур. — нарушил ее он, отняв руки. — Не скучайте. — насмешливо вкинул, показывая, что все хорошо.              Весенний ветерок мягко покачивал волосы Чуи, зажегшего сигарету. Возле бара открывался вид на чудесный закат. Какое-то время он наслаждался им в одиночестве, а потом рядом встал кто-то еще.              —До сих пор не простил Айсмена за то, что он привил тебе эту привычку. Если решил подыхать от рака, то пусть хотя бы делает это в одиночестве.              —Ты же знаешь, я бы все равно от него не отцепился.              Пристрастие к курению было особенно пагубным для него из-за рук. Тело воспринимало никотин как постоянный стресс, отчего приступы боли периодически обострялись, однако Чуя уже не мог перестать мучать себя.       —Я помогу тебе.              —С чем? — опешил он.              —Достигнуть вершины.              —Пианист, я понимаю, что ты смог влиться в какие-то особые круги. Я не осуждаю тебя, но я не смогу пройти тот же путь.              —Дай прикурить, Чуя. — легко потребовал некурящий Пианист. Чуя молча достал пачку, протягивая ее другу, после чего поджег ему сигарету своей дешевенькой зажигалкой, хотя знал, что Пианист всегда носит с собой дорогую и гравированную. Как тот сам говорил – эта зажигалка не раз спасла ему жизнь во многих ситуациях. Чуя боялся представить в каких.              Мужчина сделал первую глубокую затяжку, а затем спросил:              —Ты никогда не задумывался, почему меня называют Пианист?              Некоторые из флагов имели кличку, соответствующую их характеру, которая уже почти заменила им имя. Альбатрос всегда беззаботный, активный и громкий как птица. Айсмен теплый со своими, но непробиваемая ледяная скала с чужими. В случае Пианиста, он предполагал, причиной была его любовь к черно-белой строгости, а также выделяющаяся прическа, не более.              —Когда-то я очень любил играть за нашим приютским пианино. Ты не застал то время, его сломали незадолго до твоего появления. Но суть моей поучительной истории в том, Чуя, как я научился играть на этом пианино. — Мужчина сделал небольшую паузу, небрежным движением точеных пальцев стряхивая пепел на асфальт. — Обеспеченная влиятельная семья, в таких навыки подобные этому прививают с детства. Мои родители тоже были, как ты любишь говорить, очень непростыми людьми. За это и поплатились. Жизнью. У меня никогда не было права решать – идти по этой дороге или нет, просто в какой-то момент пришли особые люди, поставив меня перед фактом. Мне пришлось вступить в эту игру, Чуя, а у тебя все еще есть выбор. Я дам тебе возможность рассмотреть этот выбор. Вот чем я помогу тебе.              Пару минут, которые они молча курили, Чуя потратил на осмысление услышанного.              —Спасибо, Пианист. — Вся глубина его благодарности к этому человеку, всегда такому чуткому, мудрому, заботящемуся, была выражена в этих двух словах. — Ты не обязан.              Тот, усмехнувшись, мягко потрепал Чую по макушке.              —С сентября ты переведешься в одну особую школу. Я смогу это устроить, мудак в администрации крупно мне торчит. Но ты должен понимать, Чуя, каким ветхим будет твое положение. Никаких выбитых челюстей, откусанных ушей, сломанных ребер…              —Всё-всё, я понял, можешь не перечислять дальше. — помахал сигаретой он.              —Я серьезно, Чу. Держи себя в руках. Одна ошибка и последствия могут быть очень неприятными. Там учатся дети такого уровня, что даже я не всегда смогу тебя вытащить.              Чуя медленно выдохнул дым.              —Хорошо, дружище, я постараюсь.              Вдруг Пианист несдержанно рассмеялся, что случалось с ним крайне редко.              —Че ты ржешь?              —Ах-ха… Не могу, каждый раз, когда ты называешь кого-то «дружище» - это так смешно, меня просто выносит… Ха-ха-ха              Чуя закатил глаза, туша ботинком дотлевшую сигарету. На его губах играла легкая усмешка.              —Ах вы чёрты! На перекур и без старины Айса?              —Тебе полезно будет немного воздержания. — весело поддел Пианист, проходя обратно в здание мимо вышедшего на улицу Айсмена. Чуя последовал его примеру, приостановившись, только чтобы шутливо похлопать друга по плечу.              Внутри все так же негромко играл джаз, а в приглушенном свете бара за бильярдной доской расположилась компания юношей.              —О, а вот и наш именинник! — радостно воскликнул Альбатрос, привычно закинув руку ему на шею. — Давай-ка потесни Липмана с пьедестала. — Парень принялся ерошить его волосы, на что Чуя недовольно сморщился, однако не стал отбиваться.              —Чуя уже слишком пьян для хорошей игры. — по-доброму закатил глаза Липман.       —Я тебя и пьяным уделаю.              —Ой-ой, а малыш Чу разошелся не на шутку…              —Хе-хе, это будет битва века…              В уютном баре, в котором бармен давно уже запомнил предпочтения своих посетителей, а те в свою очередь отсиживали одни и те же места, целую ночь был слышен перезвон бокалов и приятных дружеских разговоров ни о чем.              Восемнадцатилетие для Чуи Накахары стало отправной точкой на пути в неизвестность, но он искренне хотел верить, что пройдет этот путь не один.             

