Русская душа

Новгород, XIII век, осень 1232 года. Утро следующего дня после съезда стран встретило меня серым, хмурым небом, которое, казалось, отражало моё внутреннее беспокойство. Я проснулась с тяжёлым чувством в груди, как будто невидимая тень нависла надо мной, предвещая что-то недоброе. Сквозь щели в деревянных стенах избы, стоящей на окраине Новгорода, пробивался слабый свет, но он не приносил тепла, лишь подчёркивал холод, который пробирал до костей. Я лежала на своей лавке, укрытая грубым шерстяным одеялом, слушая, как ветер завывает за стенами, будто пытается пробраться внутрь и утащить с собой остатки моего покоя. Рядом, на соседней лавке, мирно сопел Иван, его волосы растрепались во сне, а маленькие руки сжимали край одеяла, как будто он искал защиты даже в своих снах. Я невольно улыбнулась, глядя на него, но улыбка быстро угасла, когда мысли снова вернулись к вчерашнему дню — к съезду, к тем воплощениям, чья сила и угроза ощущались даже на расстоянии, и, конечно, к той странной встрече в лесу с Тевтонским орденом, чьи красные глаза и тёплые руки на моих бёдрах до сих пор не выходили из головы. Я отогнала эти мысли, чувствуя, как щёки предательски теплеют, и тихо поднялась с лавки, стараясь не разбудить Ивана. Пол под ногами скрипнул, холодный и шершавый, и я поспешила натянуть свои шерстяные чулки и тёмно-зелёный сарафан, который, хоть и был слегка потёртым, всё ещё выглядел прилично благодаря аккуратной вышивке по подолу. Заплетая волосы в косу, я старалась сосредоточиться на простых движениях, но мысли всё равно возвращались к тому белокурому рыцарю. Почему он так запал мне в душу? Я ведь знала, кто он такой — воплощение Тевтонского ордена, силы, которая в будущем принесёт Руси немало бед. Он был врагом, потенциальной угрозой, и всё же его насмешливая улыбка, его дерзкое, но странно бережное прикосновение... Это было слишком. Слишком притягательно, слишком опасно. Я мотнула головой, стараясь выбросить эти мысли, и вышла из спальной комнаты в общую, где уже горел очаг, а Новик, сидя на низкой скамье, точил свой нож с сосредоточенным видом. — Доброе утро, Лиза, — его голос, глубокий и слегка хриплый, разрезал утреннюю тишину, как удар топора по дереву. Он не поднял глаз, продолжая водить точильным камнем по лезвию, но я почувствовала, что он внимательно следит за мной. Его борода, густая и тёмная, слегка колыхнулась, когда он продолжил: — Многие из гостей уехали ещё на рассвете. Половина, если не больше. Но некоторые остались. Швеция, Дания, Польша, Османская империя, Монголия, Золотая Орда, Англия, Франция, Тевтонский орден, Венгрия, Китай... и ещё несколько мелких. Гадерика велела нам держаться подальше от центра города, пока они здесь. Не нравится мне это скопление. Слишком много их в одном месте. Я кивнула, чувствуя, как тревога в груди сжимается ещё сильнее, словно невидимая рука стиснула сердце. Золотая Орда... При одном упоминании этого имени перед глазами вставали его золотые, ястребиные глаза, полные презрения и угрозы. Я сглотнула, стараясь скрыть своё беспокойство, и подошла к очагу, чтобы подбросить дров в огонь. Пламя лизнуло сухие поленья, затрещав, и тёплый свет озарил комнату, но даже этот уют не мог прогнать холод, который поселился внутри меня. Я знала, что день будет нелёгким. Это чувство, как предчувствие бури, не отпускало меня, и я решила, что сегодня не отойду от Ивана ни на шаг. Он был слишком мал, слишком уязвим в этом мире, полном опасностей. — А что они обсуждают там, в Детинце? — спросила я, стараясь отвлечься от мрачных мыслей, пока подкладывала дрова, чувствуя, как тепло огня касается рук. — Торговля? Или... войны? Новик хмыкнул, его взгляд на миг стал тяжелее, но он ответил, не отрываясь от работы с ножом: — И то, и другое. Торговые пути, дани, союзы. Но войны — всегда на уме, особенно у таких, как Золотая Орда. Они не просто гости, Лиза. Они — силы, которые ищут слабость. И найдут, коли мы дадим им шанс. Потому держись подальше, как велела Гадерика. Я кивнула, чувствуя, как его слова оседают в груди, словно тяжёлый груз. Погода за окном, как и моё настроение, не могла определиться. То небо затягивали тяжёлые, свинцовые тучи, обещающие дождь, то вдруг они расходились, и солнечные лучи, острые и холодные, пробивались сквозь них, освещая мокрую от утренней росы землю. Ветер гнал по двору клочья сухой травы и листьев, а запах сырости, смешанный с ароматом дымка от соседних изб, витал в воздухе, проникая даже через закрытые ставни. Я выглянула в узкое окошко и увидела, как несколько дружинников прошли мимо, их кольчуги поблёскивали под редкими лучами солнца, а лица были напряжены, как будто они тоже чувствовали, что присутствие стольких чужаков в Новгороде не сулит ничего хорошего. Я невольно сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и снова подумала о том рыцаре. Почему его образ так упорно возвращается ко мне? Его насмешливый голос, его "ксс-ксс", его красные глаза, которые смотрели на меня с такой странной смесью дерзости и тепла... Я злилась на себя за эти мысли. Он враг, Лиза, враг! Но, чёрт возьми, он был слишком симпатичен, этот гад. — Лиза, ты чего застыла? — голос Новика вернул меня к реальности. Он уже убрал нож в ножны и смотрел на меня с лёгким прищуром, пытался понять, о чём я думаю. Его взгляд, холодный, но внимательный, всегда заставлял меня чувствовать себя немного неуютно, как будто он видел больше, чем я хотела показать. — Сегодня у нас будет тренировка. Раз уж дружинники все на службе из-за гостей, площадка свободна. Пойдём, разбуди Ивана. Надо вам обоим учиться лучше держать оружие, особенно в такие времена. Я кивнула, чувствуя, как лёгкое облегчение смешивается с тревогой. Тренировка могла отвлечь меня от мрачных мыслей, дать возможность выплеснуть накопившееся напряжение. Я вернулась в спальню и осторожно потрясла Ивана за плечо. Он заворчал, не открывая глаз, но, когда я шепнула, что Новик ждёт нас на тренировке, его лицо тут же озарилось улыбкой, и он вскочил с лавки, полный детского энтузиазма. Мы быстро собрались, накинув тёплые накидки поверх одежды, ведь утро было прохладным, и вышли во двор, где Новик уже ждал нас с деревянными мечами в руках. Его фигура, мощная и непоколебимая, как дуб посреди поля, внушала уверенность, и я невольно почувствовала себя чуть спокойнее в его присутствии. — Ну что, малец, готов? А ты, Лиза, не отставай. Сегодня отработаем защиту, — сказал Новик, протягивая нам мечи, его голос был твёрдым, но в нём мелькнула тень добродушия, когда он посмотрел на Ивана, который тут же схватил оружие с горящими глазами. — Я готов! Покажи, как отбивать удар сверху! — воскликнул Иван, подпрыгивая на месте, его светлые волосы растрепались от ветра, а я, улыбнувшись, взяла свой меч, чувствуя привычную тяжесть в руках. Дорога к тренировочной площадке, расположенной на окраине Детинца, заняла немного времени. Мы шли по узким улочкам Новгорода, где запах свежей земли смешивался с ароматом свежеиспечённого хлеба из ближайших изб. Люди, встречавшиеся нам по пути, выглядели настороженными, их взгляды скользили по сторонам, как будто они тоже чувствовали, что присутствие гостей из других земель делает воздух тяжёлым, почти осязаемым. По пути мы прошли мимо торгового ряда, где купец, заметив нас, крикнул с улыбкой: — Эй, девка, возьми хлеба для мальца! Свежий, только из печи! — и я, смутившись, но не желая обидеть, приняла краюху, поблагодарив его, а Иван тут же начал отщипывать кусочки, довольно жуя. Площадка, окружённая невысоким частоколом, была пуста, как и говорил Новик. Обычно здесь тренировались дружинники, их смех и лязг оружия раздавались с утра до вечера, но сегодня все были на службе, охраняя город от возможных угроз, которые могли принести с собой страны. Земля под ногами была утоптана, местами покрыта пятнами грязи, а в воздухе витал слабый запах пота и железа, оставшийся после прежних тренировок. Ветер, холодный и резкий, гнал по площадке клочья сухой травы, а над головой снова сгустились тучи, обещая дождь. Новик вручил нам с Иваном деревянные мечи, их рукоятки, грубые и потёртые, легли в руки с привычной тяжестью. Он начал объяснять новые упражнения, его голос, твёрдый и командный, раздавался над площадкой, заглушая свист ветра. Мы должны были отрабатывать защиту и контратаку, движения, которые, как он говорил, могли спасти жизнь в настоящем бою. Иван, полный энтузиазма, сразу же принялся повторять за Новиком, его маленькие руки сжимали меч с такой серьёзностью, что я не могла не улыбнуться, несмотря на своё мрачное настроение. Я тоже старалась сосредоточиться, чувствуя, как мышцы напрягаются с каждым взмахом, как пот начинает стекать по спине, несмотря на прохладный воздух. Но мысли всё равно то и дело возвращались к вчерашнему дню, к тем воплощениям, которые остались в городе, и к тому, как