Минотавр

Гэвину двенадцать, и мясистая мужская ладонь, мокрая и шершавая от мозолей, крепко сжимает его тонкую шею. От недостатка кислорода перед глазами всё расплывается, в лёгких разгорается пожар. Взгляд мечется от раскрытой двери к тумбочке, на которой лежит телефон, и обратно; остальное в темноте похоже на мыльные серые кляксы. Он не успеет позвонить матери. Она не придёт. Гэвин знал, что так и будет. Было уже не раз и не два, и обычно ему хорошо удавалось прятаться. Он всегда был чуток и осторожен. По одному только чирканью ключа, не попадающего в замочную скважину, по неровному стуку копыт, доносящемуся с первого этажа, Гэвин понимал, что время пошло. Дети не любили играть с ним в прятки, потому что он всегда выигрывал, когда надо было прятаться. В этот раз что-то пошло не так. Гэвин тенью юркает в комнату матери, куда монстр лишний раз старается не заглядывать, словно на входной двери от него висят обереги. Здесь стоит широкая кровать, некогда бывшая общей, а под ней — приличное расстояние до пола. Если залезть туда, не включая свет, то можно спастись от ужасного минотавра, фыркающего тяжёлыми клубами дыма через огромные чёрные ноздри. Чем ближе его шаги, тем громче стучит в груди сердце, рискуя выдать местоположение Гэвина. Он ведь не зайдёт сюда? Он не может, верно? Гэвин остекленевшими глазами смотрит в просвет под дверью, когда тот вдруг делается тёмным, а затем и вовсе исчезает. — Вылезай, сучий потрох, — рычит минотавр, и Гэвин даже из-под кровати чувствует разящий запах животного. От того несёт мерзким, кислым потом и чистейшим спиртом. Минотавр хрипло ревёт: — Думаешь, я не знаю, что ты здесь?! Гэвин холодеет и утыкается в сгиб локтя, чтобы заглушить своё быстрое дыхание. Хочет зажмуриться, но глаза стали как стеклянные бусины, веки не поддаются. Взгляд вперился в открывающуюся дверь. Минотавр заходит внутрь. Чёрные копыта тяжело и глухо стучат по полу. Преодолевают путь от двери до окна и обратно. Паркетные доски истошно скрипят под немалым весом зверя. Чудовище останавливается в изножье кровати, и запах вонючей бычьей шкуры становится совсем невыносимым. — Сидишь у меня на шее вместе с этой сукой и только и можешь, что жрать мою еду, — рычит чудовище. Гэвина начинает трясти от близости его голоса. — Пиздовали бы к тому уёбку, с которым эта шлюха тебя нагуляла. Вылезай! Повисает тишина, липкая и холодная, почти ощутимая физически. Гэвин вжимается лицом в сгиб локтя до боли в переносице. Что-то прицельно хватает его за лодыжку. Он вскидывается, ощутимо приложившись затылком о каркас кровати. Ужас затапливает его разум целиком, и он пытается ухватиться хоть за что-то, хотя бы за ножку мебели. Но успевает только до крови сломать и без того обгрызанный до мяса ноготь. — Нашёл, — довольно лает минотавр и одним сильным движением вытягивает его из-под кровати. Гэвин возится и дёргается, пытаясь вырваться, но крепкие пальцы перехватывают его за горло и поднимают над полом. Гэвин сипит, дёргая в воздухе мысками ног, впивается пальцами в жилистое предплечье: — Не надо… пусти!.. Ребро ладони вдавливается под кадыком, и Гэвин срывается на кашель. Запах минотавра, смешанный с алкоголем, входит в него через мокрый от текущей слюны рот и заполняет горящие пламенем лёгкие. Мелькают красные от ненависти бычьи глаза с полопавшейся сеткой сосудов в уголках. — Чтоб ты сдох, — выплёвывает монстр. Мир погружается в чёрное. Гэвин плохо помнит, что случилось после. * Ладонь, обтянутая чёрной кожаной перчаткой, отчаянно сжимает шею Гэвина. Голой рукой это было бы делать гораздо эффективнее, но видно, что хозяина ладони застали врасплох. Гэвину двадцать два, и полгода назад он заступил на службу в