Русская душа

Дом Гадерики и его окрестности, XIII век, 1230-1232 годы. Прошло около полутора лет с того дня, как Гадерика взяла моё обучение в свои железные руки, и эти месяцы стали для меня временем, полным открытий, трудностей и странного, почти болезненного роста. Осень 1230 года сменилась суровой зимой, за ней последовала робкая, но упрямая весна, жаркое лето, а затем снова осень и зима 1231-1232 годов, и каждый сезон приносил с собой новые уроки, новые испытания, которые, кажется, меняли меня изнутри, как река медленно, но неумолимо точит камень. Утро, когда я впервые осознала, насколько сильно изменилась, началось с привычного холода, который пробирал до костей, несмотря на тёплый овчинный тулуп, накинутый поверх сарафана. Я стояла у колодца на краю лесной опушки, набирая воду в деревянное ведро, и лёд, покрывший его края тонкой коркой, хрустел под моими пальцами, а дыхание вырывалось изо рта облачками пара, растворяясь в морозном воздухе. Вокруг было тихо, только скрип снега под ногами да далёкий вой ветра в голых ветвях леса нарушали тишину. Но внутри меня не было той привычной тревоги, того страха перед этим миром, который терзал меня ещё недавно. Я чувствовала себя... сильнее, увереннее, как будто земля под ногами, холодная и твёрдая, стала частью меня, а не врагом, которого нужно бояться. Гадерика, как и обещала, взяла моё обучение всерьёз, и её уроки были такими же суровыми, как она сама. Она учила меня тонкостям жизни в этом времени, вещам, которые для неё, как для воплощения земли, были естественными, а для меня - почти магией. Мы часами бродили по лесу, даже в самые морозные дни, когда ветер резал лицо, как нож, а снег набивался в лапти, несмотря на шерстяные онучи. Она показывала мне, какие травы можно собирать для настоев, а какие - ядовиты, как отличить полынь, которая снимет жар, от белены, которая может свести с ума или убить. Её голос, хриплый от холодного воздуха, звучал как древний заговор, когда она объясняла, как заваривать зверобой для успокоения или как сушить тысячелистник, чтобы остановить кровь из раны. Я слушала, стараясь запомнить каждое слово, каждый жест её рук, которые, кажется, знали этот лес лучше, чем я знала саму себя. Однажды, в начале зимы 1230 года, мы наткнулись на заброшенную поляну в глубине леса, где, по её словам, обитала нежить - лесные духи, не всегда добрые, но и не всегда злые. Она научила меня, как с ними говорить, как держать себя, чтобы не вызвать их гнев: не смотреть в глаза, не поворачиваться спиной, а если придётся просить о помощи, то класть у корней старого дуба горсть соли или хлеба как подношение. Я чувствовала, как кожа покрывается мурашками, когда она рассказывала о том, как леший может увести в чащу, если не знать, как с ним ладить, но её спокойствие, её уверенность передавались мне, и я училась не бояться, а уважать эти силы, которые были старше любого человека. - Помни, Лиза, лес - не враг, но и не друг, - говорила она, её голос был твёрдым, а фиолетовые глаза внимательно следили за моим лицом, как будто проверяя, поняла ли я. - Он живёт по своим законам. Уважай их, и он не тронет тебя. А коли нарушишь, не жди пощады. Вот, возьми этот хлеб, положи у корня, да поклонись трижды. Пусть знает, что ты не с пустыми руками пришла. Я кивнула, чувствуя, как дрожь пробегает по спине, но послушно выполнила её указания, опустившись на колени перед старым дубом, чья кора была покрыта мхом, как древними письменами. Хлеб, завёрнутый в грубую тряпицу, лёг у корней, и я, поклонившись трижды, почувствовала, как воздух вокруг стал гуще, как будто кто-то невидимый смотрел на меня. Гадерика, стоящая рядом, лишь слегка кивнула, её лицо осталось непроницаемым, но я заметила в её взгляде тень одобрения. Но не только лес и травы стали моими учителями. Гадерика решила, что я должна знать и о людях, о том, как они живут, как думают, как взаимодействуют. За эти полтора года мы не раз покидали её избу на лесной