Русская душа

Дом Гадерики и Новгород, XIII век, осень 1232 года. Время неумолимо двигалось вперёд, подобно реке, которая, несмотря на все препятствия, продолжает свой путь к далёким горизонтам. Зима, полная странных встреч и ледяных откровений, таких как моё столкновение с Генералом Морозом, давно уступила место весне, а затем и знойному лету, когда воздух был пропитан ароматами цветущих лугов и тёплой, нагретой солнцем земли. Прошло уже несколько месяцев с того дня, как я ощутила холодное, но странно тёплое прикосновение Мороза, как услышала его загадочное "внучка", и эти воспоминания до сих пор не давали мне покоя, словно тень, следующая за мной по пятам. Я чувствовала, что та встреча изменила во мне что-то глубинное, как будто приоткрыла дверь к тайне, до которой я пока не могла дотянуться. Но жизнь в избе Гадерики на лесной опушке не оставляла времени на долгие размышления — повседневные заботы, тренировки и забота об Иване держали меня в постоянном движении, заставляя сосредотачиваться на том, что перед глазами, а не на смутных вопросах, терзающих душу. Рязан, наш суровый и непреклонный наставник, покинул нас ещё в начале весны, когда первые ручьи начали пробивать ледяную корку, а лес вокруг избы наполнился пением птиц, вернувшихся с юга. Его уход был таким же резким и деловым, как и всё, что он делал — он коротко попрощался, упомянув, что его земля требует присутствия, особенно в свете тревожных слухов о надвигающейся угрозе с востока. Перед отъездом он строго наказал нам с Иваном не забывать о тренировках, держать оружие наготове и не расслабляться, даже без его стального надзора. Его взгляд, тяжёлый, как гранитный валун, задержался на мне чуть дольше, чем обычно, и я уловила в нём тень гордости, хотя, как всегда, он не сказал ни слова похвалы. — Не раскисайте, оба, — проворчал он, поправляя ремень с мечом и глядя на нас с прищуром. — Лиза, следи за мальцом, чтоб не баловал. А ты, Иван, помни, как держать клинок, не то я вернусь и сам напомню, да так, что неделю сидеть не сможешь. Иван, стоящий рядом, надул губы, но в его глазах мелькнула улыбка, а я лишь кивнула, чувствуя, как тепло разливается в груди от его грубоватой заботы. Я знала, что его отношение ко мне изменилось, что стала ученицей, заслужившей уважение, пусть и выраженное в его молчаливой, суровой манере. Без Рязана тренировки стали менее изнурительными, но я не позволяла себе или Ивану сбавлять темп. Каждое утро, когда первые лучи солнца золотили верхушки деревьев, мы выходили на знакомую поляну за избой, где земля всё ещё хранила следы наших прошлых сражений — вытоптанные участки, сломанные ветки, вмятины от падений. Я учила Ивана новым приёмам, которые запомнила от Рязана, а он, с детской упрямой решимостью, старался не отставать, его лицо, покрытое каплями пота, светилось азартом. Мы отрабатывали удары деревянными мечами, учились предугадывать движения друг друга, и каждый раз я поражалась, насколько легко нам это удаётся, как будто невидимая связь позволяет нам чувствовать намерения партнёра без слов. Однажды, в конце жаркого летнего дня, когда солнце уже клонилось к закату, а воздух был тяжёлым от запаха нагретой хвои, мы с Иваном закончили особенно напряжённую тренировку. Он, тяжело дыша, опустился на траву, его светлые волосы прилипли ко лбу, а деревянный меч валялся рядом. Я, тоже усталая, но довольная, села рядом, вытирая пот со лба рукавом грубой рубахи. — Лиза, а ты правда думаешь, что я стану таким же сильным, как Рязан? — спросил он, его голос был тихим, но полным надежды, а глаза, яркие и чистые, как летнее небо, смотрели на меня с ожиданием. Я улыбнулась, потрепав его по волосам, чувствуя, как тепло разливается в груди от его искренности. — Конечно, Ваня. Ты уже сильнее, чем кажется. А с каждым днём будешь только лучше. Главное — не лениться и слушаться, — ответила я, стараясь говорить уверенно, хотя внутри всё ещё жила тревога за его будущее, за ту судьбу, которую я знала. Иван просиял, его маленькие руки сжали мой рукав, как будто он искал подтверждения, и я обняла его, чувствуя, как его тепло прогоняет мои страхи. Иногда Гадерика наблюдала за нами издалека, сидя на крыльце с задумчивым видом, её взгляд был тяжёлым. Но она не вмешивалась, позволяя нам самим прокладывать свой путь. К концу лета, когда воздух стал прохладнее, а листья на деревьях начали окрашиваться в багряные и золотые тона, Гадерика объявила о важном событии, которое, кажется, имело значение не только для неё, но и для всех воплощений, подобных ей. Великий съезд стран, как она его назвала, должен был состояться осенью, через пару месяцев, в Новгороде — городе, который я уже знала, ведь мы с Иваном и Гадерикой побывали там прошлой зимой, когда впервые встретили воплощение этого города, Новика. Новгород в те времена был сердцем торговли на Руси, местом, где пересекались пути купцов из самых дальних уголков мира, от Византии до Скандинавии. За вечерним столом, когда мы сидели в избе, а запах травяного отвара смешивался с дымом от очага, Гадерика, сидящая напротив, посмотрела на нас с серьёзностью, от которой внутри всё сжалось. Её руки, испачканные землёй от дневной работы, лежали на столе, а фиолетовые глаза, полные древней усталости, изучали нас. — Лиза, Иван, слушайте внимательно, — начала она, её голос был низким, почти торжественным, как будто она объявляла о чём-то неизбежном. — Скоро в Новгороде соберутся воплощения стран на великий съезд. Это не просто встреча, это место, где решаются судьбы земель, где заключаются союзы и разрываются старые клятвы. Я беру вас с собой, но не для потехи. Вы должны быть рядом, под моим присмотром, особенно после того, что случилось с Морозом. Там будут силы, которых вы не поймёте, силы, которые могут быть опасны. Вы готовы? Я кивнула, чувствуя, как в груди смешиваются предвкушение и тревога, а Иван, сидящий рядом, подтянулся, его маленькое лицо стало серьёзным, хотя в глазах мелькнула искра любопытства. — А кто там будет? Много стран? Как Бервальд? Или ещё кто? — спросил он, его голосок был полон нетерпения, и я не могла не улыбнуться, видя, как он пытается казаться взрослым. Гадерика нахмурилась, её губы сжались в тонкую линию, но