***

                    —Чуя Накахара, сто лет сто зим!              К Чуе расслабленной поступью, сохраняющей грацию настоящей пантеры, направлялась Йосано.              Акико Йосано представляла собой обманчиво хрупкую на вид девушку с коротким черным каре и редкими глазами, фиолетовыми от природы. Под ее экипировкой скрывались стальные мышцы, а в душе не менее крепкий стержень, позволяющие девушке не просто выступать на равных с мужчинами, а многократно превосходить их в спорте, где женщин почти нет.              Чуя ярко ей улыбнулся и подал гаечный ключ требовательно вытянувшему ладонь Альбатросу, который в простом рабочем комбинезоне, сидя на коленях перед его байком, проводил все необходимые проверки, удостоверясь в исправности тормозов, сцепления, важных болтов и прочего. Сколько бы он не отпирался от такой помощи со стороны друга, предлагая найти себе личного механика, в этом плане Альб стоял непреклонно. Тот никогда не позволял другим осматривать мотоцикл Чуи, всегда занимаясь этим самостоятельно, хотя являлся не только организатором, но и комментатором на собственных гонках, по причине чего был вынужден каждый раз жертвовать ради Чуи временем, которое мог потратить на решение других, более срочных вопросов.              В специально оборудованной технической зоне, где они сейчас находились, стояла возбужденная, наполненная адреналином атмосфера. Многочисленные райдеры разминались на своих питбайках дабы почувствовать тело перед выступлением. Некоторые из них уже во всю растягивали мышцы, а такие же механики как Альбатрос пыхтели над сияющими FMX мотоциклами. На свой Чуя накопил сам, чем в глубине души очень гордился.              Акико подошла к Чуе вплотную, схватила того за щеки и начала их дергать.              —Ох, Чуча, мой Чученька… — Еще со времен их первой совместной гонки, когда между ним и Акико закрутилась крайне бурная интрижка, периодически повторяющая себя, девушка называла его Чучей. Она оправдывала данное прозвище своей померевшей кошкой. Ту звали так же и на это погибшее животное он, по ее словам, был поразительно похож. — Как давно я не видела это дьявольское личико!              Еще Акико любила говорить, что он походил на демона со своими рыжими волосами, острыми чертами, подавляющей аурой и страстью к экстриму. Что сама она такая же, только вместо рыжих волос у нее фиолетовые глаза. Вывод, который делала девушка обычно гласил одно и то же – они оба пугали потенциальных партнеров в достаточной мере, чтобы всегда сходиться на этой почве. Он до сих пор не знал стоило ли смиренно принять возможную правдивость такого утверждения или попытаться доказать себе его ложность.              Чуя мягко отстранил мозолистые от постоянной езды женские руки, целуя тыльную сторону ладони на каждой из них.              —Акико, ты стала еще прекраснее с нашей последней встречи. — обворожительно улыбнулся, отпустив девушку.              —Ох, ну и льстец! — в тон ответила ни капли не смущенная Йосано, махнув аккуратной кистью. — Твое сердце сейчас свободно или ради меня ты пойдешь на измену?              —Для тебя мое сердце всегда свободно.              Девушка не выдержала, весело расхохотавшись. Чуя быстро подхватил ее смех.              —Уже готов мне проиграть, Чуча? — шутливо подколола она.              —Проиграть тебе, безусловно, честь для меня, но в этот раз я не отдам победу так просто.              —Ты никогда не отдаешь ее просто. — кокетливо протянула Акико, лукаво прищурившись, — У моего Чучи появился кто-то, перед кем он собирается повыделываться первым местом? Хочешь вызвать у меня ревность?              —Вызвать ревность у такой девушки как ты… Я должен гордиться собой.              —Чуя, передай восьмерку. — с нехарактерной для него холодностью приказал Альбатрос.              Приятная игривость, подкармливаемая предвкушением шоу и чудесной Йосано напротив, притупилась напоминанием их недавней ссоры.              Чуя молча передал необходимый ключ Альбатросу, опять принявшемуся копаться в содержимом байка. Акико тактично оставила эту сцену без комментариев.              Вдруг Чую со спины обвили чьи-то нежные руки, прижимая его к пышной девичьей груди. Вдоволь наобнимавшись, перед ним предстала их обладательница. Одетая в открытый кожаный костюм, выставляющий на обозрение все ее прелести, сексуальная блондинка. Одна из тех, что открывают шоу или гонки в свободное время, а в рабочее танцуют стриптиз. Это была Эм. Просто Эм, а еще по совместительству бывшая Чуи, с которой у него был невероятный роман, длившийся пару месяцев. Когда-то он обожал эту девушку, посещая каждое ее выступление в стрип-клубе.              —Эм! — поприветствовал он, пытаясь выдавить из себя что-то на подобии усмешки. Две его потрясающие бывшие, находящиеся рядом с друг другом. Это могло закончиться либо очень неловко, либо, зная этих девушек, очень страстно и приятно. У Чуи сейчас не было настроения втягиваться ни в первый вариант, ни во второй.              —Чуя, дорогой, как ты возмужал с нашей последней встречи! — Эм солнечно ему улыбнулась. — Согни-ка ручку… Ох ну и бицепсы… — беззаботно потыкала она розовым ногтем в послушно согнутую руку.              Йосано окинула девушку скептичным взглядом, в котором все же прослеживалась доля любопытства. Заметив ее внимание, Эм моментально отлипла от Чуи, начиная радостно верещать:              —Йосано! Я ваша большая фанатка! Поразительно, как вы, единственная девушка, да еще так феноменально выкручиваете на высоте огромной эти трюки… У меня каждый раз сердце в груди замирает! — она приложила ладони к своему пышному бюсту, незаметно для самой себя, соблазнительно наклоняя тот к Йосано. — Я так вами восхищаюсь!              