опушке, отправляясь в ближайшие города и сёла, где я впервые столкнулась с воплощениями городов - странными, почти нереальными существами, которые, как и Гадерика с Иваном, были чем-то большим, чем люди. В середине зимы 1230 года, когда дороги были занесены снегом, а мороз щипал щёки так, что слёзы замерзали на ресницах, мы добрались до Новгорода, где нас встретил высокий, широкоплечий мужчина с густой бородой и глазами, в которых отражалась холодная, но гордая сила. Его звали Новик, и он был воплощением этого города, одного из самых могущественных на Руси в те времена. Его голос гремел, как зимний гром, когда он приветствовал Гадерику, но в его взгляде, когда он посмотрел на меня, было любопытство, смешанное с настороженностью. - Кто сия девица, Гадерика? Откуда взяла её? - спросил он, его густые брови сдвинулись, а рука, лежащая на поясе, где висел короткий меч, слегка напряглась, как будто он готов был защищать своё от любой угрозы. Гадерика лишь отмахнулась, её голос был сухим, но твёрдым, как будто она не собиралась вдаваться в подробности. - Моя подопечная, Новик. Этого тебе довольно. Не лезь в мои дела, коли не хочешь, чтобы я в твои полезла, - ответила она, и я заметила, как уголки её губ слегка дрогнули в намёке на насмешку, хотя её взгляд остался холодным. Позже, сидя в его просторной избе, где пахло свежим хлебом и дымом от печи, я слушала, как они обсуждали торговые пути, дани и угрозу с юга, и понимала, что каждое их слово - это отражение жизни тысяч людей, которых они представляют. Новик, заметив мой интерес, бросил на меня ещё один взгляд, на этот раз более мягкий, и, наклонившись ближе, пробормотал, как будто проверяя мою реакцию: - А ты, девка, что думаешь о торговле с немцами? Слышал я, что у Ганзы товары добрые, да и серебро у них водится. Или лучше с Византией дела вести? Я замерла, не зная, что ответить, чувствуя, как Гадерика напряглась рядом со мной. Но я, собравшись с духом, ответила, стараясь говорить уверенно, хотя внутри всё сжималось от страха, что могу сказать что-то не то. - Думаю, с Византией надёжнее. У них и ткани, и злато, да и пути к ним ближе, чем к немцам. Но решать, конечно, не мне, - сказала я, опустив взгляд, чтобы скрыть волнение. Новик хмыкнул, его лицо смягчилось, и он, хлопнув ладонью по столу, рассмеялся, звук его смеха был громким, почти оглушающим в тесной избе. - Ха, девка с умом! Может, и не зря Гадерика тебя при себе держит. Ладно, посмотрим, что из тебя выйдет, - сказал он, и я, чувствуя, как тепло разливается в груди от его слов, всё же заметила, как Гадерика посмотрела на меня с прищуром, как будто предупреждая, чтобы я не слишком увлекалась. В другой раз, уже весной 1231 года, когда снег начал таять, а земля под ногами превратилась в липкую грязь, мы отправились в Суздаль, где встретили Софию - женщину с мягкими чертами лица, но с такой стальной волей в голосе, что я невольно выпрямилась, когда она заговорила. Её тёмные волосы были заплетены в сложную косу, украшенную лентами, а глаза, глубокие и печальные, казалось, видели слишком многое. Она была приветлива, но держалась на расстоянии, как будто не доверяла мне полностью, и я чувствовала, как её взгляд изучает меня, словно пытаясь разгадать, кто я такая. - Гадерика, ты уверена, что ей можно доверять? - спросила она, её голос был тихим, но полным скрытой тревоги, а её руки, сжимающие край стола, слегка дрожали, как будто она сдерживала себя от более резких слов. - Я за неё ручаюсь, София. Не твое дело судить, кого я к себе беру, - отрезала Гадерика, её тон был таким, что дальнейшие вопросы отпали сами собой, но я заметила, как Суздаль бросила на меня ещё один взгляд, полный сомнений. Гадерика позже объяснила, что города часто более замкнуты, чем страны, потому что их судьба ещё более хрупка - они могут процветать, а могут быть стёрты с лица земли за одно нашествие. Эти встречи, каждая из которых была как маленькое откровение, учили меня видеть за внешностью этих