департамент полиции Детройта. Пока ещё в должности обычного патрульного, но с его удачей это не так важно — в свои смены он умудряется снимать самые сливки. Дожить бы до повышения. Преступник, сбивший его с ног и отчаянно пытающийся его задушить, не похож на обычного человека. У него сила огромного медведя, включая вес и мышцы. Он намеренно подгадывает момент, когда Гэвин зазевается, и выбивает из него дух, приложив спиной о бетонные ступени. Одна из них попадает по хребту так, что воздух перестаёт поступать в лёгкие. Через пару мгновений шею стискивает чужая рука. Гэвин дезориентирован, но желания жить в нём больше, чем кажется. Если уж и подыхать, то не здесь, блять, и не сейчас. На лице этого здоровенного урода тряпичная маска, из щели которой на Гэвина пялятся бешеные глаза. Шея толстенная. В небольшом промежутке между маской и воротником кофты видны мощные мышцы и контур вздувшейся, пульсирующей вены. Рука на шее сжимается всё крепче, а грёбынный напарник Гэвина шляется непонятно где. Говорил же поставить к нему в связку другого. Как чуял, блять. Физически с этим ушлёпком два на два метра Гэвину не потягаться, тот явно уделает его всухую, особенно в таком положении. Ещё и удар об лестницу лишил его возможности подать голос. Он почти испуган, но адреналин держит его разум в холоде, как бутылку в ведре со льдом. Рука слушается плохо: чужое колено передавило ток крови выше предплечья, и кончики пальцев уже начинают гудеть. Но Гэвину, кажется, больше не на кого рассчитывать, кроме себя самого. Либо он справится сам, либо сдохнет здесь собачьей смертью. Было бы уёбищно пережить такое детство и откинуться под этим стероидным маньяком. Перед глазами начинает плыть, когда пальцы касаются наконец холодного пластика и срывают предмет с клипсы. Ещё немного. Совсем… немного… Рассевшийся на Гэвине псих тяжело дышит ему прямо в лицо. Он явно сегодня не чистил зубы. У него красные от ярости глаза. Гэвин слышит пронзительный писк в своих ушах. Картинку перед глазами размывает. Но он всё ещё ощущает тяжёлое дыхание над собой и наугад, отчаянно бьёт вверх. Раздаётся громкий электрический треск разряда. В ту же секунду рука на горле Гэвина становится каменной, а урод в маске бьётся в жутких конвульсиях. Пара изломов — и он валится набок с грохотом. Гэвин делает несколько рваных вдохов, и воздух иглами царапает его трахею, наполняя лёгкие. Воняет озоном, потом и палью. Гэвин крепко сжимает электрошокер в руке, садясь, и смотрит на преступника, валяющегося рядом на ступенях. Глаза его выпучены, крупное тело неестественно выломано. И правда, ебучий перекачанный медведь. Сдохнуть под таким было вполне реальной угрозой. Шея до сих пор ноет от фантомного ощущения чужих пальцев на ней. * Гэвин моет руки, будучи в уборной полицейского участка. Надавливает на дозатор, но из отверстия ничего не выходит — мыло снова закончилось, а новое так и не залили. И это в век революции. Гэвину тридцать семь, и он в рот ебал всё, что вокруг него происходит. Он плещет прохладной водой себе на лицо, сгоняя с него остаточную красноту. В крови до сих пор чувствуется адреналин после сегодняшнего задержания. Гэвин чуть было не проебался. Но там, где легко убежать от полицейского-человека, почти невозможно скрыться от полицейского-андроида. Ладно. Допустим, Фаулер был прав, и от пластикового напарника действительно есть польза. Если бы не он, у Гэвина сейчас были бы проблемы и целая кипа отчётности. Озвучивать это он не собирается ни при каких обстоятельствах. Слишком много чести для консервной банки, копирующей человеческие повадки словно кривое зеркало. Гэвин только и успевает, что выключить кран, когда за спиной открывается дверь. Шкура