Акико постаралась скрыть промелькнувшее смущение невозмутимой бравадой, небрежно пожав стройными плечами.       М-да. Походу второй вариант развития событий.              —Чуя, тебе будет очень непросто победить если участвует Йосано! Хотя от того победа становится еще ценнее. Помню, как когда ты только начинал, ты посвящал каждую мне. Это было так романтично! А потом появилась твоя эта Юки… — девушка скривилась, хотя причиной их разрыва была вовсе не Юки, а неготовность Эм строить серьезные отношения. — Вы, кстати, еще вместе?              Мысли об Юки снова загнали его во встревожено-апатичное состояние, уловив которое, проницательная Эм сочувствующе прощебетала:              —Ох, Чу… вижу, что нет. А не хочешь, как в старые добрые, посветить эту победу мне? —подмигнула она.              —Прости, Эм, но эту победу я уже нашел кому посвятить.              Девушка стала хлопать своими длинными ресницами то на усмехающуюся Акико, то на Чую, расслабленно закинувшего руки в карманы спортивных штанов.              —Оу… Так вы встречаетесь.              Йосано рассмеялась и Чуя тоже машинально выдавил пару смешков.              —Нет, я посвящаю победу другому человеку.              —И кто же эта счастливица? — хитро прикусила пухлую губу блондинка.              —Скорее уж счастливчик.              На миловидном лице возникло шокированное выражение. Рядом раздался пронзительный звон металла – гаечный ключ Альбатроса упал на пол.              —Нет! Я не это имел в виду. Я просто… поспорил с одним придурком, что займу первое место, вот и все.              —А-а-а, — Эм хихикнула, — тогда понятно. Ладненько, было очень приятно поболтать, особенно с тобой Йосано, но мне пора бежать, нужно навести марафет перед началом, сами понимаете… Чуя, котик, пиши мне в любое время, я буду очень рада опять с тобой пообщаться. — с этими словами Эм, послав ему воздушный поцелуй и соблазнительно помахав ухоженными пальчиками, поцокала куда-то на своих высоченных каблуках.              —Ладно, Чученька не скучай тут без меня. — Акико оскалилась. — Готовься проиграть свой спор, пупсик.              —Ага. — отстраненно отозвался он, провожая ее уход пустым взглядом.              Чуя прибывал в замешательстве.              В ебаном блядь ужасе.              Что эта была за оговорка по Фрейду? Посвящаю победу… Ну и бред.               Подождите-ка.               Не бред.              Он ведь правда собирался посветить победу бинтованному придурку. Посветить победу мужчине.        Неужели его настолько взбудоражило то нечто, произошедшее в доме Фицджеральдов? Как еще объяснить, что теперь не только тело так яро отзывается на эти прикосновения, на улыбку, смех, разговоры, но, что гараздо хуже – мозг начинает сбоить рядом с Дазаем? Как вообще он мог предложить тому что-то настолько личное и значимое, как победа?              Чуя Накахара всей душой любил женщин, а женщины любили его. Так может это просто нелепое исключение, вызванное стрессом из-за новой школы, который Чуя, конечно, таковым не считал, но мало-ли, возможно подсознание, про которое ему иногда втирала Юки, думало иначе. Какой-нибудь гормональной сбой, в конце концов, мог стать причиной этого ненормального влечения. Плюс ко всему, если что-то подобное возникает только по отношению к одному человеку, это еще не делает его геем. К другим мужчинам же Чуя такого не испытывает.              Или испытывает?       —Готово. — с показным бесстрастием оповестил Альбатрос. Его золотые волосы были заплетены в короткий хвост. Белая запачканная майка оголяла подкаченные жилистые руки. Парень согнул их, протирая полотенцем слегка вспотевший лоб, отчего крепкие мышцы стали призывно перекатываться.              Альбатрос обладал выразительной внешностью, часто отмечаемой представительницами противоположного пола. Глубокие впалые глаза, правильное вечно уставшее лицо, контрастирующие с расслабленным и оптимистичным обаянием его обладателя. Маскулинность, а также незыблемая внутренняя сила, читающиеся в каждом жесте, несмотря на образ шута. Альбатрос был хорош собой. Однако привлекал ли он Чую?              —Что-то не так?              —Все нормально. — он потер шею, моментально отведя взгляд.              Альб тяжело выдохнул, после чего так мягко, как умел только этот вечно стойкий и жесткий человек, нерешительно пожелал:              —Чу… удачи.              Тот неловко кивнул.              —Ага.              Альбатрос еще какое-то время вглядывался в его выражение, будто пытаясь что-то в нем прочитать, а потом, едва не задев плечом, направился на выход из технической зоны.              Ну пиздец, приехали. Что это были за мысли? Походу он реально сходит с ума. Возможно, стоит чуть ли не впервые в жизни добровольно показаться врачу.              Ладно, прямо сейчас приоритетной задачей для Чуи является победа, раз уж он с какого-то хуя ее пообещал.              Внутри поднимались привычные адреналиновые мурашки, постегиваемые волнением окружающих его райдеров. Чуя выполнил растяжку, еще раз проверил байк, надел экипировку, готовый наконец к выходу. Совсем скоро ему можно будет отпустить все неправильные эмоции и отдаться потоку неистового безумия.              