близко опасность может подойти к нам с Иваном. Я сжала зубы, делая очередной выпад, и постаралась выкинуть эти мысли из головы, сосредоточившись на движении клинка. — Лиза, выше локоть! Не опускай защиту, коли враг ударит сверху — голову потеряешь! — рявкнул Новик, его взгляд, острый, как лезвие, следил за каждым моим движением, и я, стиснув зубы, исправила стойку, чувствуя, как мышцы ноют от напряжения. Иван, стоящий рядом, попытался повторить мой блок, но его меч дрогнул, и он чуть не упал, что вызвало у Новика лёгкую усмешку. — А ты, малец, держи крепче! Не то враг тебя на смех поднимет! Иван надул губы, но тут же выпрямился, его лицо стало серьёзным, и я не могла не восхититься его упрямством. Мы продолжали тренировку, отрабатывая удары и блоки, и я чувствовала, как пот стекает по виску, как дыхание становится тяжелее, но это напряжение помогало заглушить тревогу, хотя бы на время. Неожиданно на площадку ворвался один из дружинников, его лицо было красным от бега, а кольчуга звенела при каждом шаге. Он тяжело дышал, но сразу обратился к Новику, его голос был полон тревоги: — Новик, тебя срочно зовут к Детинцу. Там что-то с гостями, нужна твоя помощь. Бояре велели не медлить. Новик нахмурился, его взгляд скользнул по мне и Ивану, как будто он взвешивал, стоит ли оставлять нас одних. Но затем он кивнул дружиннику, его лицо стало ещё более суровым, чем обычно. — Оставайтесь здесь, — сказал он, обращаясь к нам, его голос не терпел возражений. — Продолжайте упражнения, но не уходите с площадки. Я вернусь, как только смогу. Лиза, присматривай за Иваном. Я кивнула, чувствуя, как сердце сжимается от беспокойства, но старалась не показать этого. — Хорошо, Новик. Мы будем ждать, — ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно. Он ещё раз взглянул на нас, как будто хотел убедиться, что мы не нарушим его указаний, а затем ушёл вместе с дружинником, его тяжёлые шаги быстро растворились в шуме ветра. Мы с Иваном переглянулись, и я заметила лёгкий страх в его глазах, но тут же улыбнулась, стараясь подбодрить его. — Ну что, продолжаем? Давай попробуем тот приём, что Новик показывал, — предложила я, поднимая свой деревянный меч. Иван кивнул, его лицо снова осветилось решимостью, и мы вернулись к тренировке, стараясь повторять движения, которые видели. Я показывала ему, как правильно держать меч при защите, а он, смеясь, пытался повторить, хотя его руки дрожали от усталости. Мы делали новые упражнения, которые Новик называл "круговой защитой", — нужно было поворачиваться вокруг своей оси, отражая воображаемые удары с разных сторон. Иван, несмотря на свой возраст, старался изо всех сил, и я невольно почувствовала гордость за него, хотя сама уже начала уставать, чувствуя, как мышцы ноют от напряжения. — Лиза, смотри, я могу два раза подряд повернуться! — воскликнул он, делая неуклюжий поворот, его меч чуть не вылетел из рук, но он удержал его, сияя от гордости. Я рассмеялась, чувствуя, как его радость прогоняет мою тревогу, и похвалила его, подбадривая продолжать. В какой-то момент, когда Иван сделал слишком резкий выпад, его деревянный меч с треском сломался пополам, оставив его с обломком в руках. Его лицо тут же помрачнело, губы задрожали, как будто он был готов заплакать от обиды. Я тут же опустилась на колени рядом с ним, стараясь скрыть улыбку, чтобы не обидеть его ещё больше. — Ничего страшного, Ваня. Это просто деревяшка, а не настоящий меч. Вот, возьми мой, — сказала я, протягивая ему свой клинок. Его глаза тут же загорелись, и он благодарно кивнул, сжимая рукоятку. — А я схожу за новым, они вон там, у края площадки, — добавила я, указывая на кучу деревянного оружия, сложенного у частокола. Иван кивнул, уже увлечённый своим новым мечом, и я, бросив на него последний взгляд, направилась к куче, чувствуя, как ветер холодит разгорячённое лицо. Я отошла всего на несколько шагов, когда что-то заставило меня обернуться. Может, это был инстинкт, может, лёгкий шорох за спиной, но, повернувшись, я замерла, чувствуя, как кровь стынет в жилах. Над Иваном, словно тёмная тень, нависал никто иной, как Золотая Орда. Его мощная фигура, широкие плечи, обтянутые меховой накидкой, и тяжёлый доспех, который, казалось, мог выдержать любой удар, внушали ужас даже на расстоянии. Его лицо, с резкими чертами и шрамом через левую бровь, было искажено хищной ухмылкой, а золотые глаза, как у ястреба, смотрели на Ивана сверху вниз, как на жалкую букашку, которую можно раздавить одним движением. Иван, маленький и хрупкий на фоне этого гиганта, выглядел совершенно напуганным, его руки дрожали, сжимая деревянный меч, а глаза, полные страха, были широко раскрыты. Он отступил на шаг, но споткнулся и чуть не упал, что только усилило насмешку на лице Улуса. Я замерла лишь на мгновение, чувствуя, как страх, ледяной и липкий, сковывает тело. Но затем, словно волна, меня захлестнул гнев, горячий и неудержимый, как лесной пожар. Как этот урод посмел пугать Ивана? Как он посмел вообще стоять здесь, на этой земле, зная, какие беды он принесёт в будущем? Этот гнев, смешанный с отчаянием, дал мне силы двигаться. Я бросила деревянный меч, который держала в руках, не думая о том, что он бесполезен против такого врага, и схватила настоящий клинок, лежавший рядом в куче оружия, видимо, забытый кем-то из дружинников. Его холодная стальная рукоятка обожгла ладонь, но я не чувствовала боли, только ярость, которая вела меня вперёд. Я даже не заметила, как оказалась между Иваном и Ордой, заслоняя мальчика своим телом. Мои ноги дрожали, но я выставила клинок перед собой, чувствуя, как его вес тянет руки вниз, но не позволяя себе опустить его ни на дюйм. Мой голос, хриплый и почти рычащий, вырвался из груди, словно не мой: — Отойди от него. Сейчас же. Я смотрела прямо в золотые глаза, чувствуя, как страх сжимает сердце, но не позволяя себе отвести взгляд. Я знала, что если отведу глаза, то проиграю, что он увидит мою слабость и раздавит нас обоих, как насекомых. Его взгляд, острый и холодный, как зимний ветер, буравил меня, но я держалась, чувствуя, как ярость поддерживает меня, как невидимая опора. На миг на его лице промелькнуло удивление, как будто он не ожидал, что кто-то, тем более смертная женщина, посмеет так говорить с ним. Но затем он взял себя в руки, и его губы искривились в хищном оскале, обнажив зубы, как у дикого зверя перед прыжком. — Sen kimsen ki mənə əmr edirsən? — его голос, глубокий и резкий, прозвучал на незнакомом мне языке, но затем он перешёл на ломаный русский, видимо, понимая, что я не пойму его иначе. — Ты... смелая, да? Глупая, но смелая. Я — великий хан, я — Улус Джучи, сын неба и степи. Ты должна знать моё имя, прежде чем умрёшь. — Мне плевать, кто ты, — выпалила я, чувствуя, как гнев кипит в венах, заглушая страх. — Я не позволю тебе трогать его. Отойди, или я... — я замялась, понимая, что не могу закончить угрозу, ведь что я могла сделать против него? Но мой голос всё равно звучал твёрдо, как будто ярость говорила за меня. Мои слова, кажется, задели его. Его золотые глаза сузились, а ухмылка исчезла, сменившись чем-то похожим на раздражение. Он сделал шаг в нашу сторону, его тяжёлые сапоги впечатались в землю с глухим звуком, и я почувствовала, как Иван, стоящий позади меня, вцепился в подол моего сарафана, его маленькие руки дрожали от страха. Я невольно напряглась, готовясь к худшему, но вместо того, чтобы отступить, я сделала шаг навстречу, чувствуя, как внутри меня поднимается что-то первобытное, почти животное. — Не смей подходить, — прорычала я, и этот звук, низкий и угрожающий, удивил даже меня саму. Я не ожидала, что способна так зарычать, но, кажется, это удивило и Орду. Его брови на миг поднялись, а в золотых глазах мелькнуло что-то похожее на интерес, как будто он увидел во мне не просто добычу, а противника. — Лиза... — прошептал Иван позади меня, его голосок дрожал, но в нём слышалась мольба, он боялся не только за себя, но и за меня. Я сжала его руку за спиной, стараясь передать ему хоть немного своей решимости, хотя внутри всё кричало от страха. Я знала, что не смогу победить воплощение, знала, что я — всего лишь смертная, а он — сила, против которой не устоять. Но я была готова биться, готова стоять до последнего, чтобы защитить Ивана. Зря, что ли, меня тренировал Рязан, зря, что ли, я столько раз падала на тренировках, чтобы подняться снова? Я сжала меч крепче, чувствуя, как рукоятка впивается в ладонь, и приготовилась к удару, который, я знала, мог стать последним. Но в этот момент за спиной Золотой Орды раздался звук скользящей стали, и я увидела, как к его шее приставили клинок. Голос, насмешливый и знакомый, прозвучал сзади, заставив моё сердце пропустить удар: — Kse-kse, ich rate dir, das nicht zu tun. Я сразу узнала его. Это был Тевтонский орден, тот самый, с белыми волосами и красными