заходится тревожными волнами до того, как он поднимает голову и видит в зеркале отражение Ричарда. Ричард, хах. Какое же тупое имя он себе выбрал. — Что, пластик, начал имитировать даже походы поссать? – спрашивает Гэвин с насмешкой, глядя в холодные серые глаза, отражающиеся перед его лицом. — Я хочу поговорить, – сухо отрезает андроид. Из них двоих после задержания только Гэвин выглядит так, будто его сутки гоняли по спортивному залу. Ричард же идеально прилизан и причёсан, натуральный Кен с прошивкой маньяка. — Другого места для этого не мог выбрать? – Гэвин отрывает кусок бумажного полотенца и вытирает руки. — Я хотел поговорить с вами без лишних свидетелей, детектив Рид, – Ричард закладывает руки за спину в строгом жесте. Его слова, если так подумать, звучат достаточно жутко. — В департаменте этим требованиям отвечает только уборная и допросная, но допросная в данный момент занята, а вы крайне удобно оказались в уборной. — Не о чем нам с тобой говорить, сталкер хуев, – Гэвин кидает в Ричарда скомканное полотенце, но тот даже не пытается его поймать. Бумажный шарик отскакивает от его выпяченной вперёд груди, обтянутой в чёрно-белый пиджак “Киберлайф”. — Боюсь, вы снова ошибаетесь, – ни единый мускул на искусственном лице не дрогнул. Конечно же. — И именно об этом я хотел поговорить. — Нахуй сходи, – Гэвин пытается обогнуть Ричарда, чтобы выйти из уборной, но тот делает шаг в сторону, преграждая путь. Кажется, настроен этот электронный душнила серьёзно. Гэвин раздражённо цокает и поднимает глаза — ебучая кофеварка на ножках немного выше него, и это тоже ужасно злит. Гэвин, вообще-то, имеет средний по палате рост среди мужиков. Нахера кому-то было создавать Ричарда такой каланчой? Кажется, его сделали даже выше Коннора. Хотя он может ошибаться, ведь сравнить их, поставив рядом, возможности нет: золотой кибермальчик ускакал из департамента вслед за своим обожаемым пердуном Андерсоном, вышедшим на пенсию. — Ваши сегодняшние действия чуть было не привели к провалу миссии, – настойчиво продолжает Ричард. Голос его — валирийская сталь, холодная и острая. Таким впору рассекать людей на части. — Но не привели, – хмыкает Гэвин, с вызовом глядя в холодное, безэмоциональное лицо. Может, драка с Коннором его ничему не научила. Может, Коннор тогда наоборот отбил ему последнее чувство самосохранения. — Потому что я вовремя приложил к этому все свои силы, – ан-нет, брови всё же едва различимо сдвигаются к центру переносицы. Жест, от которого впору снова бежать на толчок. Но Гэвин достаточно отбитый, чтобы не захлопывать свой рот своевременно. — Тебя же за каким-то хуем ко мне приставили. Вот и отрабатывай. У искусственных радужек обычно не меняется цвет, но глаза Ричарда, кажется, темнеют на полтона. — Вы некомпетентны, если считаете, что имеете право подвергать всех такой опасности. — Пожалуйся Фаулеру, как всегда это делаешь, – кривит рот в ухмылке Гэвин. — Давай, он только и ждёт, когда количество жалоб на меня перевалит за все допустимые нормы. Ричард смотрит на него почти снисходительно. — Я не стану этого делать. Я хочу поговорить с вами по-человечески. — По-человечески? – Гэвину почти смешно, улыбка сама растягивается в угрожающий оскал. — Да что ты знаешь о том, что это такое — по-человечески? Диод на виске Ричарда пару раз мигает, и Гэвину бы заткнуться сейчас, потому что голубое колечко его напарника не меняло цвет даже при задержании опасного преступника. Но его несёт под откос, как локомотив, у которого сорвало тормоза. Во всём виноват проклятый адреналин, содержание которого в крови Гэвина до сих пор зашкаливает. — Не зарывайся, Ричард. Ты просто сраный калькулятор с расширенными