Уроборос

      — Вы верите… в Бога? — его губы размыкались беззвучно. С расстояния нескольких десятков метров слышать было невозможно. Голос бил откуда-то изнутри, вызывал приступ тошноты и мигрени. Одетый слишком модно для этого захудалого городишки — он стоял у амвона и улыбался. Весь его силуэт — угловатый и высокий, скованный тканью полосатого черного пиджака и приталенных брюк — смотрелся неуместно в стенах маленькой церквушки. Проповедь завершена, зал пуст. Лишь Форд стоит в дверях, смотрит и не находит в себе сил выйти.       — Не верю… — шепчет, тянется за пазуху. Там, где обычно покоится заряженный пистолет, — пусто. Он помнит лишь одно — нужно убить. Черного, худого, улыбчивого — нужно убить. Улыбка разлилась шире по чужому бледному лицу. Один глаз щепетильно накрашен черной тушью. Золотая радужка и узкий зрачок. Второй без косметики, белый. Форд не мог разглядеть его глаз, но он знал, чувствовал, что один желтый, а второй слепой.       — А во что вы верите?.. — голос лился. Звонкий и дребезжащий, царапающий горло и разум. Не размыкая улыбки, он говорил и насмехался. Форд ни во что не верил.       Форд не верил в удачу — туда, куда так мечтал, ему не удалось поступить.       Форд не верил в любовь — он так и не нашел ту, с кем захотелось бы провести целую жизнь.       Форд не верил в родство — родители ему не помогли, а родной брат и вовсе когда-то стал преградой.       Хорошо верить в Бога, когда Бог твой ложный. Перед ним стоял фанатик, что проповедями своими промыл мозги небольшому городу и, видимо, перешел кому-то дорогу. Потому его, улыбчивого, черно-желтого, лживого, заказали убить.       Форд мечтал изучать аномалии, но единственная аномалия, что удалось изучить — шестопалость. Шестью пальцами держать ствол было удобно.       В себя Форд тоже не верил — когда-то ему пришлось переступить через многолетние принципы и стать совершенно не тем, кем хотелось бы. Все случилось одним днем. Гранд он потратил не на исследования, а на хорошую винтовку. Так все и началось.       — Верите в безумство этого мира? В его нелогичность, дешевизну и торопливость? — мужчина перед ним был неподвижен. Смех, речь, вопросы — лишь голос в голове.       — Верите, что все могло сложиться иначе? Вы в белом халате, а я — ваша муза? — нерушимый и прямой, статный в своей угловатости. Его улыбка была неизменна.       — Поверьте… — и мир поплыл, пятнами потемнел перед глазами. Он упал, по ощущениям взлетел, задохнулся, а потом подавился горячим воздухом. Вытянул руки в попытке за что-то схватиться и спастись — вокруг пусто. Ослеп, оглох. Собственный крик ощущался одним лишь напряжением связок.       Очнулся в постели, во мраке комнаты и липком поту. Это ведение — смятый сон — под подушкой заряженный глок, а он сам вот уже как три года не наемник. Три года где-то там, второй месяц тут, в Гравити Фолз, странном городке, пропитанном разного рода чертовщиной. Скопил достаточно денег, построил дом на окраине, решил вернуться в науку. Да вот только наука его обратно не принимала. Да и старый знакомый напомнил о себе несколькими письмами и нескромным заказом. Убить какого-то там журналиста, культиста, активиста, черта в общем, который, по совпадению, находился именно в Гравити Фолз. Форд не отказал.       Где живет, чем интересуется, во сколько уходит на работу и что ест на обед — это и многое другое Форду нужно было узнать самостоятельно, чтобы ближе подобраться к жертве. За предложением последовало обещание чуть позже прислать пару фотографий и сводку. Форд ждет, терпит, не торопится.       — Исповедоваться, что ли… — вздохнул, прикрыв глаза и сложив руки на груди. В Бога Форд не верил, крестов не носил, молитв не знал, на коленях не стоял и в церковь не ходил. Кошмары его редко мучили, но сегодняшний сон по-прежнему ощущался колючими мурашками по всему телу. Не кошмар, скорее, предупреждение. Само сознание просило не лезть в это.       Решено — исповедуется после. Попросит у Бога не денег, а прощения за кровь на деньгах.