она всё же ответила, её тон был сухим, но с ноткой предостережения. — Да, Бервальд будет. И многие другие. Некоторые из них — старые друзья, другие — враги, с которыми у нас счёты на века. Но для вас они все — опасность, пока я не скажу иного. Помни это, Иван. И ты, Лиза, держи его в узде, коли он решит совать нос куда не надо. Я снова кивнула, понимая, что это не столько желание показать нам мир, сколько необходимость держать нас под контролем, особенно после моей встречи с Генералом Морозом. Её слова о том, что на съезде соберутся воплощения стран, мощные и непредсказуемые, вызвали во мне смесь любопытства и беспокойства, но я не стала возражать, зная, что это не просто путешествие, а часть чего-то гораздо большего, в чём мы с Иваном, сами того не осознавая, уже были замешаны. Путь в Новгород занял несколько дней, и каждый из них был полон новых впечатлений, которые этот мир, такой суровый и чужой, но всё более близкий, дарил мне с какой-то жестокой щедростью. Мы ехали на телеге, запряжённой выносливой кобылой по кличке Сивка, её копыта мерно стучали по утоптанным дорогам, а скрип колёс смешивался с шорохом осеннего ветра, который гнал по земле первые опавшие листья, словно искры угасающего костра. Гадерика сидела впереди, её спина была прямой, как копьё, а руки, сжимающие вожжи, не дрожали даже на самых ухабистых участках пути. Иван устроился рядом со мной на соломе, его глаза, полные детского восторга, жадно ловили каждый новый пейзаж, и он то и дело указывал на пролетающих над нами журавлей или на далёкие деревни, где из труб низких изб поднимались тонкие струйки дыма, растворяясь в сером, хмуром небе. — Лиза, смотри, какие птицы! Они в тёплые края летят, да? А почему мы туда не поедем? Там, наверное, всегда тепло, как летом! — тараторил Иван, подпрыгивая на соломе, его маленькие руки теребили мой рукав, а я, смеясь, пыталась объяснить, что нам нужно быть здесь, на своей земле, даже если холод грядёт. — Ваня, тёплые края — это хорошо, но наша земля — лучше. Мы должны её беречь, как она бережёт нас. А птицы... они вернутся весной, вот увидишь, — ответила я, стараясь говорить мягко, чтобы не спугнуть его энтузиазм, и погладила его по светлым волосам, чувствуя, как тепло его улыбки прогоняет мою собственную тревогу. Я сама чувствовала, как в груди смешиваются предвкушение и беспокойство — Новгород уже был знаком мне, но возвращение туда, особенно в преддверии такого события, как съезд, казалось чем-то судьбоносным, как будто город хранил ответы на вопросы, которые я ещё не осмелилась задать. На второй день пути мы остановились у небольшой деревеньки, чтобы дать отдых Сивке и пополнить запасы воды. Гадерика, как всегда, была немногословна, но её взгляд, скользнувший по окрестностям, был острым, как лезвие, словно она искала угрозу даже в этом мирном месте. Я помогала Ивану нести вёдра к колодцу, когда к нам подошла пожилая женщина, её лицо, изрезанное морщинами, было добрым, но глаза — полными усталой тревоги. Она протянула нам краюху хлеба, завёрнутую в чистую тряпицу, и тихо заговорила, её голос был хриплым, как шорох сухих листьев. — Вы в Новгород путь держите, верно? Слышала я, там съезд будет. Берегитесь, детки, чужие силы туда слетаются, не всегда добрые. Мы тут, в глуши, чуем, как земля дрожит от их шагов. Возьмите хлеб, да помолитесь за нас, коли беда придёт, — сказала она, её руки, дрожащие от старости, коснулись моего плеча, и я почувствовала, как холодок пробегает по спине от её слов. — Спасибо, бабушка. Мы будем осторожны, — ответила я, принимая хлеб с благодарным кивком, но её слова, полные древнего страха, засели в моей голове, как заноза. Иван, стоящий рядом, посмотрел на неё с любопытством, но ничего не сказал, лишь крепче сжал моё ведро, как будто почувствовал мою тревогу. Когда мы въехали в Новгород, я снова ощутила его мощь и неукротимую энергию, которые поразили меня во время первого визита прошлой зимой. Город раскинулся вдоль реки Волхов, её воды, тёмные и неспокойные, отражали низкое осеннее небо, а на берегах бурлила жизнь, такая громкая и яркая, что я невольно затаила дыхание, пытаясь впитать всё это заново. Узкие, извилистые улицы были заполнены людьми — купцами в ярких кафтанах, ремесленниками с натруженными руками, женщинами, несущими корзины с сушёной рыбой или свежим хлебом, и детьми, которые с визгом носились между телегами, нагруженными мехами и бочками. Воздух был насыщен запахами — терпким ароматом копчёной рыбы, свежесрубленного дерева, горячего кваса и смолы, которой обрабатывали суда, стоящие у причалов. Вдалеке возвышались стены Детинца, кремля Новгорода, его башни из красного кирпича гордо смотрели на город, а над всем этим разносился звон колоколов Софийского собора, глубокий и протяжный, как будто сам город приветствовал нас своим древним голосом. Гадерика, как только мы устроились в небольшой избе на окраине города, которую она заранее договорилась занять, сразу погрузилась в подготовку к съезду. Её лицо, обычно непроницаемое, стало ещё более напряжённым, а движения — быстрыми и резкими, как будто она чувствовала давление, которого я не могла понять. Она коротко велела нам с Иваном не мешать ей и оставила нас на попечение Новгорода. Новик встретил нас с той же твёрдой, но сдержанной улыбкой, которую я помнила с нашей первой встречи. Это был высокий, широкоплечий мужчина с густой бородой, в его глазах, холодных, но полных гордой силы, отражалась мощь его города. Его голос, гремящий, как зимний гром, был тёплым, когда он приветствовал нас, хотя в его взгляде, как и в прошлый раз, мелькнуло любопытство, когда он посмотрел на меня. — Ну что, вернулись ко мне, значит? Добро пожаловать снова в Новгород, Лиза, Иван. Держитесь ближе, город нынче неспокойный, гостей много, да не все с добром, — сказал он, хлопнув Ивана по плечу с такой силой, что тот чуть не подпрыгнул, но тут же засмеялся, явно радуясь встрече. — А расскажешь нам ещё про битвы? Или про купцов из далёких стран? — тут же засыпал его вопросами Иван, его глаза сияли от предвкушения, а Новик, усмехнувшись в бороду, кивнул, явно не в силах отказать мальчику. — Расскажу, малец, всё расскажу. Но сперва держись рядом, не то