возможностями, и твои попытки обмануть других и выдать себя за живого человека настолько жалкие, что даже Коннор выглядит на фоне тебя гением мимикрии, – глаз андроида едва уловимо дёргается. — А ведь тебя, кажется, создавали как его улучшенную версию, да? Ну так вот, Ричи, они обосрались. Гэвина швыряет в стену. Он бьётся спиной, но не успевает даже осознать происходящее, как на горле смыкаются холодные пластиковые пальцы. Рука Ричарда белая и жёсткая, без скина. Гудит процессор в искусственной груди. Его слышно даже через плотную ткань куртки. Гэвина прокатывает лопатками вверх по стене. Он крепко ухватывается за предплечье Ричарда в попытке удержаться. Шаркает подошвами ботинок по гладкой плитке, но мыски его ног в итоге безвольно повисают в воздухе. Он и не думал, что однажды испытает это чувство снова. — Как же я… ненавижу… это… в вас, – цедит Ричард, и диод на его виске верещит красным, лупит отблесками Гэвину по глазам. – Почему вам обязательно быть таким мудаком? На вечно безразличном, отмороженном лице Ричарда – живая, ничем не прикрытая ярость. Словно пузырь его отчуждения лопнул в одночасье, и Гэвина обдало волной выплеснувшегося из него дерьма. Обтекай, Гэвин. Ты ведь этого добивался. Гэвин ухмыляется криво, лицу становится жарко. Влажные ладони скользят по голому пластику. — Единственное, чего я хотел — это хорошо выполнять свою работу, для которой и был создан, – продолжает Ричард, и в голос его закрадываются электронные ноты. — Почему мне в напарники достались именно вы? Разве это справедливо? Гэвин шаркает пяткой ботинка по гладкой стене. Нога срывается вниз резким движением — соскользнула. Пальцы на его шее смыкаются ещё сильнее. Он точно разбудил дьявола. — Привыкай, детка, – хрипит Гэвин, и ухмылка начинает таять против его воли. — В жизни… нихуя… нет справедливости. Такими темпами он либо задохнётся, либо останется тут лежать с переломанной в осколки трахеей. Ричарду на это хватит сил — Гэвин видел, на что тот способен. Он чувствует себя тряпичной куклой. Всё утопает в красном свете диода Ричарда. — Вот теперь… всё как ты хотел. – Гэвин скалит клыки. — По-человечески. Хватка на шее внезапно ослабевает. Весь Ричард мгновенно становится каменной глыбой, а Гэвин видит в его глазах настоящий, неподдельный испуг. Почти как у… Пластиковая клешня разжимается, и Гэвин падает на пол, больно приложившись задницей о кафель. Ватные ноги уже не держат. Звенящая тишина, пришедшая на смену звукам борьбы, бьёт по ушам. – Детектив Рид, я… – Ричард выглядит потерянным, а это полный отстой. Гэвин не вывозит чужие эмоции подобного плана, даже если они принадлежат машине. Машине ли? Гэвин поднимается на ноги, опираясь о стену. — Этого больше не повторится, – говорит Ричард, и голос его звучит ровно. Но выглядит он так, будто его внутри колотит не меньше самого Гэвина. Не такой уж он и отмороженный, как казалось со стороны. — Ой, да завались, – Гэвин заходится кашлем. Ричард умолкает. Взгляд его становится совсем стеклянным. Гэвин потирает шею. На ней, должно быть, уже через пару часов расцветут чернильными красками синяки. Ничего. Скажет, что трофей с задержания. Ричард прерывает затянувшееся молчание. Диод его всё ещё дико симафорит. Хочется накрыть его ладонью, пока не случился незапланированный эпилептический припадок. — Я… потерял контроль. — Это я уже понял, – отвечает Гэвин, ощущая, как саднят напрягшиеся связки. Он наконец-то обходит Ричарда по дуге неровным шагом, а тот стоит как истукан, даже не пытаясь повернуться следом. Сломался, что ли? Но стоит отдать ему должное. Ричард не скатывается в раскаяние, не засыпает его извинениями, не паникует. Он констатирует факт, не пытаясь оправдать