Клоуны всегда рыжие

— Ценг, это Рено. Не поверишь, но я нашёл вторую машину. Звонок раздался во второй половине дня в субботу, когда однообразный день плавно переполз к своему логическому завершению. Ценг провёл его в непривычной, почти мучительной праздности. Привыкший к чёткому графику и непрерывным задачам, он растерялся перед бескрайним простором свободного времени. Утром он наметил себе с полдюжины дел — протереть пыль на верхних полках, где она скопилась за месяцы бездействия, разобрать стопку старых писем, перебрать содержимое шкафа и отсортировать вещи на «оставить» и «отдать», обновить список покупок, спланировать меню на неделю, и, может быть, даже пересадить огромный фикус — может, ещё получится его спасти — но всё отчего‑то не клеилось. Он то садился за стол, то вставал, подходил к окну, смотрел на неподвижные ветви деревьев, потом брался за список дел — и через пять минут обнаруживал, что перечитывает один и тот же абзац уже в третий раз. Кофе, сваренный дважды за утро, остывал в чашке. Даже привычные ритуалы утратили смысл, будто лишились опоры. В голове крутилась одна и та же мысль: «Чем я хочу заниматься». Но вопрос звучал странно, почти нелепо — как если бы он вдруг разучился понимать, что можно делать вне рабочих рамок. Он ловил себя на том, что машинально проверяет почту и календарь, хотя знал: до понедельника там ничего не появится. Скука давила не ленью, а именно пустотой — отсутствием цели, к которой можно было бы двигаться. Ценг привык действовать, решать, контролировать — а сейчас мир словно замер, оставив его наедине с тишиной. Он хмуро взглянул на часы: до вечера ещё уйма времени. И ни одной стоящей идеи, куда его деть... — Я нашёл машину. Ту самую, синюю, — пояснил Рено и сделал небольшую паузу, явно ожидая от начальника хоть какой-то реакции: — И есть кое-что интересное, — добавил он: — Не по телефону. На том конце линии повисла короткая пауза. Ценг стоял у окна своей гостиной, глядя на слегка запущенный сад. Его вынужденное безделье, и предложение, которое уже вертелось на языке, казалось одновременно правильным и совершенно недопустимым. — Приезжай ко мне домой, — сказал он наконец, и сам удивился, как уверенно это прозвучало. — Адрес я скину. Не в офисе же обсуждать. Рено хмыкнул, но в голосе скользнуло удивление. — К тебе домой? Серьёзно? — Серьёзно. Жду. Ценг крепче прижался лбом к стеклу, чувствуя, как холод обжигает кожу. Дыхание вырывалось неровно, а в голове крутилась одна и та же беспощадная мысль. «Идиот. Жалкий, слабый идиот. Ты — глава Турков. Ты тот, кто должен быть примером. А вместо этого…» Он закрыл глаза, и воспоминания нахлынули, как яд, который он сам себе и впрыскивал все эти месяцы. «Поначалу это было почти невинно. В те проклятые ночи, когда квартира казалась слишком большой и слишком пустой. Просто думал о нём. О том, как он ухмыляется после удачной миссии, как откидывает мокрые волосы с лица, как дразнит всех вокруг. Говорил себе: "Это нормально. Он подчинённый. Хороший боец. Ничего больше". Лгал. Уже тогда лгал.» Ценг сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. «А потом… потом всё пошло к чертям. Одинокие часы превратились в пытку. Лежал в темноте и представлял, как он входит без разрешения, как всегда. Как смотрит не с привычным нахальством, а по-другому. Голодно. Как толкает к стене и шепчет что-то грязное прямо в ухо. Как его руки — эти грубые, вечно в царапинах руки — скользят под рубашку…» Он шумно выдохнул, чувствуя, как жар приливает к лицу и ниже. «Я мастурбировал, думая о нём. Представлял, как ставлю его на колени в своём кабинете, как он смотрит вверх с этой своей дерзкой улыбкой и берёт меня в рот, не отводя глаз. Как трахаю его на столе для совещаний, прямо посреди документов и отчётов. Как он стонет моё имя, умоляет не останавливаться, пока я вбиваюсь в него так глубоко, что он забывает все свои шуточки. Как кончаю на его лицо, в него, на его спину… И после всего