затопчут в толпе, а мне потом от Гадерики достанется, — проворчал он, но в его голосе слышалась добродушная насмешка, и я почувствовала, как напряжение внутри немного отпускает под его надёжной опекой. Новик, как и в прошлый раз, решил показать нам город, но теперь его экскурсии были более обстоятельными, как будто он хотел, чтобы мы увидели Новгород не только как место, но и как живую силу, частью которой он сам являлся. Мы бродили по торговым рядам, где иноземные купцы — бородатые немцы в тёмных шерстяных плащах, смуглые греки с быстрыми, живыми глазами, и даже несколько арабов в ярких тюрбанах — громко расхваливали свои товары, от балтийского янтаря и византийских тканей до восточных пряностей, чей аромат витал в воздухе, как сладкий туман. Один из купцов, высокий грек с густой чёрной бородой, заметив нас, помахал рукой и крикнул, его голос был полон южного темперамента: — Эй, девица, возьми шёлк для платка! Такой красоты, как ты, он только краше сделает! А мальцу — орех сладкий, из самой Византии! — он протянул мне отрез ярко-алого шёлка, а Ивану — горсть засахаренных орехов, и я, смутившись от его комплимента, покачала головой, но Иван, радостно смеясь, схватил угощение, не забыв поблагодарить. Новик рассказывал нам о том, как Новгород стал перекрёстком миров, как его корабли бороздят Балтийское море, принося богатства и знания, как его вече, собрание свободных граждан, решает судьбу города, не склоняясь ни перед одним князем. Иван, как и в прошлый раз, слушал с восторгом, то и дело задавая вопросы, его глаза сияли, а я не могла не улыбаться, видя, как он радуется каждому новому рассказу. — А как вече решает? Все кричат? Или кто сильнее, тот и прав? — спросил Иван, подпрыгивая рядом с Новиком, пока мы шли вдоль причалов, где пахло рыбой и смолой. Новик рассмеялся, звук его смеха был громким, как раскат грома, и потрепал Ивана по голове своей широкой ладонью. — Не кричат, малец, а спорят. Каждый голос имеет вес, но только если за ним сила разума, а не кулака. У нас, в Новгороде, правда важнее силы. Потому мы и стоим веками, — ответил он, и я заметила, как его грудь выпятилась от гордости, а взгляд, устремлённый на реку, стал глубже, как будто он видел в ней не только воду, но и всю историю своего города. Хотя я уже была знакома с Новиком, наше общение в этот раз стало более открытым, почти доверительным. Я чувствовала, что его присутствие, мощное и надёжное, как течение Волхова, успокаивает меня, особенно в преддверии съезда, который, как я знала, мог принести с собой неизвестность. Мы часто разговаривали, пока Иван бегал впереди, разглядывая корабли у причалов или играя с местными мальчишками. Новик делился со мной историями о том, как Новгород пережил не одну осаду, как его люди, несмотря на голод и лишения, защищали свободу города, как он сам, будучи его воплощением, чувствовал каждый удар, каждый крик, но никогда не сдавался. Его голос, обычно такой громкий, становился глубже, серьёзнее, когда он говорил о прошлом, и я ловила себя на мысли, что восхищаюсь этой силой, этой стойкостью, которая, кажется, была высечена в самом сердце города. Однажды вечером, когда мы сидели у очага в избе, а Иван, уже сонный, свернулся калачиком на лавке, Новик, подбрасывая полено в огонь, заговорил тише, чем обычно, его взгляд был устремлён на пляшущие языки пламени. — Знаешь, Лиза, я чувствую, как город гудит перед этим съездом. Не только люди, но и земля, река, сам воздух. Стран много, и каждая со своими замыслами. Гадерика права, держа вас под крылом. Но коли что, я с вами. Новгород своих не бросает, — сказал он, и я, чувствуя, как тепло его слов смешивается с тревогой, лишь кивнула, благодарная за его поддержку. Иван тоже был привязан к Новику, его детская радость от общения с ним была очевидна — он то и дело рассказывал ему о наших тренировках, о том, как я учила его держать меч, и Новик, усмехнувшись в бороду, хвалил его, называя маленьким дружинником. Однажды, когда мы стояли на высоком берегу реки, глядя, как осеннее солнце, уже низкое, окрашивает воду в багряный цвет, а лодки, нагруженные товаром, медленно скользят по течению, Новик рассказал нам новую историю, которую я не слышала ранее. Это была легенда о том, как однажды, много лет назад, Новгород едва не пал под натиском врагов, но его люди, собравшись на вече, решили стоять до последнего, и даже женщины и дети помогали держать оборону, пока враги, измотанные, не отступили. Его взгляд, устремлённый на реку, был полон гордости, но и печали, как будто он до сих пор чувствовал боль тех дней. — Мы тогда не просто стены держали, Лиза. Мы держали мою душу. Каждый камень, каждый крик — всё это во мне, как шрамы, что не заживают. Но мы выстояли. И всегда будем, — сказал он, его голос был глубоким, почти дрожащим от эмоций, и я ощутила, как внутри меня что-то сжимается от уважения к этому городу, к его воплощению, которое было не просто силой, но и душой, полной любви к своему народу. Иван, притихший, смотрел на Новика с восхищением, а я, положив руку на плечо мальчика, подумала, что эти уроки стойкости, эти рассказы о несгибаемой воле могут однажды стать для нас опорой, когда придёт время сражаться за то, что нам дорого. — А ты сам сражался, Новик? С мечом? Или с копьём? Расскажи! — не выдержал Иван, его глаза загорелись, и Новик, рассмеявшись, потрепал его по голове. — Сражался, малец, и не раз. И с мечом, и с копьём, и с голыми руками, коли надо. Но главное оружие — это воля. Без неё ни сталь, ни огонь не помогут. Помни это, — ответил он, и я заметила, как его взгляд на миг стал серьёзнее, как будто он хотел, чтобы Иван запомнил эти слова на всю жизнь. Дни в Новгороде пролетали быстро, полные новых впечатлений, звуков и красок, которые, несмотря на моё прежнее знакомство с городом, каждый раз открывались с новой стороны. Мы с Иваном помогали Новику, когда он не был занят своими делами — таскали мешки с зерном к амбарам у реки, когда его люди готовились к приезду гостей на съезд, или просто следовали за ним, слушая его бесконечные рассказы о прошлом и настоящем города. Однажды мы помогали разгружать баржу с мехами, прибывшую из северных земель, и я, несмотря на усталость, не могла