существ их суть, их боль, их силу, и я всё больше понимала, почему Гадерика так серьёзна, так сурова в своих уроках. Но не только быт и общение с воплощениями были частью моего обучения. Гадерика, к моему удивлению, начала учить меня и политическим тонкостям, вещам, которые, как я думала, мне никогда не пригодятся. Она учила меня, как говорить с людьми, как держать себя перед старшими, как слушать, чтобы понять скрытый смысл слов, как замечать, кто союзник, а кто враг, даже если он улыбается. Мы сидели долгими вечерами у очага, когда ветер завывал за стенами избы, а тени от огня плясали на бревенчатых стенах, и она рассказывала мне о княжеских распрях, о том, как один неверный шаг может привести к войне, как важно знать, кому можно доверять. Однажды, когда луна светила особенно ярко, пробиваясь сквозь щели в ставнях, я, не выдержав, спросила, зачем мне всё это, ведь я - простая девушка, её голос стал серьёзным, почти мрачным, и она ответила, глядя мне прямо в глаза: - Я не знаю, Лиза, зачем ты здесь, но чувствую, что тебе это пригодится. Что-то в тебе есть, что-то, чего я пока не понимаю, но оно важно. И ты должна быть готова. Послушай, коли князь говорит с улыбкой, а глаза его холодны, не верь ему. А коли воевода молчит, но руки его на мече, жди беды. Запомни это, как запоминаешь травы. Её слова, такие загадочные, но такие тяжёлые, заставляли меня задумываться, чувствовать, что моя жизнь в этом времени - не просто случайность, а часть чего-то большего, чего я пока не могла осознать. Я кивала, чувствуя, как её наставления оседают в голове, как будто становясь частью меня, и старалась запомнить каждый её совет, каждую интонацию, понимая, что однажды это может спасти мне жизнь. За эти полтора года я заметила, как меняюсь. Не только внешне - хотя мои руки стали грубее от работы, а кожа на ладонях покрылась мозолями от топора и мотыги, - но и внутри. Я стала увереннее, твёрже, как будто этот мир, такой суровый и беспощадный, закалял меня, как кузнец закаляет железо. Я больше не вздрагивала от каждого шороха в лесу, не боялась остаться одна, когда Гадерика с Иваном уходили по делам. Я научилась разводить огонь даже в сырости, научилась доить корову, не морщась от её тёплого, тяжёлого запаха, научилась терпеть холод, который, кажется, никогда не покидал эти земли. Но были и неудобства, с которыми я так и не смогла полностью смириться. Одним из самых тяжёлых были месячные, которые в этом времени превращались в настоящее испытание. Здесь не было ни прокладок, ни тампонов, только грубые тряпицы, которые нужно было стирать в ледяной воде, что само по себе было мучением. Боль, которая сопровождала эти дни, казалась ещё сильнее из-за постоянного холода и сырости, а чувство неловкости, когда приходилось скрывать это от Ивана или Гадерики, только добавляло дискомфорта. Я научилась терпеть, научилась заготавливать травы, которые, по словам Гадерики, снимали спазмы, но всё равно каждый раз чувствовала себя уязвимой, почти беспомощной, как будто тело предавало меня в самый неподходящий момент. Исторические события, которые происходили вокруг, тоже оставляли свой след, хотя я, как ни старалась, не могла на них повлиять. В 1230-1231 годах Русь всё ещё страдала от раздробленности, князья ссорились между собой, а угроза с востока, о которой я знала из своего времени, уже нависала над этими землями. Я слышала от купцов, проходивших через ближайшее село, о набегах половцев, о спорах между Новгородом и Суздалем, о том, как Юрий Всеволодович, князь Владимирский, пытался укрепить свою власть. Однажды, когда мы были в Суздале, до нас дошли вести о стычке между владимирскими и новгородскими дружинами из-за спорных земель. Я чувствовала, как сердце сжимается от боли за эту землю, за людей, которые страдали от этих распрей, и пыталась придумать, как помочь, как использовать свои знания из будущего, чтобы хоть немного облегчить их участь. Но каждый раз, когда я пыталась заговорить об