***

      Информации было крайне мало — возраст приблизительный, рост относительный, родственников нет, слабых мест, видимо, тоже нет. Мужчина в черном костюме в желтую полоску, которого весь город именовал не иначе как «Отче». Он не носил ряс, но вел проповеди в небольшой церквушке, возносил тонкие руки к небу и твердил, что дальше — лучше. Он тот, кого Пайнс видел во сне. Совпадение?       Он был голосом нескольких радио-волн. Трещащий, но уверенный, зазывающий на исповедь. Он твердил о прощении и первородном грехе. Он напоминал о покаянии и страшной участи грешных. Он мелькал по местным телеканалам. Лицо, которое у Форда вызывало что-то странное. Подобно эффекту Зловещей долины: улыбка длинная — губы так не растянутся; глаза широко распахнуты — будто чем-то напуган или шокирован; движения дерганы — словно руки и ноги — не тело, не его. Его цитаты становились лозунгами газет, он глядел с плакатов.       На телах жителей чернила — татуировки всевидящего ока. На запястье, на предплечье, под ключицей, на скуле, у лопатки. Его подпись на них. Форд кутается в плащ сильнее. Черт знает, почему он решил, что треугольники на их телах — это именно его знак. И все же некая недосказанность и общая идея, витающие в воздухе, его пугали.       Постепенно складывалось ощущение, что самой главной жертвой станет жертвоприносящий.       Форду хотелось спросить — кому этот мальчишка — казалось, что это мальчишка; старше тридцати он не выглядел, — перешел дорогу. Плевать ему было, кому. Хотелось знать — что он сделал, к чему нужно быть готовым, нападая на него. Форд медлил. Боялся. Понимал, что играет с чем-то, неподвластным ему.       Лежал на крыше дома, присматривался. Желтоглазый в черном стоял там, внизу, далеко-далеко от него, но был повернут именно в его сторону, будто видел и улыбался именно ему.       Что будет, если он выстрелит?

***

У каждого, живущего здесь,

взгляд пустой, тупой, страшный.

Они заторможены

и говорят заученными фразами.

Они обсуждают погоду

и новый выпуск газеты.

Они твердят, что в воскресенье

надо бы посетить службу.

Не говорят о странностях

этого города. Не говорят

о тенях, о слежке, о пропавших

вещах, о шепоте во тьме.

На кистях, запястье, предплечье,

ключице, низко под углом челюсти –

треугольники. Не тату — ровные ожоги –

следы его касаний.

***

      Где-то поблизости звонят колокола. По низкому звуку медные, массивные. Тревожные. Чья-то мольба и надломанный хриплый крик в унисон словам. Где-то в метель, в темноте; во время, когда давно пора спать, а не поклоняться. Ворочится в постели. Принюхивается — пахнет ладаном и воском зажженных свеч. Сжимается в постели, чтобы стало теплее. Ему чудится — он уверен.       Колокола ближе, холод злее — кусает ноги и плечи, колется под одеялом.       — За воровство — руки отрубают, — звенит знакомый голос. Прошибает пот, нервный паралич тяжестью опускается на сжатое в клубок тело. Не находит сил выпрямиться.       — За зависть — глаза выжигают, — голос ближе, у входа в комнату. У дверного косяка, по ощущениям, в трех шагах от него.

Распахнуть глаза

— ведение развеется.

      — За ложь — язык отрезают, — холодная когтистая рука ложится на спину, сминая одеяло, но не царапая и не причиняя боли.

Глаза! Как открыть глаза?!