не восхититься грубыми, но добродушными матросами, чьи руки, натруженные от вёсел, были крепкими, как дубовые ветви. Один из них, заметив, как я стараюсь поднять тяжёлый тюк, рассмеялся и, подхватив его одной рукой, подмигнул мне. — Эй, девица, не надрывайся! Это мужская работа. А ты лучше улыбнись, и день наш станет светлее, — сказал он, его голос был хриплым от ветра и соли, но полным доброты, и я, смутившись, всё же улыбнулась, чувствуя, как тепло его слов прогоняет усталость. Но по вечерам, когда мы возвращались в избу, Гадерика, обычно молчаливая и погружённая в свои мысли, становилась строже, её голос, низкий и твёрдый, звучал как предупреждение. Однажды, когда осенний вечер окутал город, а в избе потрескивал огонь в очаге, отбрасывая тёплые отблески на потемневшие от времени деревянные стены, она собрала нас с Иваном за грубым столом, её лицо было суровым, почти непроницаемым, а взгляд, тяжёлый, как свинцовые тучи, не оставлял места для возражений. — Лиза, Иван, слушайте внимательно, — начала она, её руки, сложенные на столе, были напряжены, как будто она сдерживала себя от более резких слов. — Скоро начнётся съезд, и сюда прибудут страны, силы, которые вы даже представить себе не можете. Они не похожи на нас, не похожи на Новика. Некоторые из них опасны, некоторые — непредсказуемы, и все они будут смотреть на вас как на слабых. Вы не должны с ними сталкиваться, не должны привлекать их внимание. Для вашей же безопасности с вами всё время будет Новик. Он защитит вас, если что-то пойдёт не так, но вы должны слушаться его, не отходить ни на шаг, не говорить без нужды. Понимаете ли вы, насколько это важно? Я кивнула, чувствуя, как внутри меня нарастает тревога, но в то же время и любопытство. Кто эти воплощения стран? Какие они? Почему Гадерика, всегда такая уверенная, говорит о них с такой настороженностью? Иван, сидящий рядом со мной, тоже кивнул, его маленькое лицо было серьёзным, но я видела, как в его глазах мелькает страх, и сжала его руку под столом, стараясь передать ему свою уверенность, хотя сама не была до конца уверена в том, что нас ждёт. — Мы будем осторожны, Гадерика, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал твёрдо, хотя внутри всё сжималось от предчувствия чего-то неизбежного. — Мы не подведём тебя. — А если кто спросит, кто мы? Что говорить? — добавил Иван, его голосок был тихим, но в нём чувствовалась тревога, как будто он уже представлял себе встречу с этими незнакомыми силами. Гадерика посмотрела на него, её взгляд смягчился, но лишь на миг, прежде чем снова стать стальным. — Говори, что ты мой брат, а Лиза — моя подопечная. Больше ничего. И не смотри им в глаза долго, не спорь, не задавай вопросов. Они не люди, их мысли — не наши. Держись за Лизу, если что, — отрезала она, и я почувствовала, как её слова ложатся на плечи тяжёлым грузом, как будто она готовила нас не к встрече, а к битве. Она посмотрела на меня долго, её взгляд, как будто проникающий в самую душу, искал в моих словах правду, и, кажется, нашёл её. Она слегка кивнула, её лицо смягчилось, но напряжение не исчезло, как будто она знала что-то, чего не могла или не хотела нам сказать. Огонь в очаге потрескивал, отбрасывая тени на стены, а за окном завывал осенний ветер, принося с собой холод, который, кажется, был лишь предвестником того, что ждало нас впереди. Я чувствовала, что съезд стран станет не просто встречей, а испытанием, которое либо укрепит нас, либо покажет, насколько мы уязвимы в этом мире, полном сил, которые мы пока не могли понять. Утро дня съезда стран выдалось на редкость ясным и тёплым для осени, как будто сама природа решила облачиться в свои лучшие наряды, чтобы приветствовать гостей, чья мощь могла изменить судьбы целых народов. Солнце, яркое и золотое, словно расплавленный металл, лилось с безоблачного неба, заливая Новгород мягким светом, который играл на оранжевых и багряных листьях, раскачивающихся на ветвях под лёгким, почти ласковым ветром. Земля под ногами была устлана ковром из опавших листьев, их шуршание под ногами звучало как тихий шёпот, полный тайн и обещаний. Воздух был свежим, с едва уловимым ароматом прелой листвы и далёкого дыма от очагов, и я, стоя на холме на окраине города, не могла оторвать глаз от этой красоты, чувствуя, как сердце сжимается от смеси восхищения и тревоги. Сегодня был не просто день, сегодня был момент, который, я знала, останется в моей памяти навсегда — день, когда воплощения стран, силы, о которых я слышала лишь в рассказах Гадерики, соберутся в центре Новгорода, чтобы говорить о судьбах мира, в котором я, простая смертная, была лишь незаметной песчинкой. Мы с Иваном и Новиком держались подальше от центра города, как и велела Гадерика. Она ушла ещё на рассвете, её лицо было суровым, а движения — резкими, как будто она готовилась к битве, а не к встрече. Перед уходом она ещё раз предупредила нас, что её может не быть пару дней, ведь съезд стран — дело непредсказуемое, и гости могут задержаться в Новгороде. Её голос, низкий и твёрдый, как удар молота, не оставлял места для возражений: мы должны были оставаться с Новиком, не привлекать внимания и, главное, не приближаться к центру, где соберутся воплощения. — Если что-то пойдёт не так, ищите меня у Детинца. Но лучше сидите тихо, как мышки в норе. Это не ваша игра, — отрезала она, её взгляд был тяжёлым, почти пронизывающим, и я кивнула, хотя внутри меня горело любопытство, смешанное с беспокойством. Кажется, Гадерика заметила это в моих глазах, потому что её взгляд задержался на мне чуть дольше, чем обычно, как будто она пыталась убедиться, что я не нарушу её указаний. Иван и Новик стояли чуть ниже по склону холма, у подножия, где листья устилали землю особенно густо, и мальчик с восторгом подбрасывал их в воздух, смеясь, когда ветер подхватывал их и кружил в золотисто-красном вихре. — Новик, а почему ветер так листья крутит? Это духи лесные играют? — спросил Иван, его голосок звенел от радости, а глаза сияли, как будто он видел в этом простом явлении настоящую магию. Новик, высокий и мощный, как сам Новгород, смотрел на него с лёгкой улыбкой, скрестив руки на груди, его густая борода слегка шевелилась от ветра, а