этом с Гадерикой или предложить что-то, знак на моей руке начинал гореть, как раскалённое железо, заставляя меня замолчать. Это было как предупреждение, как невидимая цепь, которая не давала мне вмешиваться в ход истории, и я, стиснув зубы, училась принимать это, хотя внутри всё кипело от бессилия. Жизнь с Гадерикой и Иваном тоже изменилась. Иван, как всегда, был моим светлым пятном в этом суровом мире, его смех, его шалости, его маленькие руки, обнимающие меня, напоминали, почему я всё ещё здесь, почему я продолжаю бороться. Но я замечала, как он растёт, как его глаза, такие детские и чистые, иногда становятся серьёзнее, как будто он тоже чувствует тяжесть своей сути, своей судьбы как воплощения Московского княжества. Однажды, когда мы сидели у реки, бросая камешки в воду, он вдруг повернулся ко мне, его лицо было задумчивым, почти взрослым, и спросил, его голос был тихим, но полным странной тревоги: - Лиза, а ты всегда будешь со мной? Даже когда я вырасту? Даже если... если всё станет плохо? Я замерла, чувствуя, как горло сжимается от его слов, и, наклонившись, обняла его, стараясь скрыть слёзы, которые подступили к глазам. - Всегда, Ваня. Я никуда не уйду, пока ты во мне нуждаешься. Обещаю, - ответила я, хотя внутри знала, что не могу гарантировать это, знала, что моя жизнь - лишь миг по сравнению с его. Гадерика, напротив, оставалась неизменной - стальной, непреклонной, но иногда, в редкие моменты, когда мы сидели у огня, а Иван спал, свернувшись калачиком на лежанке, я видела в её взгляде тень усталости, тень боли, она несла на своих плечах не только свою землю, но и все её страдания. Эти моменты, такие тихие, такие хрупкие, заставляли меня чувствовать себя ближе к ней, как будто между нами возникала невидимая связь. Однажды вечером, когда весна 1231 года уже полностью вступила в свои права, а воздух был наполнен запахом влажной земли и первых цветов, мы сидели в избе после долгого дня, проведённого за сбором трав. Огонь в печи потрескивал, отбрасывая тёплые блики на стены, а я, усталая, но довольная, чистила коренья для отвара, когда Гадерика, сидящая напротив, вдруг заговорила, её голос был серьёзным, но с ноткой удовлетворения, как будто она долго обдумывала свои слова. - Лиза, я вижу, как ты изменилась за эти месяцы, - начала она, её взгляд, как всегда, был прямым, почти пронизывающим. - Ты стала сильнее, умнее, ты учишься быстро, и это хорошо. Но есть ещё многое, чему тебе предстоит научиться, и не только тебе. Иван тоже должен расти, должен готовиться к тому, что ждёт его впереди. Я попросила одного из городов, того, кто лучше всех разбирается в сражениях, приехать к нам. Он будет учить Ивана боевому делу, как держать меч, как защищаться, как нападать. Это важно для него, для его будущего. Я замерла, чувствуя, как слова Гадерики оседают в голове тяжёлым грузом. Я посмотрела на Ивана, который в этот момент спал, свернувшись под одеялом из грубой шерсти, его светлые волосы растрепались на подушке, а лицо было таким мирным, таким детским, что мысль о том, что его будут учить сражаться, резанула меня, как нож. Но я понимала, почему Гадерика приняла такое решение. Иван - не просто мальчик, он - воплощение земли, которая в будущем станет великой, но перед этим пройдёт через огонь и кровь. Он должен быть готов, как и я должна быть готова к тому, что ждёт меня впереди, хотя я до сих пор не понимала, что это может быть. Я кивнула, чувствуя, как горло сжимается от эмоций, но не в силах возразить. Гадерика, заметив моё молчание, слегка смягчила взгляд, но её голос остался твёрдым, как скала. - Это необходимо, Лиза. Для него, для нас всех. А ты... ты продолжай учиться. У тебя впереди ещё много испытаний, и я хочу, чтобы ты была готова ко всему, - добавила она, и в её словах чувствовалась не только забота, но и предупреждение. Я опустила взгляд на свои руки, всё ещё испачканные землёй от кореньев, и почувствовала, как внутри смешиваются гордость за то, как далеко