глазами, чей образ не выходил у меня из головы. Я слегка наклонилась, чтобы увидеть его лицо за широкой спиной Улуса, и наши взгляды встретились. Его глаза, алые, как закатное небо, смотрели на меня с лёгкой насмешкой, но в них было что-то мягкое, почти тёплое, как будто он помнил нашу вчерашнюю встречу так же ясно, как и я. В этот момент он напомнил мне демона из манги, которые я читала в своём времени, — инкуба, соблазнительного и опасного, но при этом странно притягательного. Я почувствовала облегчение от его присутствия, хотя не могла понять, почему. Ведь он тоже враг, тоже угроза, но в этот момент его появление казалось спасением. — Не советую трогать то, что понравилось великому мне, ксе-ксе, — добавил он, обращаясь к Золотой Орде, но не отрывая от меня взгляда. Его голос был полон насмешки, но в нём звучала и твёрдость, как будто он действительно был готов защищать нас. Я почувствовала, как щёки вспыхивают от смущения, а сердце снова начинает колотиться, как сумасшедшее. Что он имеет в виду под "понравилось"? Я была готова провалиться сквозь землю от этих слов, особенно когда заметила, как Иван, всё ещё держащийся за мой сарафан, бросил на меня и на Гилберта скептический взгляд, как будто даже в своём страхе он уловил что-то странное. Кажется, он на миг даже забыл про Улуса, сосредоточившись на этом странном заявлении. Улус Джучи, явно раздражённый тем, что его прервали, повернул голову, насколько позволял клинок у его шеи, и его золотые глаза сверкнули злобой. — Sən, it oğlu, mənimlə belə danışmağa cürət edirsən? — прорычал он на своём языке, но затем перешёл на русский, его голос был полон презрения. — Ах ты, щенок! Думаешь, можешь указывать мне? Я раздавлю тебя, как муху! Но прежде чем ситуация могла обостриться, громкий, полный ярости голос разрезал воздух, заставив всех замереть: — ОТОЙДИ ОТ МОИХ ДЕТЕЙ! Я сразу узнала этот голос. Гадерика. Её слова, полные гнева и силы, эхом отозвались в моей груди, но сначала я не до конца осознала их смысл. "Моих детей"... Когда до меня дошло, что она имеет в виду, моё сердце сжалось от радости, смешанной с удивлением. Гадерика, воплощение Руси, суровая и непоколебимая, назвала меня своим ребёнком. Это было больше, чем просто слова, это было признание, которого я не ожидала, но которое наполнило меня теплом, несмотря на страх и напряжение. Я старалась держать свои эмоции в узде, чтобы не показать слабость перед Улусом, но внутри меня всё пело от этого признания. Золотая Орда отступил на шаг, его лицо снова исказила насмешливая ухмылка, но в его золотых глазах мелькнула тень раздражения. Он явно не хотел связываться с Гадерикой, чья аура, даже на расстоянии, была почти осязаемой, как грозовая туча перед бурей. Гилберт убрал меч от шеи Улуса, его движения были лёгкими, почти небрежными, но в них чувствовалась готовность к бою. Пока Гадерика стремительно приближалась к нам, её лицо, обычно суровое, сейчас было переполнено гневом, она начала что-то шептать Улусу, проходя мимо него, и её слова, хоть я и не слышала их, явно были полны угрозы. Улус лишь слегка склонил голову, его ухмылка стала ещё шире, но он не ответил, лишь бросил на меня последний взгляд, полный странного интереса, прежде чем отступить в сторону. Гилберт, воспользовавшись моментом, шагнул ко мне, и я почувствовала, как моё сердце снова пропускает удар, когда он взял мою руку, всё ещё дрожащую от напряжения, и поднёс её к своим губам. Его губы, тёплые и слегка шершавые, коснулись моих пальцев, и я замерла, чувствуя, как жар разливается по всему телу от этого простого, но такого интимного жеста. — Ксе-ксе, я не успел вчера представиться, — сказал он, его голос был низким, с лёгкой хрипотцой, а красные глаза смотрели на меня с насмешливой нежностью. — Можешь звать меня великим, а так я — Тевтонский орден, Гилберт Байльшмидт. Я заметила, как в его белоснежных волосах, слегка растрёпанных ветром, сидит маленький жёлтый цыплёнок, тот самый, которого я видела вчера. Он издал тихое "пи-пи", глядя на меня своими круглыми глазками, и я невольно улыбнулась, чувствуя, как напряжение отпускает меня хотя бы на миг. Это было так мило, так неожиданно, что я не могла сдержать лёгкой улыбки, которая, кажется, понравилась Гилберту. Его глаза на миг загорелись, а насмешливая улыбка стала шире. — А как зовут тебя, прекрасная девица? — спросил он, всё ещё держа мою руку, и я почувствовала, как щёки снова пылают. — Елизавета... Елизавета Морозова, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал, но чувствуя, как смущение захлёстывает меня с новой силой. Гилберт кивнул, как будто запоминая моё имя, и его взгляд стал ещё теплее, как будто он был искренне рад, что я ответила. — Елизавета... Красиво, как и ты, ксе-ксе. Великий я запомнит это, — добавил он с лёгкой насмешкой, но в его тоне было что-то искреннее, от чего моё сердце снова дрогнуло. Я почувствовала, как жар заливает лицо, но не успела ответить, потому что наш разговор прервала Гадерика, которая наконец подошла к нам. Её лицо всё ещё было суровым, но в глазах читалась усталость, смешанная с беспокойством. Она посмотрела на Гилберта, её взгляд был холодным, но сдержанным, и коротко кивнула. — Спасибо, Тевтонский орден, — сказала она, её голос был твёрдым, но в нём чувствовалась искренняя благодарность. Затем она повернулась ко мне и Ивану, положив тяжёлую ладонь на моё плечо. Её прикосновение было тёплым, почти материнским, и я почувствовала, как напряжение, сковывавшее меня, начинает таять. — Идите в избу. Сейчас же, — велела она, её тон не терпел возражений. Я кивнула, взяв Ивана за руку, его маленькие пальцы всё ещё дрожали, но он крепко сжал мою ладонь, как будто искал защиты. Мы направились к выходу с площадки, но краем глаза я заметила, что сцена, разыгравшаяся здесь, не осталась незамеченной. Вокруг нас собрались другие воплощения стран, которые, видимо, наблюдали за происходящим издалека. Я увидела холодный взгляд Швеции, чьи голубые глаза, как зимнее море, изучали нас с молчаливым интересом. Франция, стоящий рядом с Англией, подмигнул мне с насмешливой улыбкой, от чего Англия лишь раздражённо нахмурил свои густые брови. Польша, с его хитрой улыбкой, шепнул что-то Литве, который лишь слегка кивнул, не отрывая от нас меланхоличного взгляда. Османская империя, с его ярким тюрбаном и зелёными глазами, смотрел на нас с любопытством, а Золотая Орда, уже отошедший в сторону, бросил на меня последний взгляд, полный странной смеси раздражения и интереса. Монголия, стоящий рядом с ним, выглядел более сдержанным, но его узкие глаза тоже следили за нами, как будто оценивая. Моё внимание привлёк Гилберт, к которому подошли Испания и Франция, явно его друзья. Испания, с его загорелой кожей и тёмными глазами, полными огня, хлопнул Гилберта по плечу, смеясь так громко, что звук разнёсся по всей площадке. Франция, с его изящной осанкой и светлыми волосами, что-то шепнул Гилберту, бросив на меня многозначительный взгляд, и оба рассмеялись, явно обсуждая меня. Я почувствовала, как щёки снова пылают, и ускорила шаг, крепче сжимая руку Ивана, чтобы поскорее уйти от этих взглядов и смешков. — Лиза, почему они на тебя так смотрят? — тихо спросил Иван, его голос был полон детского любопытства, но в нём мелькнула тревога, он чувствовал, что что-то не так. Я сжала его руку сильнее, стараясь улыбнуться, чтобы успокоить его. — Не знаю, Ваня. Может, им просто скучно. Не думай об этом, мы скоро будем дома, — ответила я, стараясь говорить легко, хотя внутри всё сжималось от беспокойства. Мы продолжили путь, шуршание листьев под ногами смешивалось с далёкими звуками города, а ветер, холодный и резкий, обдувал лицо, как будто пытаясь прогнать мои страхи. Когда мы вернулись в избу, Гадерика вошла следом за нами, её шаги были тяжёлыми, а лицо — усталым, как будто этот день отнял у неё все силы. Она опустилась на скамью у очага, её плечи слегка опустились, а глаза, обычно такие твёрдые, теперь были полны тревоги. — Что произошло? — спросила она, её голос был тихим, но в нём чувствовалась сталь, она была готова к любому ответу. Иван, всё ещё слегка дрожа, начал рассказывать, его голос был тонким, но он старался говорить чётко, как взрослый. — Я... я просто стоял, а он пришёл. Такой большой, с золотыми глазами. Он смотрел на меня, как будто хотел... не знаю, съесть, что ли. А Лиза... Лиза встала передо мной с мечом, — его глаза, полные восхищения, посмотрели на меня, и я почувствовала, как тепло разливается в груди, несмотря на всё. Я добавила несколько деталей, стараясь не упоминать о своём смущении от присутствия Гилберта, но чувствуя, как Гадерика внимательно слушает каждое слово. — Я не могла позволить ему подойти к Ивану. Не знаю, что он хотел, но я не могла отступить, — сказала я, стараясь говорить спокойно, хотя воспоминание о золотых глазах всё ещё заставляло