глаза, холодные, но полные гордой силы, следили за окрестностями, как будто он готов был защитить нас от любой угрозы. — Может, и духи, малец. А может, просто осень свою силу показывает. Но ты прав, в этом мире всё живое, даже ветер. Не зря его слушать надо, коли буря грядёт, — ответил он, его голос был глубоким, с ноткой древней мудрости, и я заметила, как он на миг посмотрел на небо, как будто и правда пытался уловить в ветре предзнаменование. Я же поднялась чуть выше, на вершину холма, где открывался вид на центральную часть города, на площадь перед Детинцем, где, как я знала, и будет проходить съезд. Отсюда, с этой высоты, я могла видеть движение внизу, как муравьиный рой, как люди и повозки стекались к центру, и моё сердце билось быстрее от предвкушения, хотя я понимала, что мне не следует вмешиваться. Но как можно было устоять перед возможностью хотя бы взглянуть на тех, о ком Гадерика говорила с такой настороженностью? Я стояла, укрывшись за стволом старой берёзы, её кора, шершавая и прохладная, касалась моей ладони, пока я вглядывалась в даль. Ветер играл с моими волосами, заплетёнными в косу с яркими лентами, которые вплели мне утром местные девушки, помогавшие мне одеться. Сегодня я надела свой любимый сарафан, тёмно-синий, с вышитыми по подолу золотыми узорами, который подчёркивал мою фигуру, и, хотя я редко думала о своей внешности в этом суровом мире, сегодня мне хотелось выглядеть достойно, как будто я могла хотя бы издалека соответствовать величию происходящего. Я слегка подкрасила губы соком ягод, как учила меня одна из женщин в деревне, и теперь, чувствуя лёгкий румянец на щеках от ветра и волнения, я ощущала себя чуть увереннее, хотя внутри всё дрожало от смеси страха и любопытства. Внизу, на площади, я заметила первые признаки прибытия гостей. Повозки, украшенные яркими тканями и флагами, которых я не узнавала, медленно въезжали в город, окружённые свитами из воинов и слуг. Гадерика стояла у входа в Детинец, её фигура, высокая и статная, выделялась даже на расстоянии, а рядом с ней были новгородские власти — бояре в богатых кафтанах, с меховыми воротниками, и дружинники, чьи кольчуги блестели на солнце. Я видела, как она приветствовала первых прибывших, её движения были сдержанными, но полными достоинства, как будто она представляла не только себя, но и всю Русь. Мой взгляд жадно ловил каждую деталь, пытаясь угадать, кто эти фигуры, чьи воплощения я могла узнать по рассказам Гадерики. Стран было много, гораздо больше, чем я ожидала, и их свиты заполняли площадь, создавая пёстрый калейдоскоп одежд, языков и жестов, от которых рябило в глазах. Первым, кого я узнала, был Бервальд, воплощение Швеции, чья высокая, мощная фигура сразу привлекла моё внимание. Я помнила его, его светлые, почти белые волосы, собранные в низкий хвост, и холодные, как зимнее море, голубые глаза, которые, казалось, видели всё насквозь. Его одежда, богатая, но строгая, с меховой накидкой на плечах, подчёркивала его статус, а тяжёлый меч на поясе напоминал о его военной мощи. Он спустился с лошади, его движения были размеренными, почти ленивыми, но в них чувствовалась скрытая сила. Я видела, как он коротко кивнул Гадерике, но его взгляд, острый и внимательный, скользил по толпе вокруг неё, как будто он искал кого-то. Мой желудок сжался от странного предчувствия — неужели он искал меня или Ивана? Я вспомнила его холодное любопытство во время прошлой встречи, и мне стало не по себе. Гадерика, заметив его взгляд, нахмурилась, её лицо стало ещё более суровым, и я заметила, как она что-то резко сказала ему, хотя слов, конечно, не услышала. Бервальд лишь слегка склонил голову, но его губы тронула лёгкая, почти насмешливая улыбка, и я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Следующим прибыл мужчина, которого я узнала по рассказам Гадерики как воплощение Византии. Он был высок, с оливковой кожей и тёмными, почти чёрными глазами, в которых читалась вековая мудрость, смешанная с усталостью. Его длинные волосы, завязанные в сложный узел, были украшены золотыми нитями, а одежда, пурпурная с золотой вышивкой, кричала о богатстве и былом величии. Он приветствовал Гадерику с изысканной вежливостью, его голос, даже на расстоянии, казался мелодичным, но в его осанке чувствовалась какая-то обречённость. Я заметила, как он обменялся несколькими словами с Бервальдом, и их взгляды, полные скрытой напряжённости, встретились, как будто между ними были старые счёты. За ним подъехала фигура, которую я узнала как воплощение Польши. Это был молодой парень со светлыми, слегка растрёпанными волосами и яркими зелёными глазами, полными энергии. Его одежда была практичной, но с элементами роскоши — красный плащ с белым орлом на груди, символом его земель. Он улыбался широко, почти по-детски, но за этой наивной личиной я заметила что-то тёмное, хитрое, как змея, прячущаяся в высокой траве. Его взгляд, скользнувший по Гадерике и другим воплощениям, был слишком расчётливым. Гадерика встретила его с холодной вежливостью, а он, попытавшись пошутить, быстро замолчал под её суровым взглядом. Я заметила, как он тут же повернулся к Литве, высокому, худощавому мужчине с длинными тёмными волосами и меланхоличным взглядом, и начал что-то говорить, явно пытаясь втянуть его в разговор, но Литва лишь коротко кивнул, не желая поддерживать беседу. Ещё одним гостем был воплощение Дании, высокий, с грубыми чертами лица и рыжеватыми волосами, выглядевший как воин, привыкший к морским бурям. Его одежда была простой, но крепкой, с кожаным доспехом и красным плащом, на котором белел крест. Он приветствовал Гадерику с громким смехом, его голос разносился даже до моего укрытия, и я заметила, как он хлопнул Бервальда по плечу, явно намекая на их давние споры, на что Швеция лишь холодно прищурился, не отвечая на его дружелюбие. Далее я заметила воплощение Китая, чья фигура выделялась своей утончённостью. Это был мужчина среднего роста, с длинными чёрными волосами, собранными в высокий узел, и спокойными, почти непроницаемыми глазами. Его одежда из шёлка, расшитая драконами, переливалась на солнце, а манеры были полны сдержанного достоинства. Он приветствовал Гадерику с глубоким