этого ещё хотел, чтобы он остался. Чтобы лежал рядом, прижатый ко мне, и бормотал что-то сонное и наглое.» Ценг ударил кулаком по стеклу — несильно, но достаточно, чтобы боль отрезвила. «Ты нарушил всё. Всё, ради чего работал. Субординация? Правила корпорации? Ты растоптал их ради своих грязных фантазий. Он — твой подчинённый. Он — хаос. А ты… ты позволил себе хотеть. Не просто хотеть — мечтать о том, чтобы обладать им полностью. Чтобы он был твоим. Только твоим.» Внизу живота снова предательски потянуло. Ценг стиснул зубы. «И самое отвратительное — даже сейчас, когда он уже едет сюда, я не жалею. Я боюсь. Но не жалею. Потому что часть меня всё ещё хочет, чтобы все эти фантазии стали реальностью. Хоть на одну ночь. Хоть на час.» Он оттолкнулся от окна и провёл ладонью по лицу, пытаясь стереть с него следы стыда и возбуждения. «Что ты наделал, Ценг…» Через час у ворот остановилось обычное городское такси. Рено вышел, привычным жестом поправил красные волосы и огляделся. Частный дом в Мидгаре — это было почти мифом. Высокий каменный забор, старые деревья, крыша с тёмной черепицей. Всё это выглядело так, будто перенеслось сюда из другого времени. Ценг встретил его на крыльце. Он был в простой лёгкой рубашке и мягких домашних брюках — без привычного костюма выглядел моложе и уязвимее. — Проходи, — сказал он, чуть смущённо улыбнувшись. — Не думал, что когда-нибудь буду принимать здесь… коллегу. Рено шагнул внутрь, оглядываясь с неподдельным интересом. Несмотря на свой обычный задор и привычку иронизировать, он чувствовал себя немного неловко. Дом был старинным, явно принадлежавшим аристократической семье. Высокие потолки, тёмное дерево, тяжёлые двери. Ценг водил его по комнатам, негромко рассказывая историю здания. — Вот так я живу, — произнёс Анран, задумчиво окинув взглядом стены дома, — здесь когда‑то жила одна из старых семей Верхнего плато. Моя семья. После инцидента дом перешёл корпорации, но мне… удалось его выкупить. Символ, если хочешь — не столько недвижимости, сколько связи с корнями. Он слегка усмехнулся и добавил: — Да, я из аристократической семьи. Звучит напыщенно, согласен. Но это просто факт: история, — всё это со мной, хоть я и не люблю выставлять свою жизнь напоказ. Посмотрел в сторону запущенного сада, пожал плечами: — Сад, правда, запустил. Руки не доходят привести в порядок — всё как‑то не до того. А ведь когда‑то здесь дорожки были выложены по строгой геометрии, розы росли рядами, а в беседке дед принимал гостей… Теперь вот — буйство природы... Они прошли через гостиную в кабинет. Рено задержался у массивного письменного стола. На нём в аккуратных рамках стояли фотографии. Родители Ценга — строгие, в традиционной одежде. Потом — Ценг с женой и маленькой дочкой: все трое улыбаются на фоне цветущих деревьев. Студенческие снимки — молодой Ценг в форме университета, серьёзный взгляд. Рено смотрел дольше, чем следовало. Что-то в этих фотографиях настораживало его, какая-то мелкая несостыковка, которую он не мог сразу уловить. Мысль крутилась где-то на краю сознания и ускользала. — Красивая семья, — тихо сказал Рено, отводя взгляд. Ценг кивнул, но промолчал. Они вышли на широкую террасу, выходящую в сад. Ценг принёс холодный чай и фрукты. Рено уселся в плетёное кресло, закинул ногу на ногу и наконец начал рассказ. — Короче, я перерыл весь этот чёртов город. Синий фургон — как призрак. Никто не видел, никто не слышал. Пару раз чуть не получил по морде от местных отморозков на свалках. Но нашёл. Вернее, то, что от него осталось. На дальней автосвалке за сектором семь. Обгоревшие обломки. По сути — несколько кусков металла. Прикинь они сохранились с тех времён. Я взял соскоб краски, запечатал. Но дальше… — Рено развёл руками. — Не знаю, босс. Честно, не знаю. — Как ты вообще его нашёл? — спросил Ценг, пристально глядя на Рено. — После стольких лет? — Да особо ничего хитрого, босс, — пожал плечами Рено, небрежно махнув рукой. — Всё