сердце биться быстрее. Когда мы закончили, она долго молчала, её взгляд был устремлён в огонь, как будто она видела в нём что-то, чего не видели мы. Затем она поднялась и, подойдя к нам, неожиданно обняла нас обоих, прижав к своей груди. Её объятия были сильными, почти грубыми, но в них чувствовалась такая забота, что я невольно закрыла глаза, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. — Вы мои дети, — тихо сказала она, её голос дрогнул на миг, но затем снова стал твёрдым. — Я не позволю никому тронуть вас. Но, кажется, вам придётся столкнуться с другими странами лицом к лицу. Это неизбежно. Они заинтересовались вами, и это... это опасно. Я отстранилась, чтобы посмотреть ей в глаза, чувствуя, как радость от её слов смешивается с тревогой. — Ты... ты правда считаешь меня своей дочерью? — спросила я, мой голос был тихим, почти шёпотом, но в нём звучала надежда, которую я не могла скрыть. Гадерика посмотрела на меня, её суровое лицо смягчилось, и в её глазах мелькнула тень улыбки, такая редкая и тёплая, что я едва поверила своим глазам. — Да, Лиза, — сказала она, её голос был низким, но полным искренности. — Ты не из моей земли, но ты стала моей. Я вижу в тебе силу, вижу, как ты защищаешь Ивана, как ты бьёшься, даже когда знаешь, что не можешь победить. Это... это делает тебя моей дочерью. И я буду защищать тебя, как свою кровь. Её слова, такие простые, но такие важные, наполнили меня теплом, которого я не чувствовала уже давно. Я кивнула, не в силах ответить, чувствуя, как слёзы всё-таки скатываются по щекам, но это были слёзы радости, а не страха. Иван, стоящий рядом, тоже улыбнулся, его маленькая рука сжала мою, и я поняла, что, несмотря на все опасности, которые ждут нас впереди, у нас есть Гадерика, есть эта связь, которая сильнее любого меча. Утро нового дня ворвалось в мою жизнь резким, почти металлическим голосом Гадерики, который раздавался из общей комнаты избы, пока я ещё только натягивала свой тёмно-бордовый сарафан, пытаясь справиться с дрожью в пальцах от утреннего холода. Сквозь щели в деревянных стенах пробивался бледный свет, а воздух, сырой и тяжёлый, пахнул прелой листвой и дымом от очага. Я завязывала косу, стараясь не обращать внимания на неприятное предчувствие, которое сжимало грудь с самого пробуждения, будто невидимая рука предупреждала о грядущих неприятностях. Голос Гадерики, полный едва сдерживаемого гнева, заставил меня ускорить движения, и я, накинув тёплую шерстяную накидку, поспешила выйти из спальной комнаты, где Иван всё ещё мирно посапывал, не подозревая о разгорающемся споре. В общей комнате, у очага, где потрескивали дрова, распространяя слабое тепло, стояла Гадерика, её высокая, мощная фигура казалась ещё более внушительной в тусклом утреннем свете. Её лицо, обычно суровое, но сдержанное, теперь было переполнено раздражением, а глаза, тёмные, как грозовые тучи, буравили Новика, который стоял перед ней, опустив голову, словно провинившийся ребёнок, хотя его бородатое лицо и широкие плечи говорили о силе и опыте. Огонь отражался в её волосах, заплетённых в тугую косу, и в её движениях, резких и отрывистых, чувствовалась ярость, которая, кажется, могла расколоть даже каменные стены. — Как ты мог оставить их одних, Новик? — её голос, низкий и гремящий, резал воздух, как удар хлыста. — Ты знаешь, какие государства собрались в Новгороде, знаешь, что они могут сделать! А ты ушёл, оставив Лизу и Ивана без защиты! Если бы не случайность, если бы не Тевтонский орден, ты представляешь, что могло бы случиться? Я замерла у порога, чувствуя, как сердце сжимается от её слов. Вчерашний инцидент с Улусом Джучи всё ещё стоял перед глазами, его золотые, ястребиные глаза, полные угрозы, и маленький Иван, дрожащий за моей спиной, — всё это всплыло в памяти с болезненной чёткостью. Но я не могла позволить, чтобы Новик один выслушивал упрёки. Он не был виноват, его вызвали, и я знала, что он не оставил бы нас по своей воле. — Гадерика, это не его вина, — вмешалась я, шагнув вперёд, мой голос звучал тише, чем её, но с твёрдостью, которой я сама от себя не ожидала. — Его вызвали, он не мог отказаться. Мы с Иваном сами продолжили тренировку, как он велел. Если кто и виноват, то я — не уследила, не предвидела, что кто-то может прийти на площадку. Гадерика повернулась ко мне, её взгляд, острый, как клинок, на миг заставил меня пожалеть о своих словах, но затем её лицо смягчилось, хотя гнев всё ещё тлел в её глазах. Она вздохнула, скрестив руки на груди, и её голос стал чуть тише, но всё ещё полон напряжения. — Лиза, я знаю, что ты хочешь защитить Новика, но это не отменяет того, что он должен был предусмотреть. Однако... — она замолчала, бросив взгляд на Новика, который всё ещё молчал, его лицо было непроницаемым, но в глазах читалась вина. — Выяснилось, почему его вызвали. Пропал Улус Джучи. Его исчезновение не могли оставить без внимания. Такой опасный... человек, — она произнесла это слово с лёгким презрением, — не должен ходить без надзора. И, видимо, он нацелился на Ивана. Почему — пока неясно. Ещё на съезде я заметила, как он что-то высматривал, его взгляд был слишком внимательным, слишком хищным. Я почувствовала, как холод пробегает по спине, а горло сжимается от страха. Я знала, почему Улус мог заинтересоваться нами, знала, что, скорее всего, это из-за меня. В тот день, на холме, когда я наблюдала за съездом, его золотые глаза поймали мой взгляд, и я почувствовала, как его внимание, тяжёлое и опасное, обрушилось на меня, словно удар. Возможно, он искал именно меня, а Иван просто оказался рядом. Но я промолчала, не решаясь признаться Гадерике. Это было слишком личное, слишком пугающее, и я не хотела добавлять ей беспокойства. Вместо этого я лишь сжала кулаки, стараясь скрыть дрожь в руках, и спросила первое, что пришло в голову, чтобы сменить тему: — А как к странам обращаться? Я слышала, как они называют себя по-разному... Иногда именами, иногда как... ну, страны. Гадерика посмотрела на меня с лёгким удивлением, но затем её губы тронула тень улыбки, мой вопрос отвлёк её от тяжёлых мыслей. — Между собой мы называем друг друга так, как есть: Русь, Монголия, Тевтонский орден. Это наше истинное естество. Но со смертными мы используем человеческие имена, чтобы не выделяться. Так же и с городами — Новик, к примеру, это имя для людей, но он — Новгород. Я для тебя — Гадерика, но для других стран я — Русь. Это правило, которое помогает нам сохранять баланс между нашим миром и вашим. Я кивнула, чувствуя, как любопытство на миг перекрывает тревогу. Это объясняло, почему Гилберт назвался Байльшмидтом, а Улус — Джучи. Но моё размышление прервал следующий вопрос Гадерики, который застал меня врасплох. Её взгляд стал внимательным, почти пронизывающим, как будто она пыталась заглянуть мне в душу. — Лиза, почему Тевтонский орден проявил к тебе такое внимание? Я видела, как он смотрел на тебя вчера, как он вмешался. Это не просто случайность. Что между вами произошло? Я почувствовала, как щёки вспыхивают от смущения, а сердце начинает колотиться быстрее. Я не хотела обманывать Гадерику, не после того, как она назвала меня своей дочерью, но воспоминания о той встрече в лесу, о том, как я упала прямо на него, как его руки сжали мои бёдра, как его тёплый взгляд скользил по моему лицу, — всё это было слишком личным, слишком смущающим. Я опустила глаза, стараясь скрыть румянец, и пробормотала: — Мы... случайно встретились до этого. Я уронила амулет, побежала за ним в лес, и... он оказался там. Помог мне. Ничего особенного. Гадерика прищурилась, её взгляд был полон сомнений, но она не стала настаивать. Вместо этого она вздохнула, её голос стал тише, но в нём чувствовалась забота, смешанная с предостережением. — Я не ругаю тебя, Лиза. Но держи с ним дистанцию. И не только с ним — с другими странами тоже. Они не такие, как мы. Их интересы, их цели — это не всегда то, что кажется на первый взгляд. Они могут быть опасны, даже если кажутся дружелюбными. Я кивнула, чувствуя, как её слова оседают в груди тяжёлым грузом. Но любопытство, которое всегда было моей слабостью, снова взяло верх. — А почему они так заинтересовались нами? Я понимаю, что мы с Иваном живём с тобой, но... почему это так важно для них? Гадерика замолчала на миг, её взгляд стал далёким, как будто она вспоминала что-то, о чём не хотела говорить. Затем она вздохнула, её плечи слегка опустились, и она посмотрела на меня с усталой серьёзностью. — Иван — мой сын, моё продолжение. Это уже само по себе редкость. У стран редко рождаются дети, — она заметила мой удивлённый взгляд и добавила, словно предугадывая вопрос. — Да, Иван — мой кровный ребёнок, рождённый мной. Это возможно, но случается крайне редко. Это дар и бремя одновременно. Кто его отец... об этом я не стану говорить. Не сейчас. Я почувствовала, как любопытство сжимает