поклоном, но держался в стороне, лишь изредка обмениваясь взглядами с другими воплощениями, как будто оценивал их с высоты векового опыта. Ещё одним гостем был воплощение Англии, высокий молодой мужчина с короткими светлыми волосами и строгими чертами лица, чьи густые брови, словно две чёрные полосы, придавали ему вечно раздражённый вид. Его глаза, зелёные, как чаща леса, были полны решимости, а одежда, тёмно-зелёный плащ с вышитым львом, подчёркивала его воинственный дух. Он держался с холодной уверенностью, его приветствие Гадерике было формальным, но в нём чувствовалась скрытая напряжённость. Я заметила, как он бросил быстрый взгляд на Францию, стоящего рядом, и его брови сдвинулись ещё сильнее, как будто он едва сдерживал раздражение. Воплощение Франции, молодой мужчина с изящными чертами лица и длинными светлыми волосами, спадающими на плечи, выглядел сногсшибательно. Его одежда, синий плащ с золотыми лилиями, была изысканной, а улыбка — обаятельной, но в ней читалась скрытая насмешка. Он явно наслаждался вниманием, особенно женской части свиты Гадерики, бросая на них томные взгляды и даже подмигивая одной из служанок, от чего та покраснела. Он приветствовал Гадерику с галантным поклоном, но его взгляд, скользнувший по другим воплощениям, был полон высокомерия. Я видела, как он что-то шепнул Англии, явно дразня его, на что тот лишь фыркнул, скрестив руки на груди. Рядом я заметила двоих детей, похожих на Ивана по возрасту, — воплощения Италии, северной и южной частей. Южная Италия, с тёмными вьющимися волосами и живыми глазами, выглядел более серьёзным, его одежда, с элементами венецианского стиля, подчёркивала связь с торговлей. Северная Италия, чуть более пухлый, с тёмными волосами и лёгкой улыбкой, казался более беспечным, но постоянно держался за руку своего южного брата, как будто боялся потеряться. Они приветствовали Гадерику с детской искренностью, но я заметила, как Южная Италия быстро шепнул что-то Северной, и оба начали переглядываться с хитринкой, как будто уже строили планы, как бы пошалить. Ещё одной фигурой был воплощение Испании, высокий молодой мужчина с загорелой кожей и тёмно-зелёными глазами, полными огня. Его одежда, красный плащ с золотыми узорами, отражала богатство его земель, а меч на поясе — воинскую мощь. Он держался с гордостью, его приветствие Гадерике было тёплым, но в нём чувствовалась скрытая агрессия. Я заметила, как он обменялся несколькими словами с Францией, и их смех, громкий и резкий, разнёсся по площади, явно раздражая Англию. Среди гостей выделялся и воплощение Османской империи. Это был высокий мужчина с тёмной кожей и глубокими зелёными глазами, скрытыми под тюрбаном. Его одежда, из ярких тканей с золотой вышивкой, подчёркивала его восточное происхождение, а кривой ятаган на поясе говорил о военной мощи. Он держался с уверенностью, его приветствие Гадерике было уважительным, но в его взгляде читалась скрытая угроза. Я заметила, как он обменялся острым взглядом с Византией, и между ними, кажется, пробежала искра старой вражды. Когда я уже думала, что все гости прибыли, на площадь въехали последние двое, и моё сердце замерло от смеси страха и отвращения. Я сразу поняла, кто это, хотя никогда их не видела. Это были Монголия и Золотая Орда, воплощения сил, которые, как я помнила из исторических фильмов, принесут Руси неисчислимые страдания. Они были похожи, как две капли воды, но с различиями, которые бросались в глаза. Монголия, более стройный и изящный, с длинными чёрными волосами, заплетёнными в сложную косу, и узкими тёмными глазами, полными холодного расчёта, выглядел как стратег, привыкший побеждать не только силой, но и умом. Его одежда, из шёлка и кожи, была украшена золотыми узорами, а на поясе висел изогнутый клинок. Улус Джучи, напротив, был шире в плечах, мощнее, его лицо, с резкими чертами и шрамом через левую бровь, было хищным, почти звериным, но при этом пугающе красивым. Его глаза, золотые, как у ястреба, горели внутренним огнём, отличаясь от тёмных глаз Монголии, и этот взгляд был настолько пронзительным, что казался почти нечеловеческим. Его одежда, более грубая, с меховыми вставками и тяжёлым доспехом, подчёркивала его воинскую натуру. Моя грудь сжалась от ненависти, когда я смотрела на Улус Джучи. Я вспомнила кадры из фильмов — горящие города, разрушенные храмы, реки крови, которые текли под его железной пятой. Я знала, что это будущее не за горами, что через несколько лет его орды хлынут на Русь, и от этой мысли мне стало дурно, как будто воздух вокруг стал тяжёлым и горьким. Я стиснула кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и не могла отвести глаз от того, как он спустился с коня, его движения были полны высокомерия, как будто он уже считал всех вокруг своими подданными. Монголия, напротив, держался с холодной вежливостью, его поклон Гадерике был формальным, но уважительным, тогда как Улус Джучи лишь слегка склонил голову, его золотые глаза скользили по окружающим с презрением. Гадерика встретила их с ледяным спокойствием, но я заметила, как её руки дрогнули на мгновение, выдавая её истинные чувства. Я видела, как Китай бросил на них долгий, оценивающий взгляд, а Османская империя слегка прищурился, явно чувствуя угрозу. И вдруг, словно удар молнии, Улус Джучи повернул голову и посмотрел прямо в мою сторону. Я замерла, чувствуя, как кровь стынет в жилах. Его золотой взгляд, даже на таком расстоянии, был как нож, вонзившийся в мою душу, и я поняла, что он смотрит именно на меня. Неужели он почувствовал мой взгляд? Моя ненависть, мой страх — неужели они были так сильны, что достигли его? Я невольно шагнула назад, споткнувшись о корень дерева, и чуть не упала, но в этот момент из кармана моего сарафана выпал небольшой медный амулет, который подарила мне Гадерика ещё в начале нашего пути — круглый, с выгравированным узором солнца, который, как она говорила, должен был защищать меня от дурного глаза. Он покатился вниз по склону, и я, не раздумывая, бросилась за ним, забыв о том, что меня могут заметить. Но не успела я схватить амулет, как маленькая тень, юркая и быстрая, подскочила к нему и схватила его своими когтистыми лапками. Это была мелкая