по схеме, которую Руд предлагал: отсеивание, проверка архивов, перекрёстная сверка данных. Ну, знаешь, классика. Он помолчал, почесал затылок и продолжил чуть более сдержанно: — Сначала поднял старые полицейские и пожарные сводки. В основном мусор, конечно, — годы же прошли. Но в одной из них зацепился за упоминание пожара в трущобах: кто‑то бросил машину, она загорелась, огонь перекинулся на соседние гаражи. Дата примерно совпадала. Проверил место — там до сих пор свалка металлолома. Рено усмехнулся, но в улыбке не было ни капли бахвальства. — Потом начались настоящие приключения. Свалка огромная, всё завалено, половина — ржавый хлам. Я там ползал, как крот, в грязи и копоти, перебирал обломки, искал хоть что‑то похожее на кузов фургона. Искал, искал… почти отчаялся. Но всё равно не мог бросить — ну, сам понимаешь... Он сделал паузу, словно вспоминая тот день. — А когда наконец нашёл обгоревшие остатки — вот тут началось самое весёлое. Краска почти вся выгорела, осталась только в скрытых местах, под рёбрами жёсткости, в углублениях. Пришлось буквально выковыривать микроскопические кусочки — я уже думал, что ничего не получится. Но кое‑что удалось снять. Почти зубами выгрызал, честное слово. Запечатал, промаркировал — теперь можно сравнить со следами на машине твоей жены. Ценг молчал, внимательно слушая. Он заметил, как Рено намеренно сглаживает все трудности, говорит коротко и просто, без тени гордости или желания покрасоваться. Будто речь шла о какой‑то будничной мелочи, а не о многодневной изматывающей работе, которую тот проделал ради него. — Спасибо, Рено, — тихо произнёс Ценг. — Я это ценю. Больше, чем ты думаешь. Рено лишь отмахнулся: — Да ладно, босс. Работа есть работа. Главное, чтобы помогло. Ценг молчал, глядя на свои руки. Тишина повисла тяжёлая, вязкая. Оба понимали: они нашли подтверждение, что машина с картины действительно существовала. Но что это меняло? Подозрительный транспорт, исчезнувший след, обгоревшие останки. Ниточка, которая вела в никуда... Через некоторое время Рено поставил стакан и поднялся. — Ладно. Не буду отнимать у тебя выходной. Спасибо, что пустил. Дом у тебя… особенный. Он направился к выходу. Ценг шёл следом, и с каждым шагом в груди росло жгучее, почти физическое разочарование. «Скажи что-нибудь. Сделай что-нибудь. Он здесь, в твоём доме, а ты снова молчишь, как всегда». Досада на себя была такой острой, что перехватывало дыхание. Больно. До слёз. Он ненавидел свою нерешительность, свою вечную правильность, этот панцирь, который сам на себя надел. Рено уже шагнул за порог, когда Ценг, не успев даже подумать, выдохнул: — Подожди. Рено остановился, обернулся. В его глазах мелькнуло удивление и что-то ещё — мягкое, почти тёплое. Ценг стоял в дверях, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Сердце колотилось где-то в горле. Он не знал, что скажет дальше. Но впервые за долгое время он понял, что уже не сможет промолчать. — Не уходи... Рено обернулся. В его глазах мелькнуло удивление, смешанное с едва заметной надеждой. Ценг сделал шаг вперёд, переступив незримую черту, которую сам же годами проводил между ними. Дверь за его спиной тихо закрылась. Он не сказал больше ни слова. Просто поднял руки и осторожно, словно боясь спугнуть, взял лицо Рено в свои ладони. Кожа под пальцами была тёплой, чуть шершавой от щетины. Ценг наклонился и медленно, очень медленно согрел своим дыханием его лоб, потом веки, ресницы. Рено замер. Его обычная дерзкая ухмылка исчезла, сменившись растерянным, почти детским выражением. Ценг бережно коснулся губами его губ. Поцелуй был нежным — тёплым, долгим, без спешки. Словно он боялся, что это мгновение растворится, если надавить сильнее. Рено на секунду перестал дышать. Его руки повисли в воздухе, а потом неуверенно легли на талию Ценга. Он, всегда такой шумный и самоуверенный, вдруг почувствовал себя подростком, который впервые в жизни целуется по-настоящему. Голова