я продвинулась, и тревога за то, что ждёт впереди. Полтора года изменили меня, закалили, но я знала, что это лишь начало. Впереди были новые уроки, новые встречи, новые испытания, и я должна была встретить их с той же решимостью, с которой встречала холодные утра у колодца, с которой училась отличать ядовитую траву от целебной. В начале осени 1231 года, когда листья только начали желтеть, а ветер стал приносить с севера первые холодные порывы, к нам приехал тот, о ком говорила Гадерика - воплощение города, известного своей военной мощью. Его звали Рязан, и он был воплощением Рязани, города, который в те времена считался оплотом силы и стойкости перед лицом врагов. Он был высоким, широкоплечим мужчиной с лицом, изрезанным шрамами, как старая дубовая кора, и глазами, в которых читалась суровость, граничащая с жестокостью. Его тёмные волосы, коротко стриженные, были припорошены сединой, хотя на вид ему было не больше сорока, а голос, низкий и хриплый, звучал так, будто он привык отдавать приказы на поле боя. Когда он впервые вошёл в избу, его тяжёлые шаги заставили половицы скрипеть, а воздух, казалось, стал гуще от его присутствия. Он коротко кивнул Гадерике, пробормотав что-то вроде приветствия, и бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд, от которого я невольно поёжилась. Иван, сидящий на лавке с куском хлеба в руках, тут же оживился, его глаза загорелись любопытством, и я поняла, что он ждал этого момента с нетерпением, хотя, возможно, и не до конца осознавал, что его ждёт. - Здравствуй, Гадерика. Давно не виделись. Это и есть твой мальчишка? - спросил Рязан, его голос был грубым, но в нём чувствовалась тень уважения, когда он смотрел на Ивана, как будто видел в нём не просто ребёнка, а будущую силу. - Он самый, Рязан. И не тяни, начинай с ним работать. Времени у нас мало, - отрезала Гадерика, её тон был таким же твёрдым, как всегда, но я заметила, как её взгляд на миг смягчился, когда она посмотрела на Ивана. Рязан не терял времени. Уже на следующий день он начал обучать Ивана боевому делу, и я, наблюдая за их занятиями со стороны, чувствовала, как внутри меня смешиваются гордость и тревога. Они тренировались на небольшой поляне за избой, где земля была утоптана до твёрдости камня, а редкие кусты, окружавшие её, служили своеобразной оградой от любопытных глаз. Рязан вручил Ивану деревянный меч, слишком тяжёлый для его маленьких рук, но мальчик, стиснув зубы, старался не показывать усталости. Его светлые волосы прилипали ко лбу от пота, а щёки горели от напряжения, когда он пытался повторять движения, которые показывал Рязан - резкие удары, блоки, уклонения. Голос учителя, грубый и требовательный, разносился над поляной, как раскаты грома: - Держи крепче! Не сутулься! Если враг увидит твою слабость, ты ранен! Давай, ещё раз, и не смей опускать руки! - кричал он, и я видела, как Иван, несмотря на усталость, не жаловался, его глаза горели решимостью, он понимал, что это не просто игра, а подготовка к чему-то большему, к чему-то, что ждёт его впереди. Но чем больше я смотрела на эти тренировки, тем сильнее во мне росло желание самой взять в руки оружие, самой научиться защищать себя и тех, кто мне дорог. Я знала, что будущее этой земли будет тяжёлым, знала о грядущих бедах, о нашествиях, о крови, которая прольётся на эти поля и леса. Эта мысль, как заноза, сидела в моей голове, не давая покоя, и каждый раз, когда я видела, как Иван падает на колени от усталости, но снова поднимается, я чувствовала, что должна быть рядом с ним, должна быть готова, если придёт время сражаться. Однажды, не выдержав, я подошла к Рязану после очередной тренировки, когда он, вытирая пот со лба грубым рукавом, проверял заточку своего настоящего меча, лежащего на пне. Иван в это время отдыхал, сидя на траве и тяжело дыша, а Гадерика была где-то в лесу, собирая травы. Я набралась смелости, чувствуя, как сердце колотится от волнения, и