      — А за убийство? Что делают за убийство? Унижают? Убивают? — голос насмешлив и мягок, так же как и обилие касаний, плавно текущих по его сжатому телу.       Колокола оглушают, но его шепот громче звона. Крик на фоне — грешная инквизиция, пытка святого. Молитва — безумный хор на неписанном, известном только ему языке. Форд связался с сектантом, что шагов на десять бежит впереди. Его согласие и вскрытое письмо — кровью подписанный приговор.       — Покайтесь, доктор. Поверьте. Примите откровенье, — рука гладит. Форд замирает, забывает дышать.       — Ваша чудесная головушка способна вместить в себя идеи куда сложнее, нежели план убийства. Руки по локоть в крови, а должны быть в перчатках. Гранд выделялся вам на исследования, а не винтовку, — заливается смехом. Чуть позже на месте его касания — на спине под лопаткой — Форд с ужасом обнаружит ожог в виде идеального равностороннего треугольника.       Он просыпается. Шумно дышит, держится за грудь, будто боится, что сердце выпрыгнет сквозь ребра. Кровь кипит, горячим пульсом ощущается на запястьях, затылке и проекции сонных артерий. Он заснул за столом, пролил чернила на пол, страницу так и не дописал. Скудные исследования не складывались в структурированный текст.       Произошедшее было лишь кошмаром. Ожог противно жжется под лопаткой.       — Что ты такое и что тебе нужно? — голос дрожит, пальцы скованы тремором. Город полон аномалий разного уровня опасности. Он тоже аномалия? Их источник, первоначало? Но почему аномалии не ползут дальше границ города? Что-то держит его здесь? Быть может, Форд, приезжий и такой неродной, — его способ покинуть этот город?

Собирается на исповедь.

Ночью, в метель.

Уверен, церковь откроет

для него двери и примет

любезно, радостно.