нежить, похожая на крошечного беса, не больше кошки, с серой, чешуйчатой кожей и горящими жёлтыми глазами. Её морда, вытянутая и зубастая, скривилась в подобии ухмылки, и, прежде чем я успела среагировать, она метнулась в сторону леса, сжимая мой амулет. Я оглянулась — Иван и Новик всё ещё стояли внизу, увлечённые разговором, и не заметили, что произошло. Я не хотела их отвлекать, не хотела показывать свою неосторожность, поэтому, стиснув зубы, бросилась за нежитью, надеясь быстро догнать её и вернуть своё. Лес на окраине Новгорода был густым, с переплетёнными ветвями, которые цеплялись за мой сарафан, пока я пробиралась за убегающей тварью. Запах сырости и мха ударил в нос, а шуршание листьев под ногами заглушало все звуки, кроме моего тяжёлого дыхания. Нежить, хихикая тонким, противным голосом, мчалась вперёд, ловко перепрыгивая через упавшие ветки и корни, которые торчали из земли, как скрюченные пальцы. Я бежала за ней, чувствуя, как сердце колотится в груди, а пот стекает по спине, несмотря на прохладный осенний воздух. Мой сарафан цеплялся за кусты, ткань рвалась с тихим треском, но я не останавливалась, упрямо сжимая кулаки. Тварь, словно издеваясь, то замедлялась, позволяя мне приблизиться, то снова ускорялась, её жёлтые глаза мелькали в полумраке леса, как зловещие огоньки. Я споткнулась о скрытый под листьями камень, боль прострелила лодыжку, но я лишь стиснула зубы и продолжила погоню, чувствуя, как злость кипит во мне. Этот амулет был не просто безделушкой — он был подарком Гадерики, символом её доверия, и я не могла позволить какой-то мелкой нечисти его украсть. — Стой, гадина! Отдай, что взяла, или я тебя на куски разорву! — крикнула я, мой голос, хриплый от бега, эхом разнёсся по лесу, но тварь лишь захихикала громче, её тонкий смех резал уши, как скрежет металла. Я бросилась в сторону, пытаясь срезать путь, и, заметив низко нависшую ветку, схватила её, используя как рычаг, чтобы перепрыгнуть через заросли ежевики, которые кололи ноги даже сквозь ткань. Мои ладони, уже исцарапанные, жгло от боли, но я не обращала внимания, видя, как тварь замедляется, явно не ожидая моей настойчивости. Наконец, после долгого бега, когда мои лёгкие горели от напряжения, а ноги дрожали от усталости, нежить остановилась у огромного дуба, чьи корни, словно змеи, выступали из земли, а крона закрывала небо тёмным шатром. Тварь ловко взобралась на ствол, цепляясь за кору, и я, не раздумывая, полезла следом, хотя ветви царапали руки, а подол сарафана зацепился за сучок, издав громкий треск разрываемой ткани. Моя коса растрепалась, ленты выскользнули, и волосы, липкие от пота, падали на лицо, но я не останавливалась, чувствуя, как упрямство и злость подгоняют меня вперёд. — Давай, тварь, отдай по-хорошему, или я тебя с этой ветки сброшу! — прорычала я, карабкаясь выше, цепляясь за шершавую кору, которая царапала ладони до крови, но боль только раззадоривала меня. Нежить сидела на одной из верхних ветвей, сжимая мой амулет в своих когтистых лапках, и её зубастая морда скривилась в насмешке. Но я, собрав остатки сил, сделала резкий рывок, протянула руку и вырвала амулет из её лап. Тварь взвизгнула, её жёлтые глаза сверкнули злобой, но я лишь злобно усмехнулась, глядя на неё сверху вниз, чувствуя, как триумф разливается по венам. — Попалась, мелочь, — пробормотала я с насмешкой, глядя на её бессилие, и сжала амулет в руке, как трофей. Но в этот момент подо мной раздался треск. Ветка, на которой я стояла, не выдержала моего веса, и я, не успев даже крикнуть, почувствовала, как земля уходит из-под ног. Сердце замерло, я зажмурилась, издав лишь тихий писк, и приготовилась к боли от удара о землю. Но вместо твёрдой почвы я рухнула на что-то жёсткое, металлическое, и услышала резкий вдох, кто-то подо мной выдохнул от неожиданности. Мои руки инстинктивно вцепились в холодный металл, и я почувствовала, как подо мной движется что-то живое, тёплое, несмотря на доспехи. Я поняла, что лежу на ком-то, и, судя по широким плечам и твёрдости тела, это был мужчина. — Was zum Teufel ist das für ein Teufel?! — раздался молодой, насмешливый голос над моим ухом, сначала на немецком, но затем он, видимо, сообразил, что его не поймут, и перешёл на ломаный русский. — Великий я знаю, что красив, но чтобы женщины с неба падали на меня? Ксс-ксс, это слишком забавно! — голос рассмеялся с характерным "ксс-ксс", и я, всё ещё ошеломлённая, подняла голову, чтобы посмотреть на своего неожиданного спасителя. Я села, всё ещё находясь верхом на нём, мои колени по обе стороны от его бёдер, и замерла, увидев его лицо. Это был молодой парень, на вид лет восемнадцать-двадцать, с необычной внешностью — альбинос, с белоснежными волосами, слегка растрёпанными, и яркими красными глазами, которые смотрели на меня со смесью удивления... И восхищения. Его кожа была бледной, почти фарфоровой, а черты лица — резкими, но удивительно привлекательными, с лёгкой насмешливой улыбкой, которая играла на его губах. Он был красив, чертовски красив, и я почувствовала, как моё лицо горит от смущения, особенно когда заметила, что его руки всё ещё лежат на моих бёдрах, твёрдые и тёплые даже сквозь ткань сарафана. Никто до этого не касался меня так откровенно, так близко, и это прикосновение, одновременно дерзкое и странно бережное, заставило моё сердце заколотиться ещё быстрее, а кожу покрыться мурашками. Я только сейчас осознала, как близко мы находимся, как моё тело прижато к его доспехам, на которых выгравирован крест — символ, который я сразу узнала. Тевтонский орден. Мой разум быстро сложил кусочки пазла: сегодня съезд стран, его язык, его внешность. Это, несомненно, воплощение Тевтонского ордена, и я почувствовала, как смесь страха и любопытства охватывает меня Его доспехи были тяжёлыми, но вычищенными до блеска, с чёрным крестом на груди, а под ними виднелась простая белая туника, слегка испачканная землёй от нашего падения. Он смотрел на меня, не отрываясь, его красные глаза слегка расширились, а на щеках появился лёгкий румянец, сильно заметный на его бледной коже. Я чувствовала, как моё сердце колотится, как жар заливает моё лицо, и не могла отвести взгляд от его глаз, которые, казалось, видели меня насквозь. Мой сарафан, несмотря на растрёпанный вид, всё ещё подчёркивал мои формы, а коса, хотя и растрепалась, обрамляла моё лицо мягкими прядями, и я вдруг поймала себя на мысли, что рада, что накрасила губы и выгляжу лучше, чем обычно. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержавшись на губах, и я почувствовала, как воздух между нами становится тяжёлым, почти осязаемым. Его руки, всё ещё лежащие на моих бёдрах, слегка сжались, как будто он не хотел отпускать меня, и это прикосновение, такое интимное, заставило моё дыхание сбиться. Я никогда не была так близко к мужчине, никогда не ощущала такого странного, тёплого чувства, которое одновременно пугало и притягивало меня. — Ты... кто ты? — прошептала я, мой голос дрожал, но в нём было больше любопытства, чем страха. Его улыбка стала шире, но в ней появилась какая-то мягкость, как будто он почувствовал моё смятение. — Я? Просто рыцарь, что спас девицу с небес, ксс-ксс, — ответил он на ломаном русском, его голос был низким, с хрипловатой насмешкой, но в нём звучала странная теплота. — А ты... ты как видение, как лесной дух. Не думал, что такие красавицы падают прямо в руки. Как звать тебя, schöne Maid? Его слова заставили мои щёки запылать ещё сильнее, и я, наконец, опомнившись, попыталась встать, но его руки на миг задержали меня, мягко, но твёрдо удерживая на месте. Этот жест был таким неожиданным, таким откровенным, что я замерла, чувствуя, как жар разливается по всему телу. Но затем он разжал пальцы, как будто нехотя, и я, спотыкаясь, вскочила на ноги, отступив назад. Мои колени дрожали, а сердце стучало так громко, что, казалось, он мог это услышать. — П-прости, я... я не хотела, — пробормотала я, чувствуя, как голос дрожит, а щёки пылают. Я отступила ещё дальше, стараясь не смотреть ему в глаза, но услышала, как он зовёт меня, сначала на немецком, а затем на ломаном русском. — Warte, junge Dame! Стой, не беги! Я не кусаюсь, ксс-ксс! Дай хоть имя твоё узнать! — его голос был полон смеха, но в нём слышалась какая-то странная мольба, как будто он действительно не хотел, чтобы я уходила. Но я, не оглядываясь, бросилась прочь, чувствуя, как сердце стучит в груди, а ноги несут меня обратно к холму, где меня ждали Иван и Новик. Только звук маленького жёлтого цыплёнка, который, видимо, был его ручным питомцем, издал тихое "пи-пи", заставив меня на миг замедлиться, но я тут же ускорила шаг, не желая больше никаких встреч. Когда я вернулась к Ивану и Новику, моё дыхание было тяжёлым, сарафан — измятым, а лицо — пылающим от румянца, который, кажется, не собирался уходить. Иван, заметив меня, широко раскрыл глаза, а затем засмеялся, указывая на мою растрёпанную косу. — Лиза, ты где была? Ты выглядишь, как будто за тобой гнался медведь! Или леший! — его голос был полон детской насмешки, но в нём слышалась и тревога. Новик, стоящий рядом, нахмурился, его холодные глаза внимательно оглядели меня с ног до головы. Его густая борода слегка дёрнулась, когда он открыл рот, чтобы задать вопрос, но я опередила его, стараясь говорить как можно спокойнее, хотя голос всё ещё дрожал. — Я... я уронила амулет, который дала мне Гадерика, и побежала за ним. Там была какая-то мелкая тварь, украла его, пришлось лезть за ней на дерево, — я старалась говорить уверенно, но чувствовала, как мои щёки снова краснеют при воспоминании о том, что произошло после. Я не упомянула Тевтонский орден, не упомянула его насмешливый голос, его руки на моих бёдрах, его красные глаза, которые, кажется, всё ещё смотрели на меня, даже сейчас. Это было слишком личное, слишком смущающее, и я не хотела, чтобы Новик или Иван знали об этом. Не сейчас, по крайней мере. Новик прищурился, как будто не до конца поверил мне, но лишь кивнул, его голос, гремящий, как зимний гром, был полон скрытого беспокойства. — Будь осторожнее, Лиза. Лес полон всякой дряни, и не только нежити. Если бы я знал, что ты ушла одна, я бы пошёл с тобой, — он замолчал, его взгляд скользнул к моему амулету, который я сжимала в руке, и добавил: — Хорошо, что ты вернула его. Гадерика бы не обрадовалась, узнав, что ты его потеряла. А теперь держись ближе, съезд начался, и в городе неспокойно. Я кивнула, чувствуя, как вина смешивается с облегчением. Иван, всё ещё посмеиваясь, подбежал ко мне и потянул за рукав, указывая на солнце, которое уже начало клониться к закату, окрашивая небо в багряные тона. — Пойдём обратно, Лиза! Я голодный, а Новик обещал рассказать ещё одну историю про то, как Новгород отбился от врагов! И ещё я хочу лепёшек, как вчера! — его глаза сияли от предвкушения, и я не могла не улыбнуться, хотя внутри меня всё ещё бушевала буря эмоций. Я взглянула на холм, на то место, где стояла, наблюдая за съездом, и на лес, где произошла моя странная встреча, и почувствовала, что этот день — лишь начало. Мы медленно пошли обратно к избе, шуршание листьев под ногами сливалось с тихим свистом ветра, а солнце, опускаясь за горизонт, отбрасывало длинные тени, которые, казалось, тянулись за нами, как призраки прошлого и будущего. Я сжала амулет в руке, чувствуя его прохладный металл, и пообещала себе быть осторожнее, но в глубине души знала, что этот мир, полный тайн и опасностей, не отпустит меня так легко. Впереди меня ждали новые встречи, новые испытания, и, возможно, новые столкновения с силами, которые я пока не могла понять. Но сейчас, рядом с Иваном и Новиком, я чувствовала себя в безопасности, хотя тень красных глаз и тёплого прикосновения всё ещё преследовала меня, как эхо, которое невозможно стереть из памяти. На обратном пути мы остановились у небольшой лавки, где торговка, пожилая женщина с добрыми глазами, предложила нам горячие лепёшки с мёдом, и Иван, не устояв, тут же принялся их уплетать, пачкая лицо сладкой липкостью. Новик, глядя на него, рассмеялся, а я, чувствуя, как усталость накатывает волнами, всё же улыбнулась, понимая, что эти маленькие моменты тепла — то, ради чего стоит держаться в этом суровом мире. Но где-то в глубине сознания я знала, что съезд стран, начавшийся сегодня, изменит всё, и тени великих сил, которые я видела на площади, ещё дадут о себе знать, возможно, раньше, чем я готова к этому.