заговорила, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. - Рязан, я хочу учиться сражаться, как Иван. Научи и меня, - сказала я, глядя ему прямо в глаза, хотя внутри всё сжималось от страха перед его реакцией. Он замер, его рука, сжимающая меч, остановилась, и он медленно повернулся ко мне, его лицо, изрезанное шрамами, исказилось в насмешливой улыбке. Его взгляд, холодный и пронзительный, скользнул по мне с ног до головы, как будто он оценивал не только моё тело, но и мою душу, и я почувствовала себя маленькой, почти ничтожной под этим взглядом. - Ты, смертная? Сражаться? - его голос был полон сарказма, почти издёвки, и он рассмеялся, звук его смеха был грубым, как скрежет металла. - Зачем тебе это? Твоя жизнь и так коротка, как вспышка огня в ночи. Ты не доживёшь до тех битв, что ждут нас. Возвращайся к своим травам и горшкам, девка. Это не твоё дело. Его слова ударили меня, как пощёчина, острые и жёсткие, и я почувствовала, как жар приливает к лицу, как слёзы жгут глаза, но я сжала кулаки, не позволяя себе показать слабость. Я хотела возразить, хотела крикнуть, что он не прав, что я тоже могу быть полезной, но его взгляд, полный презрения, заставил меня замолчать. Иван, сидящий неподалёку, услышал эти слова, и я увидела, как его лицо потемнело от гнева. Он вскочил на ноги, его маленькие кулаки сжались, и он шагнул к Рязану, его голос, обычно такой звонкий, стал низким от злости. - Не смей так говорить с Лизой! Она не хуже нас! Она... она моя семья! Если не будешь её учить, я тоже не буду с тобой заниматься! - выкрикнул он, его глаза блестели от слёз, но в них была такая решимость, что даже я удивилась. Рязан лишь хмыкнул, бросив на Ивана короткий взгляд, полный раздражения, но не стал продолжать спор. Он повернулся и ушёл к избе, оставив нас с Иваном на поляне. Я опустилась на колени рядом с мальчиком, обнимая его, чувствуя, как его маленькое тело дрожит от гнева и обиды. Его тёплое дыхание касалось моей шеи, а руки, всё ещё сжатые в кулаки, обхватывали меня так крепко, как будто он боялся, что я исчезну. Гадерика, вернувшись из леса с корзиной, полной трав, заметила наше состояние, но не стала вмешиваться. Её взгляд, как всегда, был тяжёлым, почти непроницаемым, и я поняла, что она не будет спорить с Рязаном, что она считает его слова, возможно, справедливыми, хотя и не произнесёт это вслух. Этот вечер стал для нас переломным, но не только из-за слов Рязана. Позже, когда мы сидели в избе, а огонь в печи потрескивал, отбрасывая тёплые блики на стены, Гадерика, неожиданно для меня, заговорила о том, о чём мы до этого избегали думать. Она сидела на лавке, её руки, испачканные землёй от трав, лежали на коленях, а взгляд был устремлён куда-то в пустоту, как будто она видела перед собой не стены избы, а что-то далёкое, почти нереальное. - Лиза, я долго думала о том, зачем ты здесь, - начала она, её голос был тише, чем обычно, но в нём чувствовалась какая-то странная тяжесть. - Ты появилась у нас не просто так, я уверена в этом. Но ты - смертная, твоя жизнь - лишь миг по сравнению с нашей. Я пыталась узнать больше, спрашивала у домового, но он твердит одно и то же: "Всё будет потом". Я не знаю, что это значит, но чувствую, что твоё присутствие - часть какого-то плана, который нам пока неведом. Её слова, такие неожиданные, заставили меня замереть. Я никогда не думала о своей смертности так остро, как в этот момент. Да, я знала, что моя жизнь короче их, знала, что для них десятилетия - это лишь мгновение, но слышать это от Гадерики, видеть, как её взгляд, обычно такой твёрдый, становится почти печальным, было как удар. Иван, сидящий рядом со мной, опустил голову, его маленькие пальцы сжали край моего сарафана, и я поняла, что он тоже забыл об этом, забыл, что я не такая, как они, что я не останусь с ними навечно. Его лицо, обычно такое светлое, помрачнело, и я почувствовала, как моё сердце сжимается от боли за него. - Иван, не грусти, - прошептала я, наклоняясь к нему и обнимая