кружилась, колени предательски слабели. Весь его привычный апломб испарился без следа. Когда Ценг отстранился на пару сантиметров, чтобы вдохнуть, Рено смотрел на него широко раскрытыми глазами — потерянно и удивлённо. Ценг провёл большим пальцем по скуле Рено и снова поцеловал — уже чуть смелее, но всё так же бережно. Потом его губы скользнули ниже, к шее. Он почувствовал, как под кожей бешено пульсирует жилка. Поцеловал туда, потом чуть ниже, к ключицам, которые виднелись в вырезе рубашки. Кожа Рено пахла чем-то тёплым, чуть металлическим и солнечным — запахом ветра, моторов и его самого. Этот запах сводил с ума. Рено тихо, смущённо застонал — звук вырвался против его воли, низкий и дрожащий. От этого стона у Ценга в голове окончательно помутилось. Все мысли о расследовании, о синем фургоне, о правилах корпорации, о том, что они слишком торопятся — всё исчезло. Осталось только тепло под ладонями, дрожь под губами и это тихое, беспомощное дыхание Рено. Ценг продолжал медленно целовать его шею, скулы, ямку у основания горла, проводя пальцами по линии плеч, по спине, ощущая, как под тонкой тканью рубашки напрягаются и расслабляются мышцы. Рено был неожиданно уязвимым — без своей обычной брони из иронии и дерзости. Он слегка дрожал, прижимаясь ближе, и это трогало Ценга до глубины души. — Ты меня сейчас трахнешь? — вдруг хрипло выдохнул Синклер, пытаясь вернуть себе привычный хулиганский тон, но голос предательски сорвался. Ценг отстранился на секунду и тихо рассмеялся — искренне, с теплотой. — Ты спрашиваешь об этом не первый раз, — ответил он спокойно, глядя прямо в глаза. — Но не сейчас. Ты слишком торопишься, Рено. Дай мне насладиться. Рено моргнул, явно не ожидая такого ответа от всегда сдержанного Ценга. А тот снова наклонился и прикусил кожу у него на ключице — не сильно, но достаточно, чтобы оставить лёгкий след. Рено вздрогнул и выдохнул короткий смешок, переходящий в стон. — Ого… босс, ты меня пугаешь, — пробормотал он с кривой, но уже совсем растерянной улыбкой. — Где мой правильный Ценг и что ты с ним сделал? — Он устал быть правильным, — негромко ответил Ценг, целуя теперь уже ближе к плечу, скользя ладонью по шее Рено. Они оба одновременно тихо засмеялись — неловко, но облегчённо. Смех Рено был чуть хриплым, прерывистым. Ценг понял вдруг, что за всю свою жизнь он не смеялся так часто и так легко, как рядом с этим рыжим сумасбродом. Это ощущение свободы, лёгкости и одновременно глубокой нежности было новым и пугающе приятным. Он снова притянул Рено к себе, уткнувшись лицом в его шею, и прошептал, почти касаясь губами кожи: — Останься ещё немного… пожалуйста. Рено только кивнул, запустив пальцы в тёмные волосы Ценга, и ответил тихим, почти беззащитным голосом: — Я никуда не уйду. Ценг не отпускал его. Их губы снова встретились — уже глубже, настойчивее, но всё ещё с той же трепетной нежностью. Они стояли в полутёмном коридоре, прижавшись друг к другу, и время словно замедлилось. Ценг целовал Рено медленно, смакуя каждый вздох, каждое лёгкое касание. Его руки скользили по спине Рено, ощущая тепло тела сквозь тонкую ткань рубашки. Ценг закрыл глаза, и воспоминание ударило, как ток. Он уже видел его таким. Всего, несколько дней назад, когда Рено после истерики отключился у себя дома — пьяный, вымотанный, потерявший всякую защиту. Ценг тогда просто хотел укрыть его пледом, но вместо этого стоял и смотрел. Долго. Слишком долго. Перед глазами до сих пор стояла эта картина, до боли чёткая: Рено, спящий на его кровати, полностью обнажённый. Рыжие волосы разметались по подушке, губы слегка приоткрыты, грудь мерно поднимается. Без привычной ухмылки, без дерзкого прищура, без всей этой наигранной бравады. Просто тело — красивое, с тонким старым шрамом на боку, расслабленное, уязвимое. Он лежал на боку. Длинные ноги были слегка раздвинуты, а между ними виднелась его маленькая, соблазнительная задница — округлая, гладкая, удивительно мягкая на вид. Во