      Город замело, топтать новые тропы было тяжело и холодно. Он шел, надеясь, что идет правильно. В окнах не горел свет, улицы пустовали, немногочисленные фонари совсем не освещали дорогу. Пальцы замерзли, онемели, покраснели. Он прятал руки в карманы, сжимал кулаки. За пазухой глок, заряженный, поставленный на предохранитель. Помнит, как пихал его в карман, но почему-то сейчас не чувствует.       По ощущениям идет уже вечность. Снег колит лицо; противно. В церквушке горят огни. Вряд ли там идет служба. Он поднимается по каменным скользким от снега ступеням и тянет ручку двери на себя. Не заперто. Внутри тепло, очки потеют. Снимает, трет стекла платком, вшитым во внутренний слой куртки; осматривается. Много лавочек; подсвечники без свеч; гобелены, с которых уверенно и важно глядит Всевидящее око; у амвона он — улыбчивый, угловатый, черно-желтый, слепой на один глаз.       Молчит, но по нему видно — ждал.       Форду нечего сказать. Нечего и незачем. Движимый страхом, он идет туда, где страшно, надеясь перетерпеть и перестать бояться.       Тянется за пазуху — пистолета нет. Улыбка сектанта неизменна. Он поднимает руку — тонкую, обтянутую черной перчаткой, крутит на пальце глок.       — Исповедоваться пришли? — его губы не двигаются, но звенящий голос волнами бьется о стены вглубь разума. Хотелось его ударить. Сбить с ног, вдавить в пол, удушить, изувечить. Хотелось его убить не потому, что таков приказ, а потому что он — нечто нечеловеческое, неправильное, изначально неживое.       — Что тебе нужно от меня? — не крик, скорее, непонимание. Минуя ряд лавочек, он подбирается ближе.       — Это вы забрели на ночь глядя сюда, — склоняет голову к плечу в любопытстве. Чудится, будто они знакомы. Знакомы много лет, возможно, сотрудничали когда-то. И пускай Форд видел его лишь пару раз во снах — дежавю не отпускает.       Пистолет брошен на пол. Пастор по-прежнему у амвона, недвижим и улыбчив. Форд поднимается по ступеням, останавливается в шаге от него. Перед ним человек, но улыбка длинная, глаза широко распахнуты, бабочка затянута туго. Грудь не движется в дыхании, он не моргает.       — Может и исповедоваться… — осекается Форд, опустив голову. Страх накатывает новой волной. Кажется, что если он не причинит вреда, то и ему ничего не сделают.       — Ну давай, расскажи мне что-нибудь новое? — смеется. Его губы наконец-то двигаются в такт речи.       — Прям здесь? — хмурится. В ответ смех.       — Я… мне… — начинает, но не знает, что хочет сказать. На его плечо укладывают руку — простую, человеческую, тонкую, обтянутую перчаткой. Кожа под ладонью не жжется, а вот ожог под лопаткой еще болит.       — Я знаю, — признается пастор. Форд поднимает голову и смотрит уверенно, внимательно. Видит, как зрачок, до этого широкий и обычный, сужается, как у кошки. И окружающий их мир тоже сужается, покрывается дымкой, мраком. «Билл», — вскипает в сознании. Его зовут Билл. Пайнс уверен, но черт пойми, откуда уверенность эта взялась.       — Знакомы?       — Отнюдь, — смешок. Вторая рука укладывается на противоположное плечо. Врет.       Сотни встреч с разным, предсказуемым сюжетом.       Он астроном — а Билл глядит на него полярной звездой, унимает свой свет, чтобы Форд мог заметить новую, до этого неизвестную звезду на небосводе.       Он ученый, приехавший изучать странности городка — а Билл, его муза. Тот, кто показывает изнанку мира и обещает рассказать еще больше, лишь бы был построен портал, червоточина миров.       Он разочаровался в себе, отрезал лишний палец — а Билл травматолог, который вколол трамадол и начал пришивать.       Он не поступил, сбросился с крыши — Билл стоял внизу, раскинув руки в приветственных объятиях.       Он журналист — Билл подкидывает ему материал для статей и покрывает перед законом.       Сколько миров — столько и вариаций. Билл знает каждую историю, ведь был в главной роли. Билл двигал сюжет, улыбался, звенел. Преследовал собственную выгоду, непонятную Форду и миру в принципе. Билл сеял хаос в его голове и, если повезет, хаос в окружении.       Билл врал.       Заставлял Форда присваивать себе заслуги других астрономов, призывал его кричать громче, ссориться.       Расчеты, написанные при проектировании портала — неверны, а сам портал ведет не туда, куда обещал Билл.       Палец пришит неправильно, болит, гноится и кровоточит. Форд сам снимает швы, вырывает их пинцетом и льет на руку перекись в надежде, что станет легче.       Упав с высоты в несколько десятков метров, он сломал позвоночник — остался инвалидом на всю жизнь. Билл стоял рядом, но не ловил.       Его пресса — каждая статья — желтая, лживая, антинаучная. Билл сильно искажал факты.       В каждой из вселенных Билл делал хуже и упивался этим. Развлекался в отвратительной вечности. Форд умирал на его глазах, а Билл начинал заново. Он убивал Форда или окружающий мир. Сегодня Форду заказано убить его.       Пайнс перед ним — такой же, знакомый с головы до пят. Скованный и строгий, внимательный и совсем не глупый. Боится не потому что трусливый, а потому что чувствует силу и на уровне рефлексов знает, что не сможет с этим совладать. Билл гладит его плечи, улыбаясь куда теплее, чем раньше.       — Сколько денег тебе заплатили за мою голову? — прижимается, опуская подбородок на его плечо. Форд возмущен. Откуда фанатик это знает?       — Это того стоило? Уверен, что этого достаточно? — Биллу не нужны признания, он уже все знает.       — Слушай, а тебе даже идет быть наемником. В белом халате ты какой-то чопорный… с ручкой в руках придирчивый. А с пистолетом очень даже неплохо, — Билл хихикает. Форд не понимает. Всего того, чем располагает Билл, он не знает.       — Опустись на колени, расскажи мне сказку? Ты такой несчастный и жизнь твоя складывается не так, как тебе хочется. Всегда не так. В любой реальности, — его лицо — и без того какое-то лживое анатомически не правильное, что позволено заметить только Форду и никому более, — белеет.       — Клянусь, я открою все секреты этого мира, если ты будешь искренен со мной, — не будет. Тем не менее, видеть эмоции на чужом лице, слом разума и слепую веру ему нравится.       — Предстану в любом виде, в любой форме, любой фигурой. Расскажи мне больше! — но Билл все это давно знает.       Форд опускается — ноги подкашиваются невольно. Их знакомство здесь, в этом мире, смазанное и очень быстрое. Билл так и не представился ему, Пайнс сам вспомнил имя. Форд не заключал с ним сделок и тем не менее он — его.       — Что ты такое? — цепляется за ткань брюк, не найдя иной опоры.       — Твоя совесть, — смеется Билл. Здесь, в этом мире, ему не интересно открывать Форду секреты мироздания. Здесь он просто сведет его с ума, быстро и бессовестно. Фляга уже свистит.       — Ты и есть Бог?.. — Форд смотрит на него недоверчиво. Билл смеется.       — Вы верите в Бога? — улыбка слетает с его лица. Это выглядит таким непривычным и неправильным. Изломы, мимические морщинки — его лицо приобретает черты человека.       Ему тянут глок. Вручают так трепетно. Билл знает — Форд выстрелит. Выстрелит в себя — размажет мозги по всей церкви; выстрелит в него — не убьет, но мир схлопнется и сценарий начнется заново. Деньги в конверте — липовые. Ему не заплатили, его обманули.