***

      

For Whom The Bell Tolls – Metallica

             Чуя стоял на выездной площадке перекинув ногу через красный мотоцикл.              —…И-и-и, встречайте! По-настоящему безбашенный ублюдок! Всадник на своем алом коне… Чуя Накахара!              Рев толпы слышался уже отсюда. Губы под шлемом растянул оскал, а в животе запорхали бабочки предвкушения.              Он поправил шлем, схватил руль, с наслаждением уловив сладкий уху рев мотора, и, стремительно набирая скорость, помчался на арену.       В этот раз шоу проводилось в помещении, однако оттого оно не было менее масштабным. Огромное круглое пространство, засыпанное песком, на котором располагались многочисленные трамплины и дорожки, усеянные рекламными баннерами спонсоров. За ограждением на сотни метров возвышались полностью заполненные зрительские ряды.              Не видя перед собой ничего, кроме первого широчайшего трамплина, Чуя разогнал мотоцикл до предела и поднялся по трамплину в воздух. Мгновенье - все что он чувствует – непередаваемое ощущение свободного полета. Один удар сердца – Чуя отпускает руль, широко разводит руки, вытягивает ноги, клином рассекая воздух прямо над байком и огромной высотой. Второй – он возвращает ладони на место, подтягивает к себе тело, далее ставит ботинки на педали. Третий – ударная волна отдает в каждую кость, Чуя приземляется на наклонную стену.               Теперь он, разогнавшись по стене, на бешенной скорости выруливает байк к близлежащему трамплину, который был значительно меньше предыдущего. На этот раз Чуя не летит отдельно от мотоцикла, вместо этого, надежно оседлав его, заставляет весящий сотни килограммов байк парить вместе с собой. В воздухе выкручивает тот сперва в сальто, а затем совершает оборот вокруг своей оси прежде, чем сила притяжения успеет войти в свои права. Благодаря этому рискованному повороту, он приземляется на рядом стоящий широкий трамплин, а не падает вниз. Толпа шокировано кричит, однако уши закладывает так, что разобрать в этом ропоте что-либо нереально.              Чуя спускается через трамплин на прямую землю и огибает ограждение по выстеленному на песке черному покрытию, возвращаясь обратно на выездную площадку, с которой он будет брать разгон на каждый последующий трюк.       Рев мотора, прыжок, ощущение невесомости. Чуя отпускает руки, на долю секунду зависнув над байком, а также смертельным расстоянием от земли. Потом, сгруппировавшись, делает сальто. Сначала он в полете опускается обратно на сидение, после, вернув контроль над рулем, совершает посадку на противоположную сторону трамплина.              Опять неистовый шум толпы, опять выездная площадка, набор скорости, прыжок.              В очередной раз отпуская руки или ноги, перекручивая мотоцикл или свое тело в полете, Чуя слышал у затылка ледяное дыхание смерти. Снова и снова обманывая костлявую, он испытывал такого рода эйфорию, какую нельзя было сравнить ни с чем. Ни один наркотик мира, Чуя был в этом уверен, не способен дать ему того же, что приносила эта ходьба по лезвию, эта власть над гравитацией, над законами физики мысленными и нет. Ощущение времени, одновременно растягивающегося до бесконечности и замирающего в одной точке на высоте, где малейшая ошибка будет стоить жизни.              —…Поразительно! Невероятно! Это же поцелуй смерти! — восхищенно верещал Альбатрос со своей комментаторской будки.              Губы Чуи растягиваются в широкую ухмылку, такую, что начинают болеть щеки. Как же хорошо. Никаких мыслей, чувств, эмоций кроме всепоглощающего экстаза.              Он проезжает мимо судей, отпускает руль, сохраняя равновесие только ногами и машет орущим зрителям. Выруливает к ограждению на специализированную площадку, освобождая арену для подготовки к новому участнику. Заглушает мотоцикл, все еще удерживая тот под собой бедрами в связи с отсутствием подножки, снимает шлем, а затем смеется.              —Накахара, сукин ты сын!              Его хватают за щеки. Перед глазами появляется восторженное выражение Айсмена.              —Я уж думал ты богу душу отдашь! —Айс прислонил свой лоб к его, начиная так же неистово хохотать. Уже отсмеявшись, однако продолжая счастливо лыбиться, тот принялся обнимать и хлопать широко улыбающегося Чую по плечам.       —Хе-хе, когда ни будь я непременно дождусь твоего расчлененного трупа у себя на столе, но видимо не в этот раз. — так же жутко, как обычно, хихикнул Док, подходя ближе.              Дзено шокировано на того вытаращился. Пианист с ленивым весельем пояснил:              —Чуя заверил свое тело науке после смерти.              —То есть мне на опыты, да, малыш Чу? — Док небрежно потрепал его по макушке, взлохматив потные рыжие космы.              Липман, держа руки сложенными на груди, недовольно закатил глаза.              —Может тогда ты наконец разгадаешь секрет его безумной тяги себя убить.              Чуя не слышит, он ищет среди них одного единственного человека.              Осаму Дазай стоит за спинами его друзей, дальше всего. Смотрит прямо на него и красивое, вечно высокомерно отстраненное лицо сейчас несет в себе такое количество самых разных нехарактерных для него эмоций, что по спине пробегают колючие мурашки. Чуя хищно скалиться, медленно прислоняет два пальца ко лбу и шутливо отдает Осаму честь, а потом неконтролируемо смеется, запрокинув голову.              Его опять обнимают все кому не лень, поздравляют, восторженно кричат. Осаму Дазая больше нет. Он исчез, но Чуе слишком ахуенно, чтобы в данный момент об этом волноваться.              