его, чувствуя, как его слёзы пропитывают ткань моего рукава. - Я всегда буду с тобой, даже если уйду. Может, как душа, может, переродившись в кого-то другого, но я не оставлю тебя. Обещаю. Мои слова, хотя и были сказаны наобум, без уверенности, что я могу их исполнить, кажется, немного успокоили его. Он кивнул, уткнувшись лицом в моё плечо, и я гладила его волосы, чувствуя, как его дыхание становится ровнее, как его маленькое сердце, кажется, находит покой в моих словах. Но внутри я сама не была уверена. Я не знала, что ждёт меня после смерти, не знала, есть ли у меня шанс остаться с ними, но я знала, что должна сделать всё, чтобы защитить их, пока я жива. Слова Рязана, его насмешка, не сломили меня, а, наоборот, зажгли во мне огонь упрямства. Я не собиралась сдаваться, не собиралась мириться с тем, что мне отказали. Если он не хотел учить меня, я решила учиться сама. Каждый день, когда Иван и Рязан тренировались на поляне, я стояла в стороне, делая вид, что занята своими делами - то ли собираю дрова, то ли несу воду, - но на самом деле внимательно следила за каждым их движением. Я запоминала, как Рязан показывает стойку, как учит Ивана держать меч, как объясняет, куда бить, чтобы поразить врага. Я вслушивалась в его команды, стараясь уловить каждый нюанс, каждый совет, который он давал мальчику. А потом, когда день клонился к закату, и все расходились по своим делам, я оставалась одна. Я брала старую палку, тяжёлую и грубую, которая хоть немного напоминала деревянный меч, и втайне, в тени леса, где никто не мог меня увидеть, повторяла всё, что видела. Мои руки, непривычные к такому весу, дрожали от напряжения, мышцы ныли после каждого взмаха, а пот стекал по спине, пропитывая грубую ткань рубахи. Но я не останавливалась. Каждый удар, каждый блок, который я пыталась повторить, был моим протестом против слов Рязана, моим способом доказать, что я не просто смертная, не просто слабая девка, как он сказал. Однажды, после долгих недель таких тайных тренировок, я, как обычно, ушла в лес, подальше от избы, чтобы никто не увидел моих неуклюжих попыток. Осенний ветер, холодный и резкий, трепал мой платок, а опавшие листья хрустели под ногами, когда я, сжимая палку, пыталась повторить сложный выпад, который Рязан показывал Ивану утром. Мои движения были ещё неуверенными, но я чувствовала, как с каждым днём становлюсь точнее, как тело начинает запоминать эти удары. Внезапно тишину разорвал хруст ветки за спиной, и я резко обернулась, сжимая палку так крепко, что костяшки побелели. Передо мной стоял Рязан, его массивная фигура, казалось, занимала всё пространство вокруг, а лицо, как всегда, было непроницаемым. Но в глазах, обычно таких холодных, мелькнуло что-то новое - удивление, смешанное с чем-то, что я могла бы назвать уважением, если бы не знала его лучше. Он скрестил руки на груди, и я почувствовала, как сердце колотится от страха, что он сейчас снова рассмеётся, снова унизит меня. - Так-так, смертная, - начал он, его голос был низким, но в нём не было привычной насмешки. - Я думал, ты давно сдалась, вернулась к своим горшкам. А ты, оказывается, упряма, как волчица. Сколько дней ты тут махаешь этой палкой? Неделю? Две? И не плохо, скажу я. Для девки, которая никогда не держала оружия, ты держишься достойно. Я замерла, не зная, что ответить, чувствуя, как жар приливает к щекам от стыда, что меня застали, но в то же время от гордости, что он заметил мои усилия. Я опустила палку, стараясь не показывать, как сильно устала, как болят руки, и посмотрела на него, стараясь держаться прямо, несмотря на дрожь в коленях. - Я не хочу быть слабой, - сказала я, мой голос прозвучал тише, чем я хотела, но в нём была решимость. - Я хочу защищать тех, кто мне дорог. Если ты не хочешь меня учить, я научусь сама. Рязан долго молчал, его взгляд, тяжёлый и изучающий, не отрывался от меня, как будто он видел меня впервые. Наконец, он кивнул, его губы слегка дрогнули в намёке на улыбку, но не