меня ещё сильнее, но уважение к её границам заставило меня промолчать. Она продолжила, её голос стал чуть тише, но в нём чувствовалась тяжесть. — Что касается тебя, Лиза... Во-первых, ты смертная, живёшь с нами, а это редкость. Очень мало кто из людей оказывается так близко к воплощениям. Об этом, к сожалению, проболтался Швеция, и слухи разлетелись. Во-вторых, я назвала тебя своей дочерью, и это не осталось незамеченным. Но главное... — она замолчала, как будто взвешивая слова, — главное, как ты повела себя с Улусом Джучи. Многие страны боятся Золотой Орды. Его присутствие вызывает у них панику, мало кто осмеливается противостоять ему напрямую, особенно глядя в глаза. А среди смертных таких и вовсе нет. Но ты смогла. Ты, смертная девушка, посмотрела ему в глаза и не отступила. Это удивило не только его, но и других. Они увидели в тебе что-то, чего не ожидали. Я замерла, чувствуя, как её слова оседают во мне, как тяжёлый камень. Я не считала себя храброй, я просто защищала Ивана, но, видимо, для них это было чем-то большим. Я открыла рот, чтобы ответить, но Гадерика подняла руку, останавливая меня. — Они пробудут здесь ещё максимум два дня. Потом уйдут. Постарайтесь держаться подальше, но если что-то случится, я рядом. А теперь... — она посмотрела на Новика, который всё это время молчал, стоя у стены. — Я ухожу. У меня дела с другими государствами, политические и торговые вопросы. Вы можете ходить по городу, даже в центр, раз они уже знают о вас. Но лучше с сопровождением. Будьте осторожны. Её слова ещё звучали в воздухе, когда я почувствовала внезапный прилив эмоций. Я хотела предупредить её, сказать, что знаю, какую угрозу представляет Улус Джучи, что видела в своём времени, к чему приведут его завоевания. Но как только я открыла рот, острая боль пронзила мою грудь, на руке, где на коже был шрам в виде двуглавого орла — отметина, связанная с моим путешествием во времени. Я вскрикнула, сгибаясь пополам, чувствуя, как невидимая сила сжимает меня, не давая вымолвить ни слова. Гадерика тут же оказалась рядом, её сильные руки поддержали меня, не давая упасть, а голос, полный беспокойства, прозвучал над ухом: — Прекрати, Лиза. Я уже поняла, что ты не можешь говорить. Я это приняла. Не мучай себя. Я кивнула, тяжело дыша, чувствуя, как боль медленно отступает, оставляя за собой лишь слабость и горький привкус во рту. Гадерика ещё раз посмотрела на меня, её взгляд был полон тревоги, но она не стала больше ничего говорить, лишь коротко кивнула Новику и вышла из избы, оставив нас с тяжёлым молчанием, которое повисло в воздухе, как густой туман. Иван, который всё это время был в соседней комнате, вышел к нам, его лицо было хмурым, а светлые глаза, обычно полные детской радости, теперь смотрели с какой-то странной решимостью. Он подошёл ко мне, его маленькие руки сжались в кулаки, и он тихо сказал: — Лиза, я хочу тренироваться. Я... я не смог вчера защитить тебя. Не смог ответить этому... Я должен стать сильнее. Я почувствовала, как сердце сжимается от его слов, но не стала спорить. Вместо этого я кивнула, стараясь улыбнуться, чтобы подбодрить его. — Хорошо, Ваня. Пойдём с Новиком. Он поможет тебе. А я... я немного отдохну, подышу воздухом здесь, у избы. Мне не нужно сопровождение, я не уйду далеко. Новик, всё ещё молчаливый после выговора, лишь кивнул, его взгляд был полон сдержанного беспокойства, но он не стал возражать. — Не уходи далеко, Лиза. И держи глаза открытыми, — проворчал он, его голос был низким, но в нём чувствовалась забота. Он взял Ивана за плечо, и они направились к тренировочной площадке, оставив меня одну у порога избы. Я вышла во двор, чувствуя, как свежий утренний воздух, прохладный и резкий, обжигает лицо. Небо над головой было затянуто серыми тучами, но местами сквозь них пробивались тонкие лучи солнца, освещая мокрую от росы землю и золотистые листья, которые ветер гнал по двору, как стаю маленьких призраков. Я прислонилась к деревянной стене избы, чувствуя её шершавую поверхность под спиной, и закрыла глаза, стараясь вдохнуть глубже, чтобы прогнать остатки боли и тревоги. Но покой длился недолго. Из-за угла, где начиналась узкая тропинка, ведущая к соседним избам, раздался знакомый голос, говорящий на немецком с характерной насмешливой интонацией, от которой моё сердце невольно пропустило удар. — Verdammt, warum muss dieser kleine Vogel so stur sein? — голос Тевтонского ордена был полон раздражения, но в нём слышалась и лёгкая насмешка над самим собой. Его слова сопровождались громким смехом двух других голосов, один из которых был мягким и мелодичным, а другой — тёплым и раскатистым. Я почувствовала, как любопытство пересиливает усталость, и, сделав несколько шагов по тропинке, выглянула из-за угла. У большого старого дуба, чьи ветви, тяжёлые от осенней листвы, свисали почти до земли, стояли три фигуры, которые я сразу узнала. Гилберт, с его белоснежными волосами, слегка растрёпанными ветром, и красными глазами, которые сейчас были полны раздражения, стоял, скрестив руки на груди, и смотрел вверх, на одну из ветвей. Его доспехи, как всегда, блестели на солнце, а чёрный крест на груди выделялся даже в тусклом свете. Рядом с ним был Франция, его светлые волосы, длинные и шелковистые, спадали на плечи, а синий плащ с золотыми лилиями развевался на ветру, подчёркивая его изящную осанку. Он смеялся, прикрывая рот рукой, его голубые глаза искрились насмешкой. Третьим был Испания, высокий, с загорелой кожей и тёмными, зелёными глазами, полными огня. Его красный плащ с золотыми узорами выглядел ярким пятном на фоне серого утра, а его смех, громкий и заразительный, разносился по округе. Я не понимала, о чём они говорят, но, судя по жестам Гилберта, который указывал на ветку, и по смеху его спутников, что-то явно пошло не так. — Mon dieu, Gilbert, tu es vraiment pathétique avec ce petit oiseau! — Франция, всё ещё смеясь, похлопал Гилберта по плечу, на что тот лишь раздражённо фыркнул. Я не понимала ни слова из его речи и могла лишь догадываться о смысле по его тону и жестам. — ¡Cálmate, amigo! Es solo un pajarito, no un dragón! — добавил Испания, его голос был полон веселья, а тёмные глаза блестели от смеха. Испанский и французский были мне незнакомы, и я лишь улавливала общий настрой благодаря их смеху и дружелюбному похлопыванию Гилберта по спине. Я шагнула ближе, стараясь не привлекать внимания, и наконец увидела причину их спора. На ветке, почти у самой кроны, сидел маленький жёлтый цыплёнок, тот самый, которого я видела в волосах Гилберта. Его круглые глазки смотрели вниз, а тихое "пи-пи" звучало почти насмешливо, как будто он специально дразнил своего хозяина. Я невольно улыбнулась, чувствуя, как напряжение последних часов немного отпускает. Не раздумывая, я вышла из-за укрытия, привлекая их внимание, и, подойдя к дереву, тихо цокнула языком, как делала в детстве, чтобы привлечь птиц. Я протянула руку, мягко шепча: — Иди сюда, малыш. Не бойся. Цыплёнок, словно услышав мой зов, издал ещё одно "пи-пи" и, к моему удивлению, спустился ниже, а затем, хлопая крошечными крылышками, приземлился прямо на мою ладонь. Его тёплое, мягкое тельце доверчиво прижалось к моим пальцам, и я, не сдержав улыбки, почесала его маленькую головку, чувствуя, как он довольно пищит. Я повернулась к Гилберту, всё ещё улыбаясь, и протянула ему птенца. — Вот, держи. Он, кажется, не такой уж и упрямый. Гилберт замер, его красные глаза расширились от удивления, а затем на его лице появилась широкая улыбка, которая, несмотря на его дерзкий характер, выглядела почти мальчишеской. — Verdammt, du bist unglaublich! — выпалил он на немецком, его голос был полон восхищения, но, заметив мой взгляд, видимо, решил, что я его не понимаю, и тут же перешёл на ломаный русский, слегка кашлянув, чтобы скрыть смущение. — Великий я... То есть я, Гилберт, впечатлён. Ты спасла Прубёрда, моего верного спутника! Великий я благодарен тебе, ксе-ксе Его манера говорить о себе в третьем лице и называть себя "великим" звучала так нелепо, что я не смогла сдержать тихого смеха, прикрыв рот рукой. Но, чёрт возьми, это было мило. Его красные глаза, следящие за моей реакцией, загорелись ещё ярче, как будто моя улыбка была для него наградой. Франция и Испания, стоящие рядом, переглянулись и рассмеялись ещё громче, явно наслаждаясь неловкостью Гилберта. — Mon dieu, Gilbert, tu es tellement maladroit avec les dames! — Франция, всё ещё посмеиваясь, шагнул ближе ко мне, его взгляд, голубой и томный, скользнул по моему лицу с откровенным интересом. Он слегка поклонился, его движения были изящными, почти театральными. — Позволь представиться, ma chère. Я — Франция, но для тебя — Фрэнсис Бонфуа. Такой цветок, как ты, достоин внимания. Я почувствовала, как щёки теплеют от его слов, но в его тоне было что-то, что заставило меня насторожиться. Его