себя тем, что это Гэвин довёл его до такого состояния — что, в общем-то, было правдой. Кажется, с этим можно было работать. Гэвин тяжело вздыхает, взявшись за ручку двери: — Жду тебя через десять минут в курилке. Поговорим о сегодняшнем задержании там. Речь даётся ему с трудом, и он прерывается на вдох, прежде чем продолжить. — В ближайший час туда никто не сунется, все греют уши на допросе. А здесь к серьёзным разговорам, знаешь ли, запах не располагает. Ричард поворачивается, и на его искусственном лице мелькает заинтересованность. Забавно. До этого Гэвин вообще не замечал у него каких-либо эмоций. А они, оказывается, были. * По статистике, в Америке фиксируется от пятисот до тысячи смертей в год от аутоэротической асфиксии. Данные по смертям от рук партнёра более размыты, потому что это никогда не выделяется в отдельную категорию. Такие, как Гэвин, вяжут незадачливых убийц по статье о непредумышленном. К приезду копов все они, как правило, выглядят разбитыми и не могут до конца осознать случившееся. Гэвин облизывает губы и запрокидывает голову, когда прохладные пальцы мягко сжимают его горло под челюстью. Чёртов андроид упрямо не хочет греть своё тело до нужной температуры, и оно чувствуется разгорячённой кожей как бдсм-практика со льдом. Вообще-то, секс с Ричардом раз за разом напоминает вызов самому себе: андроид умудряется за ночь вытрахать из него всю душу и оставить с пустыми яйцами, угрожая однажды сломать отчаянно скрипящую кровать. Простыни под Гэвином мокрые от пота. Он извивается по ним как попавшее в капкан животное и скулит. Он ненавидит издавать звуки, но Ричард каждый раз прикладывает все усилия, чтобы заставить его стонать и хрипеть под собой. Кто же знал, что у ебаного андроида на это окажется кинк. Влажную спину саднит от трения по хлопковым простыням. Гэвин хватается одной рукой за изголовье кровати, чтобы не биться об него башкой. Второй рукой он грубо стискивает волосы на затылке Ричарда; будь тот человеком, давно бы уже скривился от боли. — Полегче ты, блять! – шипит на него Гэвин осипшим голосом. Твою ж мать, как надо было орать всё это время, чтобы теперь голосовые связки выдавали такой пиздец? Ричард улыбается — откровенно, потому что ему нравится буквально всё, что сейчас происходит, — и слегка сбавляет темп. Снисходительно уступает. Только упав в эти отношения, Гэвин начинает понимать, откуда вокруг него столько роботоёбов и почему в киберблядушники не пересыхает река из страждущих перепихнуться с пластиковыми куклами. Хотя называть их так становится с каждым разом всё сложнее. Ричард втрахивает его в матрац отбойным молотком, не зная ни усталости, ни жалости к несовершенному человеческому телу. Гэвин думал, что это разовая акция, а по итогу вмазался в Ричарда по самые помидоры и теперь не знает, как слезть с этой иглы. Да и нужно ли, в конце концов? Гэвин кладёт ладонь Ричарда себе на шею сам. В искусственных глазах, холодных как лёд, мелькает интерес. Ещё бы. Этот мудила любит контроль во всём. Но, пожалуй, Ричард — тот, которому он может попробовать его отдать. На время, конечно же. На самый короткий его промежуток. Длинные пальцы сжимают горло с идеально выверенной силой. Искусственный хер входит в Гэвина до упора, до шлепка пластика по влажным ягодицам. Становится сложно дышать. Короткие ногти впиваются в изголовье кровати. Со дна его душевного болота поднимается старый, позабытый страх. Гэвин пропускает ровно один удар сердца — и рука Ричарда сразу же убирается с шеи. Вдох. Выдох. Ричард выглядит настороженно, с лица исчезает паскудная ухмылка. Весь он становится иронично живым. Глаза у него — чистый лёд, а взгляд изучающий, сканирующий. — Чё