***

      —…И-и-и… По решению судей первое место… Акико Йосано!              Хоть Чуя проиграл девушке, он не мог найти в себе и каплю зависти по отношению к прекрасной Акико, только искреннее восхищение. Конечно, изначально было понятно, что он со своим любительским уровнем не сможет всерьез тягаться с настоящими профессионалами, потому третье место являлось уже невероятной победой.              Йосано радостно захохотала, когда Альбатрос надел золотую медаль на ее тонкую шею, выглядывающую из-под обычной фиолетовой толстовки. Они стояли на небольшом возвышении прямо посреди уже убранной арены, окруженные операторами, конфети и залпом орущей толпы.              Смотря на такую Йосано, Чуя сам не смог сдержать счастливого выражения. Заметив это выражение, Акико с громким смехом подлетела к нему, крепко обнимая. Он приподнял девушку над землей, покрутил, после чего, отстранившись, согнулся, схватил ту под колени и усадил на свои плечи. Акико зажала его голову упругими ляжками, обтянутыми джинсовыми шортами, и, держа в ладонях медаль, принялась демонстрировать ее миру. Чуя неспешно крутился вокруг своей оси, дабы ликование победительницы смог свободно лицезреть весь зал.              Это был привычный ритуал для них двоих – если Йосано побеждала, он крепко обнимал ее и таскал на руках. В мотофристайле Чуя вывозил в большинстве своем за счет отчаянной смелости в купе с неплохой физической подготовкой, а не отточенной техники. Оттого в гонках, где эти качества ценились превыше всего, он чаще обыгрывал Акико, занимая первые места. В таком случае та могла либо страстно поцеловать его, а затем разрешить пригласить себя на ужин, либо нежно растрепать ему волосы, прижимая к себе в дружеских объятьях, – все зависело от статуса их личной жизни.              Осторожно опустив девушку, Чуя, приобнимая, провел ту до выхода из арены, где дерзкую Акико перехватили журналисты, от которых он, как обычно, сбежал. В отличии от него Йосано точно задаст им жару своими неоднозначными высказываниями либо тонкими оскорблениями в сторону недооценивающих ее мужчин. Пианист часто любил посмеиваться над нежеланием Чуи общаться с прессой, плотно соседствующим с желанием поработить мир, ну или пойти в политики проще говоря.              Кстати, о Пианисте. Тот уже ждал Чую у выхода вместе с остальными Флагами. А еще в горячо обожаемой гоп-компании Чуи почему-то замаячил Дзено. Нет, он не имел нечего против Сайгику, тот был странноватый, однако интересный, – как раз его любимый типаж, хотя это было скорее вынуждено, ибо Чуя часто не по своей воле становился объектом внимания подобных сомнительных личностей – но правда, что Дзено тут делает? И где тогда бинтованный придурок?              —Чувак, это было просто ахуительно ахуенно! — восторженно прокричал Сайгику.              —Спасибо, приятель. — хлопнул того по плечу Чуя, неосознанно выискивая в толпе Дазая.       Пианист, неверно расценив его растерянность, пояснил:              —Альбатрос потом подъедет. Ему нужно решить еще какие-то вопросы, так что мы его не ждем.              Стало как-то совестно, что в первую очередь Чуя подумал не о том, когда лучший друг освободится, а об ебанутом Дазае и вот этот экспонат он даже не знал, как назвать. Лучший враг? Более-менее терпимый придурок? Первый мужчина, который поцеловал Чую? Кто они вообще друг другу?              —Ну что, малыш Чу, готов отмечать всю ночь на пролет? — лукаво прищурился Липман, приобнимая его за плечи.              —Да, ага… Парни, а может слышно что-нибудь на счет Юки?              Лица Липмана и Айсмена моментально приняли схожие в своей скорбности выражения. Дзено любопытно поворачивал белобрысую голову то к одному, то к другому. В складке бледных бровей Пианиста читалось едва различимое сочувствие. И только Док оставался таким же невозмутимым.              Липман ненавязчиво прижал Чую ближе, в то время как Айсмен неловко потер свою крепкую шею.              —Мы не хотели говорить тебе сейчас, — мужчина кинул на Пианиста выразительный взгляд, — но раз уж ты сам спросил…              —Не тяни. — спокойно потребовал Чуя.              —Как скажешь, дружище. — тяжело выдохнул тот, расправив по-военному громоздкие плечи, плотно обтянутые черным пальто. — Юки была убита Ткачом. Тем мудаком, за которого тебя приняли.              —В смысле?              —Да, — Док цинично кивнул. — Нашли труп в лесу. Зашитый рот, голенькая, рисунки…              —Док, помолчи немного. - прервал Пианист, не теряя привычного самообладания, но тем не менее твердо.              Сознание мягко окутала уже знакомая прострация. Серой дымкой в голове словно перекрылись нейронные связи, отвечающие за обработку информации. Ей же блокировались гормоны, создающие в организме чувства. Остался лишь этот чудной серый дымок.              —Вот как. Хорошо. Спасибо огромное вам за помощь.              —Чу, это конечно все ужасно страшно, но не убиваться же тебе и самому, так ведь? Сейчас ты немного развеешься с нами, отдохнешь… — Липман слегка встряхнул его, подбадривающе улыбнувшись. — Настрадаться всегда успеешь.              —Тем более у тебя сегодня была такая феноменальная победа! — развел руками Айсмен. — Позволь нам почевствовать тебя хорошей выпивкой.              Автоматически Чуя растянул губы в усмешке:              —Конечно, парни. Отметим как надо!              