улыбка, слишком сладкая, слишком отточенная, напоминала маску, за которой скрывались не самые добрые намерения. Испания, не желая отставать, тоже шагнул вперёд, его зелёные глаза блестели от веселья, но в них читалось что-то хищное, как у охотника, заметившего добычу. — А я — Испания, но зови меня Антонио Фернандес Карриедо, hermosa. Ты так ловко справилась с этим птенцом, может, укротишь и моё сердце? — его голос, тёплый и глубокий, был полон заигрывания, а широкая улыбка обнажила белые зубы. Я снова рассмеялась, находя их поведение забавным. Однако, взглянув на Гилберта, который стоял рядом, я заметила, что он напрягся. Его красные глаза сузились, а губы сжались в тонкую линию, когда он бросил на своих друзей раздражённый взгляд. — Вы двое, не лезьте к тому, что великий я уже заметил, — пробормотал он, скрестив руки на груди, но его голос звучал скорее обиженно, чем угрожающе, что только усилило смех Франции и Испании. — О, не переживай, Гилберт, — Фрэнсис махнул рукой, его улыбка стала ещё шире. — Мы просто восхищаемся этой... смелой дамой. Ведь ты не испугалась самого Улуса Джучи, верно? Это достойно похвалы. Я почувствовала, как улыбка сползает с моего лица, а внутри снова поднимается тень вчерашнего страха. Но я выпрямилась, глядя на них с твёрдостью, которую сама от себя не ожидала. — Я испугалась, — честно призналась я, мой голос был тихим, но в нём звучала сталь. — Но я была обязана защитить брата. И мне всё равно, кто это будет — Золотая Орда или кто-то другой. Я защищу свою семью любой ценой. Мои слова повисли в воздухе, и я заметила, как взгляд Франции и Испании изменился. Фрэнсис слегка прищурился, его улыбка стала более задумчивой, а в голубых глазах мелькнул интерес, который был больше, чем просто насмешка. Антонио наклонил голову, его зелёные глаза скользнули по мне с ног до головы, и в этом взгляде было что-то откровенное, почти оценивающее, как будто он впервые увидел во мне не просто девушку, а женщину, достойную внимания. — ¡Qué espíritu, chica! — пробормотал он, его голос был полон восхищения, а затем он перешёл на русский. — Ты не только смелая, но и красивая. Опасное сочетание. — Exactement, — добавил Фрэнсис, его голос стал ниже, почти бархатным, а взгляд, которым он смотрел на меня, заставил моё сердце невольно ускорить ритм. — Ты как редкий бриллиант, ma chère. Такой огонь в глазах... Это завораживает. Я почувствовала, как жар заливает лицо, но не от их слов, а от того, как Гилберт, стоящий рядом, буквально зарычал от раздражения. Его руки сжались в кулаки, а красные глаза сверкнули, как угли, когда он шагнул ближе ко мне, словно пытаясь отгородить от своих друзей. — Хватит! Великий я не позволит вам так пялиться на неё! — его голос был полон обиды, но в нём звучала и странная забота, которая заставила меня невольно улыбнуться. — О, Гилберт, не будь таким собственником, — Фрэнсис рассмеялся, его рука легла на плечо Гилберта, но взгляд всё ещё был прикован ко мне. — Мы просто восхищаемся. Разве такая дама не заслуживает внимания? Я почувствовала, как ситуация становится всё более неловкой, и, заметив, что солнце уже поднялось выше, а время, проведённое здесь, затянулось, решила, что пора уходить. — Мне нужно идти, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал твёрдо, но дружелюбно. — Было приятно познакомиться, но меня ждут. Их лица тут же омрачились, как будто они действительно были огорчены моим уходом. Антонио вздохнул, его зелёные глаза стали почти печальными. — Уже уходишь, hermosa? А я только начал наслаждаться твоей компанией. Фрэнсис, к моему удивлению, шагнул ближе и, достав из-под плаща небольшую алую розу, явно сорванную где-то по пути, протянул её мне с галантным поклоном. — На память, ma chère. Пусть этот цветок напоминает тебе о моём восхищении, — его голос был мягким, почти ласковым, но в его глазах всё ещё читалось что-то, что заставляло меня насторожиться. Я взяла розу, чувствуя, как её шипы слегка царапают пальцы, и пробормотала слова благодарности, стараясь скрыть смущение. Гилберт, стоящий рядом, выглядел так, будто готов был вырвать этот цветок из моих рук, но сдержался, лишь бросив на Фрэнсиса убийственный взгляд. Я ещё раз кивнула им на прощание и, повернувшись, направилась обратно к избе, чувствуя на спине их взгляды, тяжёлые и полные разных эмоций. Дорога обратно была короткой, но мысли в голове вихрем кружились вокруг этой встречи. Я знала, что Франция и Испания, несмотря на их улыбки и комплименты, смотрели на меня с интересом, который был скорее опасным, чем дружелюбным. Их взгляды, их слова — всё это было игрой, за которой скрывались другие намерения. Гилберт же... с ним было иначе. Его неуклюжий флирт, его раздражение от поведения друзей — всё это казалось искренним, и это пугало меня больше, чем я хотела признать. Я сжала розу в руке, чувствуя, как её аромат, тонкий и сладкий, смешивается с запахом сырости и осенней листвы, и ускорила шаг, желая поскорее вернуться к знакомой безопасности избы. Но моё путешествие не закончилось так просто. На полпути, у развилки тропинки, где начинались более оживлённые улочки Новгорода, я наткнулась на другую группу стран. Их фигуры, выделяющиеся на фоне серого утра, сразу привлекли моё внимание. Швеция, с его холодными голубыми глазами и светлыми волосами, стоял чуть в стороне, его взгляд, как всегда, был непроницаем. Рядом с ним был Польша, чья хитрая улыбка и зелёные глаза искрились любопытством, и Литва, высокий и меланхоличный, с тёмными волосами, падающими на лицо. Они заметили меня почти сразу, и я почувствовала, как сердце сжимается от предчувствия. — Ну что ж, кто бы мог подумать, — начал Польша, его голос был лёгким, но в нём чувствовалась насмешка, а взгляд, скользнувший по мне, был полон интереса. — Это та самая девчонка, что не побоялась Золотой Орды? Слухи о тебе летят быстрее ветра, знаешь ли. Я напряглась, чувствуя, как его слова цепляют что-то внутри, но постаралась сохранить спокойствие. Бервальд, лишь слегка наклонил голову, его голубые глаза изучали меня с холодной внимательностью. Литва, стоящий рядом, смотрел молча, его лицо было непроницаемым, но в его взгляде мелькнула тень любопытства. — Я просто защищала того, кто мне дорог, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя внутри всё сжималось от их внимания. — И мне всё равно, кто передо мной. Я не отступлю. Польша рассмеялся, звук его смеха был лёгким, почти звонким, но в нём чувствовалась скрытая острота. — Ох, ты мне нравишься! Такая смелость в маленькой смертной... Это редкость. Может, нам стоит познакомиться поближе? Я — Польша, но можешь звать меня Феликс. А это, — он указал на Литву, — мой друг, Толис. Ну а Бервальд... он всегда такой молчаливый, не обращай внимания. Бервальд лишь хмыкнул, его взгляд на миг стал чуть теплее, но он не стал ничего говорить, лишь слегка кивнул, как будто подтверждая слова Феликса. Я почувствовала, как их присутствие давит на меня. Но я выпрямилась, стараясь не показать страха, и коротко ответила: — Приятно познакомиться. Но мне нужно идти. Меня ждут. Но Феликс, кажется, не собирался так легко отпускать меня. Он сделал шаг вперёд, его улыбка стала ещё шире, а в голосе появилась навязчивая настойчивость, от которой у меня по спине пробежал холодок. — Ой, не спеши, панночка. Мы только начали говорить! Ты ведь не боишься нас, правда? Расскажи, как это — жить с Русью? Как это — быть её... дочерью? — последнее слово он произнёс с лёгкой насмешкой, как будто проверяя, как я отреагирую на эту провокацию. Мне не нравилось, как он вторгался в моё личное пространство, как его взгляд, слишком пристальный и изучающий, пытался заглянуть туда, куда я не пускала даже самых близких. Я сжала кулаки, чувствуя, как раздражение начинает закипать внутри, но прежде чем я успела ответить, раздался тихий, почти незаметный голос из-за его спины. — Феликс, хватит, — произнёс Литва, его тон был мягким, но с ноткой твёрдости. Его тёмные волосы, слегка растрёпанные ветром, скрывали часть лица, а зелёные глаза, полные какой-то странной меланхолии, смотрели на меня с сочувствием. — Я — Литва, или Торрис Лоринайтес, — представился он, его русский был мягким, с едва заметным акцентом. — Прости, если он слишком... назойлив. Мы просто... любопытны. Я кивнула, чувствуя лёгкое облегчение от его слов, но моё внимание быстро переключилось на третью фигуру, которая до этого молчала. Швеция, высокий и широкоплечий, с холодными голубыми глазами, напоминающими замёрзшее озеро, стоял чуть в стороне. Его светлые волосы были аккуратно уложены, а синий плащ с золотыми крестами развевался на ветру, подчёркивая его суровую осанку. Я почувствовала, как по коже пробегает холодок — его молчание было громче любых вопросов Польши. Казалось, он не одобрял поведения Феликса, его брови слегка нахмурились, а губы сжались в тонкую