остановился? – раздражённо хрипит Гэвин. Ричард хмурится. — Мне показалось, что ты… — Хуйни не придумывай, – Гэвин бегло вытирает мокрый лоб, убирая прилипшие к нему волосы. С виска вниз стекает капля и щекочет козелок уха. — Верни руку на место. — Но… — Без “но”. Этой ночью Ричард оказывается до неприличия послушным, хотя обычно плевать хотел на всё то, что говорит ему Гэвин. Ладонь снова оказывается под челюстью, но большой палец делает пару мелких, поглаживающих движений. Гэвин закрывает глаза. Темнота окутывает его, обостряя ощущения. Вновь накатывает тревога, но Гэвин смахивает её как несвоевременное уведомление. В конце концов, Ричард единственный, кому он верит безоговорочно. Он никогда не допустит того, чтобы Гэвин сдох под ним. Во всяком случае, неудовлетворённым. Движения возобновляются, жар магмой растекается по венам. От чувства уязвимости переёбывает до пульсации в паху. Гэвин быстро начинает задыхаться от возбуждения, от жёсткой ладони на своей шее, от невыносимой тяжести чужого тела на себе. Грёбанные андроиды, должно быть, весят под тонну. В тот момент, когда Гэвин хватает ртом воздух, Ричард прижимается к нему губами. Погружается внутрь своим нечеловечески гладким языком. Словно Ричарду всё это время было мало трахать Гэвина только в одну дырку. Этой мысли, этого действия, этой нехватки кислорода Гэвину хватает, чтобы в голове взорвалось алыми и белыми вспышками. Он кончает, обляпав и себя, и Ричарда до самого подбородка. А через минуту слышит взволнованный электронный треск — значит, не ему одному понравился сегодняшний забег. От этого удовольствие чувствуется ещё сильнее. А ведь когда он услышал этот звук впервые, он чуть не обосрался со страха. Быстро же он привыкает к тому, что когда-то считал отвратительным. В этот раз Гэвин не выгоняет Ричарда из дома с рассветом. Вместо этого андроид помогает ему добраться до ванной. Гэвин залезает в тёплую воду, откидывается на бортик. В голове — блаженная пустота. Словно Ричард в этот раз вытрахал из него даже мысли. Сам андроид же, к слову, сидит напротив и со сдержанным интересом разглядывает Гэвина. — Откуда у тебя кинк на удушение? – вдруг подаёт он голос, и Гэвин морщится. Это не та вещь, которую ему хотелось бы обсуждать, но вопрос не был неожиданным. Чего-то такого и ожидаешь от продвинутой модели андроида-копа. — У меня нет кинка на удушение, – лениво возражает Гэвин. Он ещё не готов это обсуждать. Ни с собой, ни, тем более, с кем-то другим. — Но мне показалось… — Тебе в последнее время что-то очень часто кажется. Может, сгоняешь на проверку в эту свою Киберсрань? – Гэвин неохотно открывает глаза и успевает заметить проскочившую тень раздражения на искусственном лице. Если так подумать, за это время Гэвин отлично научился считывать эмоции Ричарда. — Какой же у тебя всё-таки грязный рот, – Ричард имитирует вздох, и Гэвин фыркает. Его забавляют эти жалкие попытки быть похожим на человека. У Коннора, может, и получилось. А вот Ричарду шло быть самим собой — сдержанной, расчётливой машиной, внезапно осторожной и внимательной к его реакциям в постели. Не такой уж он и хладнокровный. Чувств и эмпатии в нём гораздо больше, чем думают те, с кем они работают в одном отделе. Гэвин смотрит на Ричарда. Тот сидит без своей привычной одежды, напоминающей чехол, с неаккуратно растрёпанными волосами, которые когда-то давно казались одной большой склеенной массой. Лениво изучающий его, Гэвина, в ответ. Таким он нравится Гэвину гораздо больше. И с каждым днём всё необъяснимо сильнее. Может быть, когда-нибудь Гэвин ему всё расскажет. А, может, просто похоронит воспоминания глубоко внутри себя. В конце концов, у них для этого впереди ещё достаточно времени.