сне ягодицы слегка разошлись, открывая хрупкую, тёплую ложбинку, такую трогательную и беззащитную, что у Ценга перехватило дыхание. Мягко очерченный пресс сейчас не был напряжён в вечной готовности к драке. И член, спокойно лежащий на бедре, беззащитный в своей наготе. Тогда желание обожгло Ценга так сильно, что он едва устоял на ногах. Руки чесались прикоснуться. Провести ладонью по внутренней стороне бедра, осторожно развести их шире и припасть губами к этой нежной, приоткрытой попке, пока Рено ещё спит и не может ответить своей обычной дерзостью. Хотелось прижать его к кровати своим весом, войти в него медленно, глубоко, пока тот не проснётся от ощущения заполненности и не застонет его имя хриплым, сонным голосом. Ценг резко выдохнул, чувствуя, как кровь приливает ниже живота, а сердце колотится где-то в горле. «Боже, как же это было остро… Я едва не сломался тогда. Едва не взял то, что не имел права даже желать.» Эта картинка до сих пор стояла перед глазами слишком ярко. Слишком подробно. Он помнил даже маленькую родинку на боку Рено, помнил, как чуть подрагивали его ресницы во сне, помнил запах его кожи — смесь оружейного масла, сигарет и чего-то сладковатого, присущего только ему. Опасная мысль вернулась, ещё более настойчивая: «Раздеть его… увидеть снова. Уже не тайком, а открыто. Без бравады, без маски. Слабого. Голого. Полностью податливого под моими руками. Чтобы дрожал, когда я провожу языком по его позвоночнику. Чтобы выгибался и просил больше…» Желание было таким острым, что граничило с болью. Ценг стиснул зубы и сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. «Нет. Не сейчас. Не так», — жёстко оборвал он сам себя. Он испугался. Испугался не самого желания — оно уже давно стало его тайной болезнью. Испугался его силы. Насколько глубоко оно засело. Насколько легко одно только воспоминание о спящем обнажённом Рено могло выбить почву у него из-под ног. «Если я начну… я уже не остановлюсь. И тогда всё рухнет», — мысленно повторил Ценг, застыв с чашкой кофе в руке. Он и сам не мог толком объяснить, что именно рухнет — не дом, не карьера, не какие‑то конкретные планы. Нет. Рухнет хрупкий порядок, который он годами выстраивал вокруг себя: чёткий график, выверенные действия, жёсткие границы между прошлым и настоящим, между чувством и долгом. Рухнет система защитных барьеров — тех самых, что не давали ему слишком глубоко погрузиться в воспоминания, слишком остро отреагировать на случайную улыбку, слишком сильно увлечься чем‑то новым. Ценг боялся, что стоит только сделать первый шаг за пределы привычной зоны контроля — и лавина эмоций, давно запертых на замок, сметёт всё на своём пути. Он не знал, какие именно чувства вырвутся наружу: боль, тоска, внезапная радость, страх — или всё сразу. Не знал, как с ними справиться, как их измерить, как вписать в свою упорядоченную жизнь. «Что именно рухнет?» — снова спросил он себя. И снова не нашёл ответа. Просто знал: если начнёт — обратной дороги к прежней стабильности уже не будет. А готов ли он к этому? Пока — нет. Ценг глубоко вдохнул, пытаясь загнать воспоминание обратно в тёмный угол сознания. Но оно не уходило. Оно жгло. Он лишь позволил ладоням спуститься ниже, осторожно погладил спину Рено и на одно короткое мгновение сжал его ягодицы, притягивая ближе. Рено вздрогнул всем телом. Ценг сразу же отпустил, возвращая руки на талию. Оба дрожали. У Рено мелко дрожали губы, дыхание стало прерывистым и горячим. Его обычная самоуверенность полностью испарилась — он выглядел растерянным, почти потерянным, и от этого Ценгу становилось ещё тяжелее сдерживаться. Поцелуи продолжались — долгие, тёплые, иногда прерываемые тихими вздохами. Каждому из них казалось, что это непозволительно коротко. Мучительно мало. Хотелось большего, но они сдерживались огромным усилием воли. Ценг отстранился первым, прижавшись лбом к плечу Рено. — Если мы не остановимся сейчас… — тихо проговорил он хриплым