линию, но он лишь наблюдал, как будто оценивая каждый мой жест. — Польша, может, хватит? — наконец произнёс Бервальд, его голос, низкий и хриплый, был полон раздражения, а русский звучал с сильным акцентом, но вполне понятно. — Ты её пугаешь. Не все хотят твоих... разговоров. Польша лишь рассмеялся, махнув рукой, как будто слова Швеции были пустым звуком. — Ой, Швеция, не будь таким скучным! Я просто интересуюсь. Она ведь не какая-то там простая девка, она... особенная, да? — его взгляд снова скользнул по мне, и я почувствовала, как кожа покрывается мурашками от этого липкого внимания, которое, казалось, обволакивает меня, как паутина. Я уже собиралась ответить что-то резкое, чтобы поставить его на место, когда звук шагов и приглушённые голоса заставили меня обернуться. К нам приближалась ещё одна группа стран, и моё сердце невольно сжалось от предчувствия. Их фигуры, разные по росту и осанке, выделялись на фоне серого утра, а их доспехи и яркие плащи привлекали внимание даже в тусклом свете. Первым шёл Дания, высокий и крепкий, с растрёпанными светлыми волосами, которые торчали во все стороны, как солома после ветра, и яркими голубыми глазами, полными какой-то мальчишеской энергии. Его красный плащ с белым крестом развевался за спиной, а на губах играла широкая улыбка, которая, кажется, не сходила с его лица даже в самые напряжённые моменты. Рядом с ним шагал Османская империя, его тёмная кожа и зелёные глаза, острые, как изумруды, выделялись на фоне яркого тюрбана и красного кафтана, расшитого золотыми узорами. Его осанка была гордой, почти царственной, а взгляд, которым он смотрел на меня, был полон откровенного интереса, но не такого, как у Польши — скорее, с каким-то странным восхищением. За ними шли Англия, с его густыми бровями и зелёными глазами, полными сдержанного любопытства, Венгрия, чьи тёмные волосы были заплетены в косу, а взгляд, тёплый, но внимательный, изучал меня с лёгкой улыбкой, и Норвегия, высокий и молчаливый, с бледной кожей и светлыми глазами, которые казались почти прозрачными, как лёд. — Ну что за сборище, — громко произнёс Дания, его голос был полон энтузиазма, а русский, хоть и с сильным акцентом, звучал вполне понятно. — Я — Дания, зови меня Матиас Кёллер! Слышал о тебе, девчонка. Говорят, ты не боишься даже самого страшного из нас. Это правда? — его голубые глаза загорелись интересом, но в отличие от Польши, в его тоне не было насмешки, лишь искреннее восхищение, как будто он действительно уважал мою смелость, мою силу духа, которая, по слухам, позволила мне противостоять Улусу Джучи. Я почувствовала, как лёгкий румянец касается щёк, но постаралась ответить спокойно, стараясь не показать, как меня смущает их внимание. — Я просто защищала того, кто мне дорог. Это не смелость, это... необходимость, — сказала я, мой голос был твёрдым, но внутри я чувствовала, как тревога смешивается с усталостью от этих бесконечных вопросов, которые, казалось, сыпались на меня со всех сторон. Османская империя, который до этого молчал, шагнул ближе, его зелёные глаза, тёплые, но с хищным блеском, скользнули по мне с откровенным интересом, который заставил меня невольно напрячься. Его голос, глубокий и мелодичный, с лёгким акцентом, прозвучал почти как песня. — Я — Османская империя, но для тебя, güzel kız, я — Садык Аднан. Русские девушки... о, они всегда были моим слабым местом. Такая красота, такая сила. Неудивительно, что даже Золотая Орда был впечатлён тобой. Его слова заставили меня невольно улыбнуться, хотя я и чувствовала лёгкое смущение от его откровенности. Я помню, как в будущем Турция станет излюбленным местом отдыха для русских туристов, а в гаремах османских султанов действительно было немало женщин с русскими корнями. Это сравнение позабавило меня, но я постаралась скрыть улыбку, не желая поощрять его флирт. — Спасибо за комплимент, но я не думаю, что это как-то связано с... красотой, — ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал нейтрально, хотя внутри чувствовала, как жар заливает лицо от его пристального взгляда. Англия, который до этого стоял чуть в стороне, наконец заговорил, его голос был сдержанным, но с ноткой любопытства, а русский звучал с заметным акцентом, но довольно чисто. — Я — Англия, или Артур Кёркленд. Слышал о твоём столкновении с Ордой. Должен признать, это... впечатляет. Не многие из нас, не говоря уже о смертных, осмелились бы так поступить. Что тобой двигало? — его зелёные глаза, острые и внимательные, изучали меня, как будто он пытался понять, что скрывается за моими действиями, за этой странной смелостью, о которой все говорят. Я вздохнула, чувствуя, как усталость накатывает всё сильнее. Их вопросы, их взгляды — всё это было слишком. — Я уже сказала. Я защищала свою семью. Брата. Это всё, что имеет значение, — ответила я, мой голос стал резче, чем я хотела, но я не могла скрыть раздражение от этого бесконечного внимания, которое, казалось, душило меня. Венгрия, которая до этого молчала, слегка улыбнулась, её зелёные глаза, тёплые и понимающие, смотрели на меня с лёгкой симпатией. — Я — Венгрия, или Элизабет Хедервари, — представилась она, её русский был мягким, с едва заметным акцентом. — Не обращай внимания на их любопытство. Мы редко видим смертных, которые так близки к воплощениям, как ты. Это... необычно. И твоя сила духа, конечно, тоже. Её слова, в отличие от других, звучали искренне, без скрытых подтекстов, и я почувствовала лёгкую благодарность к ней, но не успела ответить, как Польша снова вмешался, его голос, полный насмешки, разрезал воздух. — Ой, ну хватит, Венгрия, не будь такой мягкой! Эта панночка — настоящий клад! Не боится Золотой Орды, очаровала Тевтонца, да ещё и дочь Руси! Я бы на месте Улус тоже заинтересовался, хех. А может, и на месте Гилберта, — он подмигнул мне, его улыбка стала ещё шире, но в ней было что-то, что заставило меня сжать кулаки от раздражения, чувствуя, как его слова, словно яд, проникают под кожу. — Feliks, zamknij się na chwilę! — внезапно рявкнул Швеция, его голос, полный раздражения, перешёл на шведский, а затем на русский, как будто он пытался сдержать эмоции. — Ты переходишь границы. Хватит. Но Польша лишь рассмеялся, махнув рукой, как будто слова Швеции были пустым звуком. — Ой, Швеция, не будь таким скучным! Я просто шучу. Или ты тоже ею заинтересовался? — его зелёные глаза сверкнули насмешкой, и я почувствовала, как напряжение между ними нарастает, словно грозовая туча, готовая разразиться молниями. Дания, стоящий рядом, тоже рассмеялся, но его смех был более добродушным, чем у Польши. — Эй, Феликс, может, и правда сбавь обороты? Она и так выглядит, будто готова нас всех прогнать, ха-ха! — его голубые глаза снова загорелись восхищением, когда он посмотрел на меня. — Но я серьёзно, девчонка, у тебя дух как у настоящего викинга! Если бы ты была одной из нас, я бы с радостью сражался с тобой бок о бок! Османская империя, не желая оставаться в стороне, снова заговорил, его голос стал ещё более бархатным, а взгляд, которым он смотрел на меня, был полон откровенного восхищения, которое заставило моё сердце невольно ускорить ритм. — А я бы с радостью пригласил тебя в свой дворец, güzel kız. Ты бы стала жемчужиной среди моих сокровищ, — его слова, хоть и звучали как комплимент, заставили меня почувствовать себя неуютно, как будто он видел во мне не человека, а красивую вещь, которую можно заполучить, украсить ею свою коллекцию. Норвегия, который до этого молчал, наконец заговорил, его голос был тихим, почти бесцветным, а русский звучал с сильным акцентом. — Я — Норвегия, или Лукас Бондевик. Не обращай внимания на их... болтовню, — его светлые глаза, холодные, как зимнее утро, посмотрели на меня с лёгким любопытством, но без той навязчивости, которая была у Польши или Османской империи. Я уже собиралась ответить что-то резкое, чтобы прекратить этот бесконечный поток слов и взглядов, когда ситуация начала накаляться. Польша, не унимаясь, снова заговорил, его тон стал ещё более насмешливым, как будто он специально пытался вывести меня из себя. — А скажи, панночка, ты ведь не просто смертная, да? Что-то в тебе есть... такое, что даже Улус Джучи не смог пройти мимо. Может, у тебя есть тайна? Поделишься с нами? — его зелёные глаза сузились, как у хищника, почуявшего добычу, и я почувствовала, как внутри всё сжимается от раздражения и страха. — Bloody hell, Feliks, can't you just shut up for once? — внезапно рявкнул Англия, его голос, полный раздражения, перешёл на английский, а зелёные глаза сверкнули гневом. — Ты переходишь границы. Она не обязана отвечать на твои дурацкие вопросы. — Hah, sen de mi karışıyorsun, İngiliz? — Османская империя рассмеялся, его голос был полон насмешки, но он быстро вернулся к русскому, бросив на меня тёплый взгляд. Я не поняла его слов и лишь догадалась, что он