Если бы Чую спросили, каким образом они очутились в баре, успевшем стать им всем уже родным, он бы не ответил. Не смог бы заполнить то неясное пятно, оставшееся в памяти. Не назвал бы веселых комментариев, которые вкидывал между дружеских перебранок друзей, а также восторженного восхищения, направленного в сторону его прошедшего выступления от Дзено и Айсмена. Не вспомнил бы увлеченного трепа Липмана про очередное дело, активно интересующегося подробностями Сайгику и задумчиво щелкающего зажигалкой Пианиста. Смеха Айсмена, хихиканья Дока. Ничего.              Он обнаружил себя сидящим за барной стойкой, выхлебывающим кислотно голубой коктейль, который судя по туману в голове был уже не первым.              Кто-то чуткий, спокойный и пахнущий дорогим одеколоном с нотками белого чая, опустился на соседний стул. Кто-то, кто знал людей слишком хорошо, чтобы купиться на его дешевую браваду.              —Не могу перестать думать о том, как она страдала.              —Ты ничего не смог бы сделать. — негромко отметил Пианист, приподняв два пальца, заказывая таким безмолвным жестом у пожилого бармена привычное проссеко.              —Какого же совпадение… Сначала Цусима, теперь Юки… Как будто этот уебок осознанно меня подставляет.              —Ты думаешь Ткачом может быть кто-то, кого ты знаешь?              —Сложно сказать. Помимо вас у меня не большой круг знакомств. Может только парни моих бывших хотят мне отомстить, но это даже звучит как бред.              Пианист благодарно кивнул, приняв поданный бокал. Он отпил немного, затем размеренно ответил:              —В любом случае ты прав. Кем бы ни был Ткач, этот ублюдок может знатно нам подгадить. Скорее всего тебя опять потянут на допросы. Но, Чуя, у них все еще недостаточно доказательств, чтобы открыто выступать против меня или Дока, ты и сам знаешь с какими людьми тот сотрудничает. Плюс ко всему ты под надежной защитой Липмана. Айсмен тоже подсуетит своих вояк если потребуется... Поэтому, чтобы ты себе не надумал, без Липмана ты свой рот не открываешь, хорошо?              —Хорошо. — Чуя, не глядя на друга, приложился к стакану. — После всего, что вы для меня сделали я… Честно, я не представляю, как могу отплатить вам.              —Не неси чушь, малыш Чу. — хмыкнул мужчина. — Ты и сам порой не замечаешь, сколько отдаешь окружающим тебя людям.              Он удивленно вытаращился на друга, однако тот продолжил наслаждаться напитком, игнорируя повисший в воздухе вопрос. Чуя не стал выпытывать дальше, позволив уютному молчанию вновь растянуться между ними.              —Ёоу, ребят, как у вас тут делишки? — небрежно прервал его охмелевший Дзено, на бледном лице которого под очками теперь отчетливо выступал яркий румянец. Не беря во внимание белые волосы парня, у того с Альбатросом прослеживалась некая схожесть. Хотя в глуповатом и часто незрелом поведении Сайгику не было и доли той несгибаемой стали, что хранил в себе лучший друг Чуи.              Под снисходительным взглядом Пианиста, Дзено, не спрашивая, отпил из его бокала.              —Может тебе уже хватит, приятель? — устало полюбопытствовал Чуя.              —Ты что, Чу? У тебя оказывается та-а-акие крутые друзья! Я готов еще… дофига тусить тут, да-а… — Дзено мигом отвлекся на звуки бурной игры позади себя и, окончательно присвоив чужое проссеко, направился в сторону бильярдной доски, где в сопровождении насмехающегося Липмана, ловко подбрасывающего свой кий, Айсмен и Док активно о чем-то спорили. Точнее спорил только Айс, в то время как Док с безумной усмешкой периодически говорил тому всякие глупости по типу того, что мышцы делают людей тупее, объясняя этим крикливость Айсмена.              —Ты не пойми меня неправильно, Пианист, но что он тут делает?              Тот, немного приподняв брови, легко улыбнулся.              —Белобрысик сказал, что его вместе с твоим любимым бинтованным хером пропустил Альбатрос, вот мы и подумали, что это твой новый друг…              —В смысле любимым? — Чуя вспыхнул. — Я все еще его ненавижу! Ты вообще знаешь какой он противный, высокомерный, нахальный…              Выражение Пианиста на секунду стало непонятно внимательным. Мужчина чему-то усмехнулся и заказал новую порцию алкоголя.              —Так значит это друг Альбатроса?              Чуя резко прервал поток оскорблений, сперва не поняв о ком идет речь. Заставив шестеренки в пьяной башке немного потереться друг о друга, он вдруг вспомнил слова Дзено на школьной лестнице про кулон. Так вот почему он был здесь.              —Нет, Сайгику просто помог Альбу кое с чем и тот в благодарность провел его. — Чуя залпом допил кислотно голубой коктейль. — Я схожу отлить, потом вызову ему такси.              Пианист ничего не ответил, только весело фыркнул на пошатывающиеся попытки друга доковылять до сортира.              В компактном, испытанном годами, однако чистом туалете, рассчитанном на одну персону, он наклонился над единственной раковиной, расположенной в деревянной столешнице, плеснув себе в лицо поток ледяной воды. Это не помогло. Из отражения на Чую все так же смотрел измученный постоянным недосыпом, отвратительный человек, не имеющий никакого права на жалость к себе.               В незапертое помещение зашли. Теперь на Чую глядел не только он сам, но и Альбатрос, медленно закрывающий за собой дверь.              —Чуя. — тихо произнес тот.              —Ну я. — недоуменно нахмурился он, повернувшись к другу.              Альбатрос был каким-то странным. Слишком серьезным, слишком молчаливым, из-за чего его и без того мрачное от природы лицо нагоняло еще большей жути.              —Что-то случилось?              