***

      Он когда-то научил людей строить гробницы в виде пирамид. Убедил, что это удобно и практично, потому много лет люди делали именно так. Массивный памятник ему, хвала на чьих-то костях. Он допустил ошибку в чертеже Пизанской башни — она все падает и никак не упадет; Биллу это так нравится. Он убедил — в прививках чип, черная смерть, СПИД, аутизм — наивные мамочки перестали вакцинировать детей, детская смертность резко скакнула в восьмидесятые года. Ядерная энергия, до которой люди добрались не так давно, им была направлена на создание бомбы — то, что могло помочь, по его воле убило.       Он делал это смеха ради. Оставлял свои символы на коже и стенах. Его логика была нелогичной, и только он находил последовательность в своих действиях. Билл издевается над человечеством в целом и над Пайнсом в частности, потому что выяснилось, что мозги Форда способны придумать и воплотить в жизнь многое.       — Вы верите… в Бога?

— вопрос, коим он пронзал очередную встречу. Форд каждый раз видел его впервые, а Билл каждый раз по-детски был рад встрече.

      — его губы размыкались беззвучно. С расстояния нескольких метров услышать было трудно. Голос бил откуда-то изнутри, вызывал приступ тошноты и мигрени. Одетый слишком модно для этой лаборатории — он стоял у двери в кабинет и улыбался. Весь его силуэт — угловатый и высокий, скованный тканью полосатого черного пиджака и приталенных брюк — смотрелся неуместно в стенах белой комнаты. Время перевалило за шесть часов, лаборанты разбежались по домам. Лишь Форд сидел за столом, что-то писал и не находил в себе сил выйти.       — Верю только в науку… — прошептал. В ответ смешок.       Он его Бог. Лживый, вредный, обидчивый. Жаждущий смерти и страданий, только в этом находя истинность. Он — новый лаборант, нуждающийся в курировании, нагло явившийся без халата. Форд — ученый, надеющийся открыть лекарство, способное регенерировать все, даже потерянные конечности.       Слепой на оба глаза — он нарочно лишил себя зрения. Форд будет его глазами. Руки в перчатках — он станет руками Форда. Станет его мыслями и идеями, записями в блокноте. Билл покажется ему гением, расскажет способ вернуть клеткам способность к делению. Вместе они изобретут препарат, способный восстанавливать клетки. Регенерированная плоть станет фиброзной. Заменит жир и кости, кровь и мышцы. Зомби-апокалипсис сойдет со страниц книг и постеров, затронет все инфраструктуры, разрушит привычный быт. Никто так и не поймет, что произошло. Форд умрет первым — его сожрут в собственной лаборатории.       И все заново.       Билл смеется.       — Вы верите… — мурчание.       — Верю! — крик. Билл нахмурился и перестал улыбаться. Форд — простой человек, умирающий от разлитого перитонита. Билл — медбрат, который вместо лекарства капает ему физраствор.       — А во что вы верите? — он играет, спустив маску на подбородок, улыбается.       — Во что угодно, лишь бы было не больно… — молит. Даже дышать ему больно. Тянет слабую ладонь к нему. Билл не ужасается при виде шести пальцев, наоборот плывет в улыбке сильнее. Берет его за руку. Теплая. Впервые захотелось помочь, а не убить. Билл похлопал широко распахнутыми глазами с щепетильно накрашенными ресницами и подумал, что… хотя бы раз он может сделать исключение и обилие трагичных сценариев прервать счастливым.       И все заново.