обращался к Англии. — Не обращай внимания, güzel kız. Они просто не знают, как говорить с такой женщиной, как ты. Спор между ними начал нарастать, их голоса, смешиваясь с ветром, становились всё громче, а я чувствовала, как усталость и раздражение захлёстывают меня с новой силой. Польша снова что-то сказал, его слова были полны насмешки, а Дания громко рассмеялся, поддерживая его, хотя и без злобы. Швеция, кажется, был готов вмешаться, его лицо стало ещё более суровым, а Англия, сжав кулаки, явно сдерживал себя, чтобы не сказать что-то ещё более резкое. Венгрия, единственная, кто выглядела спокойной, бросила на меня сочувствующий взгляд, но даже она не могла остановить этот хаос. Норвегия, стоящий чуть в стороне, лишь хмурился, его светлые глаза следили за происходящим, но он не вмешивался, как будто привык к таким спорам. Я уже была готова повернуться и уйти, не обращая внимания на их слова, когда кто-то неожиданно взял меня за руку. Я обернулась, готовая оттолкнуть любого, кто посмел бы прикоснуться ко мне без разрешения, но замерла, увидев Литву. Его тёмные глаза, полные тихой решимости, смотрели на меня с лёгким беспокойством, а голос, низкий и мягкий, прозвучал почти шёпотом: — Пойдём. Они не заметят. Тебе не нужно это выслушивать. Я была удивлена его поступком, но в то же время бесконечно благодарна. Его рука, тёплая, но не навязчивая, мягко потянула меня в сторону, и я, не раздумывая, последовала за ним, чувствуя, как напряжение отпускает меня с каждым шагом. Мы отошли за ближайший угол, где голоса стран стали глуше, а их фигуры скрылись за деревянными заборами и низкими избами, которые, казалось, защищали нас от их внимания. Только тогда Торрис отпустил мою руку, его взгляд стал ещё более меланхоличным, а на губах появилась едва заметная улыбка, полная какой-то странной грусти. — Прости за них. Они... не всегда понимают, как их слова могут ранить. Если хочешь, я провожу тебя до дома. Я покачала головой, чувствуя, как благодарность смешивается с удивлением. Литва, который до этого казался мне самым незаметным из всех, оказался тем, кто помог мне в нужный момент. Его тихая забота, его ненавязчивая поддержка были как глоток свежего воздуха после удушающего внимания других стран. — Спасибо, Торрис. Правда. Но я справлюсь. Мне просто нужно немного времени... чтобы прийти в себя, — сказала я, стараясь улыбнуться, хотя усталость всё ещё сковывала меня, а сердце колотилось от пережитого напряжения. Он кивнул, не настаивая, и отступил на шаг, его фигура, высокая, но какая-то хрупкая, казалась почти призрачной на фоне серого утра, где первые капли дождя начали падать на землю, оставляя тёмные пятна на пыльной тропинке. — Будь осторожна. Они... не всегда такие, какими кажутся, — добавил он тихо, прежде чем повернуться и уйти обратно, оставив меня одну на узкой тропинке, окружённой низкими деревянными заборами, за которыми слышался далёкий лай собак и стук топоров. Я глубоко вдохнула, чувствуя, как холодный воздух, пропитанный запахом сырости и прелой листвы, обжигает лёгкие, и сжала розу в руке, которая всё ещё была со мной, её аромат, тонкий и сладкий, смешивался с запахом надвигающегося дождя. Этот день, полный взглядов, слов и эмоций, оставил во мне странное чувство — смесь страха, раздражения и какого-то непонятного предчувствия, которое, как тень, следовало за мной. Я знала, что страны скоро уедут, как сказала Гадерика, но их присутствие, их интерес ко мне и Ивану уже изменили что-то внутри меня. Медленно, но решительно, я направилась к избе, чувствуя, как каждый шаг отзывается усталостью в теле, но в то же время надеясь, что завтрашний день принесёт хоть немного покоя, когда эти воплощения, со всеми их интригами и интересами, наконец покинут Новгород. Дорога к избе заняла больше времени, чем я ожидала, потому что дождь, сначала мелкий и робкий, вскоре превратился в настоящий ливень, который хлестал по лицу, как ледяные иглы. Я натянула платок ниже, чтобы защитить глаза, но вода всё равно стекала по щекам, смешиваясь с моими собственными слезами усталости, которые я не могла сдержать. Улицы Новгорода, обычно полные жизни, сейчас были почти пусты — люди попрятались в свои избы, а торговцы, стоявшие у прилавков, поспешно укрывали свои товары под навесами. Я миновала небольшой рынок, где запах мокрой рыбы и сырого дерева смешивался с холодным воздухом, и услышала, как один из купцов, укрывая бочки с квасом, пробормотал себе под нос: — Проклятый дождь, как будто сами боги против нас... И эти чужаки, чтоб их... Только уехали, а уже беда на пороге. Его слова, хоть и не предназначенные для моих ушей, резанули по сердцу, как нож. Я знала, о каких бедах он говорит, знала, что грядущие годы принесут с собой не только дожди, но и настоящие бури, от которых не укрыться под навесом. Я ускорила шаг, чувствуя, как подол сарафана намокает и тяжелеет от грязи, а ноги скользят на раскисшей земле. Наконец, впереди показалась наша изба, её низкий силуэт, тёмный и приземистый, казался единственным убежищем в этом холодном, мокром мире. Дым из трубы поднимался тонкой струйкой, растворяясь в сером небе, и я почувствовала лёгкое облегчение, зная, что внутри меня ждут тепло очага и родные лица. Когда я вошла, стряхивая воду с платка и вытирая лицо рукавом, Иван тут же бросился ко мне, его маленькие руки обхватили мою талию, а светлые волосы, слегка растрёпанные, щекотали мне подбородок. — Лиза, ты где была? Я волновался! А дождь такой сильный, я думал, ты утонешь! — его голосок, полный детской тревоги, заставил меня улыбнуться, несмотря на усталость, и я обняла его в ответ, чувствуя, как тепло его маленького тела прогоняет холод, который сковывал меня. — Всё хорошо, Ваня. Просто задержалась. А ты как, не замёрз? — спросила я, потрепав его по волосам, и он энергично покачал головой, его фиолетовые глаза сияли от радости, что я вернулась. Гадерика, сидящая у очага, посмотрела на меня с лёгким беспокойством, её лицо, обычно суровое, смягчилось, когда она заметила моё промокшее состояние. — Где тебя носило? — её голос был низким, с ноткой упрёка, но в нём чувствовалась забота, которая согревала сильнее огня. Она поднялась, её высокая фигура нависла надо мной, и протянула мне сухой платок, чтобы я могла вытереть лицо и руки. — Садись к огню, а то простынешь. И расскажи, что случилось. Я вижу по твоим глазам, что не просто дождь тебя задержал. Я кивнула, принимая платок, и опустилась на лавку у очага, чувствуя, как тепло огня начинает прогонять холод из тела. Иван устроился рядом, прижавшись ко мне, а я, глубоко вздохнув, начала рассказывать о встречах с воплощениями стран, о их словах, взглядах и том странном внимании, которое они проявляли ко мне. Гадерика слушала молча, её лицо становилось всё более мрачным с каждым моим словом, а руки, сложенные на коленях, сжимались всё сильнее, как будто она сдерживала гнев или тревогу. — Они уедут завтра, — наконец сказала она, её голос был тяжёлым, как камень, а взгляд, устремлённый в огонь, казался далёким, как будто она видела в нём не просто пламя, а грядущие бури. — Но их интерес к тебе и Ивану... это не просто любопытство. Они видят в вас что-то, чего не понимают, но хотят использовать. Особенно Золотая Орда. Его взгляд... я знаю этот взгляд. Он не забудет. И мы должны быть готовы. Её слова, полные скрытой угрозы, заставили моё сердце сжаться, но я лишь кивнула, не решаясь возразить. Я знала, что она права, знала, что тени, которые нависли над нами, не исчезнут с уходом стран. Иван, сидящий рядом, посмотрел на меня с тревогой, его маленькие руки сжали мой рукав, как будто он чувствовал мою внутреннюю бурю, и я обняла его, стараясь передать ему хоть немного уверенности, которой сама не чувствовала. — Мы справимся, Ваня, — прошептала я, стараясь, чтобы мой голос звучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало от страха и неопределённости. — Мы всегда справляемся. Гадерика посмотрела на нас, её взгляд смягчился на миг, но затем снова стал стальным. — Да, Лиза. Мы справимся. Но впереди нас ждут тяжёлые времена. И я хочу, чтобы вы оба были готовы. Завтра, когда они уедут, мы начнём готовиться. Тренировки, защита... Мы не дадим им застать нас врасплох. Я кивнула, чувствуя, как её слова оседают в груди тяжёлым грузом, но в то же время давая странное чувство решимости. Дождь за окном всё ещё барабанил по крыше, его звук смешивался с потрескиванием огня в очаге, а я, обнимая Ивана, смотрела на языки пламени, чувствуя, как усталость накатывает волнами. Этот день, полный чужих взглядов и слов, был лишь началом, и я знала, что завтрашний уход стран не принесёт покоя, а лишь отсрочит неизбежное. Но сейчас, в тепле избы, рядом с Иваном и Гадерикой, я позволила себе на миг поверить, что у нас есть шанс, что мы сможем выстоять, несмотря на все тени, которые уже нависли над нами.