Парень ничего не ответил, вместо этого приблизившись к Чуе.              —Альб?              Чужая рука неторопливо заправила рыжий локон за ухо. В нос ударил запах цитрусовых, алкоголя и сигарет, тех, что курил сам Чуя. Когда только Альб успел настолько накидаться?              —Чуя, я уже так долго… — Медовые глаза отражали смутный блеск приглушенного светильника, весящего над зеркалом. В этих глазах сейчас читалось пугающее сожаление, смешанное с какой-то глухой обреченностью. — Я… — Альбатрос прикрыл их, крепко зажмурившись. Голос его надломился. — Я…              Не договорив, он стремительно прижимается к Чуе. В поцелуе. Жадном, неожиданно отчаянном. Не встречая сопротивления, Альбатрос наклоняется еще ниже, придвигается еще ближе. Вплетя длинные пальцы ему в волосы, ласково перебирает их, противоположно голодным прикосновениям своих губ. И ведь этот человек целиком состоял из бесконечных противоречий, если подумать.              Самое страшное во всей это ситуации не то, что лучший друг Чуи, всегда бывший натуралом, решил того поцеловать. Нет, самым страшным являлось осознание, что Чуе не противен этот контакт. Что в голове рубильником нечто кричит о неестественности, о том, что Альб, по сути, его названный брат, об омерзительности всего происходящего. Однако тело, пьяное тело Чуи, как будто открыло где-то в глубине себя запретное доселе влечение и это было ужасно.              Сильная мужская фигура вдавливает его в раковину с таким рвением, что поясница отзывается болью, а пальцы рефлекторно цепляются за края столешницы и, если бы не оглушающий звон в ушах, Чуя вполне вероятно услышал бы скрип своих перчаток о лакированное дерево. Сухие губы сминают его собственные с прытью, которая могла быть присуща изнеможденному путнику пустыни, дорвавшемуся до воды. Горячие бедра прижимаются плотнее и все это ненормально. Неправильно.              Чуя твердо вцепился в замершие от этого жеста плечи, отстранив от себя Альбатроса так, чтобы видеть его глаза.              —Что ты делаешь?              Создавалось впечатление, что смотрящий свысока на любую боль, не позволяющий себе и крупицу уязвимости Альбатрос сейчас расплачется прямо перед ним, настолько печальным, пожирающим себя тот выглядел. Парень ничего не говорил. Только тяжело хватал приоткрытым ртом кислород, задыхаясь.              —А-ху-еть…              Чуя мигом повернул голову на источник звука. Это был Дзено.              —Так вы оказывается педики…              Дзено застыл, видимо, ожидая от них опровержения, однако Чуя не собирался оправдываться, тем более перед кем-то вроде него.              —Съеби отсюда, Сайгику.              Сайгику как-то испуганно передернулся, потом скривился в отвращении, захлопнув наконец за собой дверь и оставив тем самым Чую наедине с паникующим Альбатросом. Тело под его руками начало слегка потряхивать, медовые глаза были широко распахнуты, все это время смотря исключительно на Чую, считывая каждую реакцию. Подобное проявление со стороны именно Альба ставило в ошарашенный ступор. Но в данный момент, какие бы эмоции не захлестывали Чую, Альбатросу еще хуже. Он не мог оставить своего лучшего друга в таком состоянии.              —Альб, дыши. Все хорошо, я рядом. Я не брошу тебя. Я все еще твой лучший друг.              Альбатрос от досады на собственную слабость скривился, прикрыв веки, с силой втягивая воздух, но не преуспевая в этом. Чуя, ведомый неизвестным инстинктом, положил ладонь тому на затылок, крепко ее сжав. Это подействовало эффективнее любых слов. Парень, длинно выдохнув, постепенно приводил дыхание в норму.              —Посмотри на меня, Альб. — немного наклонил он чужую голову, вынуждая того перевести медовые глаза на него. — Все хорошо. Я не осуждаю тебя. Я с тобой. Никто не станет осуждать. Ты все еще наш друг.              —Ты… ты считаешь нормальным то, что произошло? — негромко спросил Альбатрос.              Чуя опустил взгляд. Воздух между ними натянулся тонкой струной, которую он знал, он порвет.              —Нет.              Парень хмыкнул.              —Чего-то подобного я и ожидал. Нахуя тогда затираешь мне всю эту чушь? — поинтересовался с тихим, обреченным весельем.              —Потому что хоть это ненормально, я все равно…              —С чего ты решил, что это ненормально? Кто сказал тебе такое, Чуя?              —Ну это же… Это ведь просто неправильно…              —Неправильно почему?              —Это неестественно.              —Кто так сказал, Чуя?              —Все! — вспылив, убрал руки он и Альбатрос моментально отодвинулся. — Все так говорят.              —Да? Так вот если слушать всех, то и ты далеко не святой! Смеешь осуждать меня, а сам? К чему ты там стремишься? Все эти разговоры о великом свержении капитализма, постоянные крики об обездоленных и несчастных… Тебе ведь плевать на самом деле. Ты просто хочешь казаться хорошим, человечным. Искупить грешок, правда ведь, Чуя? Потому что в глубине души ты знаешь, что только ёбаный монстр смог бы убить собственного отца!              Тишина. Поняв, что он только что сказал, Альбатрос, тяжело дыша после всей этой речи, ошалело всматривался в лицо напротив.              Чуя долго молчал. Потом легко улыбнулся.              —Может ты прав.              И вышел из туалета.              Флаги расположились за одним из столов, весело что-то обсуждая.              —Где Дзено? — непринужденно спросил он.              —А, этот пацан… — Айсмен небрежно повел огромной пивной кружкой. — Побежал куда-то… Сказал ему срочно. А что?              —Да ничего. Я тоже пойду уже, ребят. Че то совсем меня раскумарило после вина. — Чуя весело рассмеялся.              Прищуренный взгляд Пианиста смягчился.              —Тебе вызвать такси? — предложил участливый Липман.              —Не нужно, я сам. Спасибо за все. Я безумно люблю вас.              —Хе-хе, походу реально тебя раскумарило… Шуруй уже, малыш Чу.              —И мы тебя! — донесся ему в след громкий, растроганный возглас Айсмена.              Помахав на прощение ладонью, Чуя мягко усмехнулся и закрыл за собой дверь.              Прогулочным шагом пройдя пару кварталов, он остановился на неизвестной улице, достав телефон. Послышались гудки. Спустя какое-то время Чую поприветствовал низкий, прокуренный голос:              —Накахара, хули надо?              —И тебе привет, Тоджи. — Тоджи был бывшим рабочим партнером Альбатроса, с которым они когда-то сотрудничали, однако по итогу ужасно разосрались. Если кого Альбатрос и ненавидел в своей жизни, то Альбатрос ненавидел Тоджи. — Помнишь ты хотел купить мой байк?              —А-а-а, ты звонишь мне в… пять утра чтобы попиздеть про свой байк? Ты издеваешься, сука? — На фоне слышалась громкая музыка и чей-то звонкий хохот. — Мне приехать подровнять тебе зубки за подобные высеры?              —Можешь приехать. Сейчас. Я хочу продать его тебе.              —Чего? Ты же говорил, что это дорогой подарок и бла бла бла. Да и вообще, нахрена он мне?              —Это подарок Альбатроса.              —О-о-о, до сих пор помню, как этот говноед чуть ли не в рот тебе заглядывал… Но я все еще не понимаю нахрена он мне.              —Серьезно, Тоджи? Мне ли не знать, как ты его ненавидишь. Вспомни, как он унизил тебя. Думаешь я поверю, что ты не хочешь хотя бы так ему подгадить?              —Ладно-ладно, Накахара, ты подцепил меня, шлюхин сынок. Давай только завтра, а? Я тут немного занят, тем, что вообще-то трахаюсь.              —Мне похуй. Предложение ограниченное. Или ничего или приезжай через… два часа.       —Блядь, как ты мне дорог, мразь такая… Съеби ты епта, шалапень поганая, все равно сосать не умеешь нормально… Короче, базарь давай куда подтянуться.              Чуя назвал адрес первого пришедшего на ум леса, находившегося как можно дальше от квартиры Альбатроса, сбросил, после чего вызвал такси.              Стоя возле мотоцикла, дорогущего, коллекционного, он, стянув перчатку, провел кончиками пальцев по холодному металлу. Застыв ненадолго в таком положении, Чуя резко отпрянул, натянул обратно привычный элемент гардероба и, в последний раз оседлав любимого алого красавца, помчался в нужном направлении.              На назначенном месте в темноте высоких елей уже курил Тоджи, долговязый и лохматый. Окинув Чую, стянувшего шлем, подозрительным взглядом, он неспеша подошел ближе к байку, начиная оценочно тот осматривать.              —И сколько ты за него хочешь, Накахара? — мужчина глубоко затянулся.              —Двести тысяч долларов.              —Ай-яй, Накахара, многовато как-то, не находишь? Как на счет… десяти?              —Нахуй сходи, Тоджи. — грубо отрезал Чуя. — Ты прекрасно знаешь сколько такой стоит.              Тот цыкнул.              —Я думал мы сможем договориться по-хорошему, но нет так нет. По всей видимости твой говноед не научил тебя правильно разговаривать со взрослыми дядями. — бросил окурок на землю, притоптал его тяжелым ботинком и поднял руку. — Парни, проведите с Накахарой воспитательные работы.              Из припаркованной за спиной Тоджи дорогой машины вылезло три огромных амбала. Кто-то лысый, кто-то с пирсингом, однако все как один перекаченные и в татуировках.              Они разом навалились на Чую. Хорошая физическая подготовка, многочасовые тренировки с Айсменом и внутренняя животная ярость позволили тому знатно изуродовать мразей, прежде чем, пропустив один удар, а за ним другой, осесть на сырую землю.              Самый крепкий из амбалов, единственный кто был еще в состоянии драться, методично пиздил его то в живот, то в лицо, однако Чуе было уже все равно. Он знал, что так будет.              —Эй! Полегче! Нельзя убивать чушпанчика! Не хочу потом иметь дело с его хозяином больше, чем нужно. Этот хуй мне и так всю плешь изъел… — Тоджи склонился над Чуей. — Ты жив там, чушпанчик?              Он плюнул прямо в ублюдское лицо.              —Сука! — мужчина со всей дури вмазал тяжелым ботинком куда-то в бок. Чуя инстинктивно сжался, но не разрешил себе отвести взгляд.              —Ладно хуй с тобой, как был уебищем, так и остался. Спасибо за байк, кстати. Сдам в металлолом. А лучше подкину запчасти прямо под дверь твоего говноеда, думаю он обрадуется подарочку. В следующий раз можно будет порадовать его еще больше твоими расчлененными конечностями, да, чушпанчик? — он противно хихикнул. — До скорого! Уебок… — Послышались удаляющиеся шаги. — Горзила, загрузи своих корешей в тачку! И какого хуя они слегли под таким пизденышем? Вас там совсем что-ли не дрессируют…              С бульканьем шин по осенней грязи раздался рев мотоцикла. Спустя какое-то время и он полностью заглох в далеке.              Смотря в расцветающее прекрасным рассветом небо, Чуя лежал на холодной земле. Он ощущал, как кровь нестройными потоками заливает лицо, как адски разрывает живот, как неистово колит руки. Но вместе с болью испытывал нечто куда более значимое.              Вместе с болью Чуя Накахара чувствовал, что достоин жить.