голосом. Рено только кивнул, не в силах ответить. Его пальцы всё ещё цеплялись за рубашку Ценга. Наконец они отпустили друг друга. Рено собрался уходить. Ценг проводил его до кабинета, где они ненадолго задержались. Воздух между ними всё ещё был густым от напряжения. Рено остановился у письменного стола и взял в руки одну из фотографий. На ней были запечатлены два совсем юных парня. Ценг на снимке выглядел почти мальчишкой: стройный, с аккуратной причёской, в строгой, но уже тогда безупречной рубашке. Взгляд серьёзный, сосредоточенный, но в уголках губ — едва заметная мягкая улыбка, которой сейчас почти не осталось. — Так ты знаешь Руфуса так давно? — удивлённо спросил Рено, поворачивая рамку. — Чёрт, а ты почти не изменился. Тот же взгляд, та же осанка. Только стал строже… и занудой, если честно. Ценг тихо усмехнулся, но улыбка вышла грустной. — Мы вместе учились в университете. Ещё до того, как он стал вице-президентом. Его отец, Сигал Шинра, тогда только поднимался. Специально пристроил сына в университет, чтобы отвлечь от дурной компании и дать приличное образование. И попросил меня… присмотреть за своим сыночком. — Присмотреть? — Рено приподнял бровь. — Именно. С Руфусом у нас в принципе всегда были, неплохие отношения. Такое доброе тёплое приятельство. Хотя мы очень разные. Просто совсем. Я вырос в семье со старыми традициями — меня с детства учили манерам, строго следили за образованием, прививали определённые принципы. А семья Шинра — совсем другое дело. Они не унаследовали положение, а добились его сами: быстро, энергично, с большим напором. Видно было, что люди целеустремлённые — это вызывает уважение. Но из‑за разницы в происхождении и взглядах мы как будто жили в параллельных мирах. Поэтому, когда поступило предложение про зачистку в трущобах, оно мне сразу показалось… не совсем подходящим. Как будто не вписывалось в то, к чему я привык, в мои представления о том, как всё должно быть устроено. Хотя я не отрицаю их заслуг — они многого добились. Просто у нас разные ориентиры, разные правила игры, если угодно. Пока Рено разглядывал фотографию, Ценга внезапно словно окатили холодной водой. Интерес Рено к его прошлому, к этим старым снимкам резко вернул его с небес на землю. Тепло поцелуев ещё горело на коже, а перед глазами уже стояли другие лица — жена, дочь. Семья, которая когда-то была, и которую он так и не смог удержать. Вина, привычная и тяжёлая, сжала грудь. «Что я делаю? — подумалось ему. — Только что целовал Рено, а теперь стою среди призраков». Он глубоко вдохнул, пытаясь унять внутренний разлад. Рено поставил первую фотографию и взял другую. На ней Ценг и Руфус стояли, прислонившись к боку старого синего фургона. Оба в casual-одежде, ветер трепал волосы. Машина выглядела ухоженной, почти новой. Рено замер. — Так вот она… эта машина, — изумлённо проговорил он. — Та самая, которую мы так долго и мучительно искали. Ценг кивнул, глядя на снимок с тяжёлым выражением. — Да. Я давно подозреваю, что за всем этим стоит Руфус. Нахождение машины — всего лишь подтверждение. Но я до сих пор не понимаю, почему он решил воздействовать на меня так жестоко. Что я ему или корпорации такого сделал? На несколько секунд в кабинете повисла тишина. Ценг почувствовал, как усталость и противоречивые чувства накрывают его с головой. Он посмотрел на Рено — на его растрёпанные рыжие волосы, на припухшие от поцелуев губы — и тихо, почти беспомощно сказал: — Обними меня… пожалуйста. Рено не стал ничего спрашивать. Он сразу шагнул ближе и крепко обнял Ценга, прижав к себе. Ценг закрыл глаза, уткнувшись лицом в его плечо, и позволил себе на несколько секунд просто дышать этим тёплым, родным уже запахом. Руки Рено были сильными и удивительно бережными. — Мы разберёмся, — тихо повторил Рено. — Вместе. Ценг только кивнул, не разжимая объятий. В этот момент ему казалось, что ради этого «вместе» он готов рискнуть гораздо большим, чем просто правилами корпорации.