насмешливую, а скорее одобрительную. - Хорошо, Лиза. Ты доказала, что не просто барышня, которая боится сломать ноготь. Я возьму тебя в ученики. Но предупреждаю: я не буду с тобой нянчиться. Если хочешь учиться, будь готова к боли, к синякам, к крови. Это не игра, и я не стану жалеть тебя только потому, что ты девка, - сказал он, и я, чувствуя, как внутри разливается странное тепло, смесь страха и радости, кивнула, понимая, что это будет тяжело, но я была готова. Этот момент, когда Рязан согласился учить меня, стал для меня поворотным, как будто я перешагнула невидимую черту, за которой начиналась новая глава моей жизни в этом мире. Осенний ветер, холодный и резкий, обдувал моё лицо, пока я стояла на поляне, всё ещё сжимая палку в руках, а Рязан, повернувшись, ушёл к избе, бросив через плечо, что завтра с утра начнём. Я знала, что впереди меня ждут испытания, знала, что зима, которая уже дышала холодом с севера, принесёт с собой не только мороз, но и новые встречи, новые опасности. Но я была готова встретить их с клинком в руках, готова учиться, готова сражаться, если придётся. Зима 1231-1232 годов обрушилась на эти земли с беспощадной силой, как будто сама природа решила испытать нас на прочность. Снег, тяжёлый и липкий, покрывал всё вокруг толстым слоем, превращая тропинки в непроходимые сугробы, а мороз, острый, как лезвие ножа, кусал кожу даже через слои овчинного тулупа и шерстяных онучей. Воздух был таким холодным, что каждый вдох обжигал лёгкие, а выдох тут же превращался в облако пара, растворяясь в сером, низком небе. Деревья в лесу, окружавшем избу Гадерики, стояли голые, их ветви, покрытые инеем, скрипели под порывами ветра, как будто жаловались на свою судьбу. Но несмотря на эту суровость, я чувствовала себя живой, сильнее, чем когда-либо. Тренировки с Рязаном, начавшиеся несколько месяцев назад, закаляли не только моё тело, но и дух, и каждый день я ощущала, как становлюсь твёрже, как будто этот холодный мир лепил из меня кого-то нового. Рязан с каждым днём всё больше меня удивлял. Если поначалу его отношение ко мне было холодным, почти презрительным, то теперь, после того как я доказала своё упрямство и решимость, он начал обращаться ко мне по имени, а не просто "смертная". В его голосе, всё ещё грубом и требовательном, иногда проскальзывали нотки уважения, а в редкие моменты, когда я успешно выполняла его задания, его губы кривились в едва заметной улыбке, которая, кажется, стоила ему больших усилий. Мы стали ближе, хотя это было странное, почти военное товарищество, основанное на взаимном признании силы, а не на тёплых чувствах. Я замечала, как он следит за моими движениями во время тренировок, как его взгляд, обычно такой суровый, становится внимательным, изучающим, как будто он пытается понять, на что я действительно способна. И это внимание, хоть и лишённое мягкости, заставляло меня стараться ещё больше, доказывать, что я достойна его времени. Тренировки с Иваном стали для меня особым испытанием, но не из-за тяжести, а из-за того, как удивительно легко нам было работать вместе. Мы сражались бок о бок против Рязана, который играл роль врага, и каждый раз я чувствовала, как будто мы с Иваном знаем друг друга не просто как подопечные или семья, а на каком-то глубинном, почти инстинктивном уровне. Когда он атаковал, я точно знала, где мне нужно встать, чтобы прикрыть его слабую сторону, а когда я делала выпад, он, не глядя, блокировал удар, который мог прийти с другой стороны. Наши движения были синхронными, почти танцевальными, как будто мы читали мысли друг друга, и это поражало не только меня, но и Рязана с Гадерикой. Однажды, после особенно удачного спарринга, когда мы с Иваном, тяжело дыша, но сияя от гордости, опустили деревянные мечи, Рязан, скрестив руки на груди, долго смотрел на нас, его брови были нахмурены, а в глазах читалось недоумение. - Вы двое... как будто одно целое, - пробормотал он, его голос был тише, чем обычно, но в нём чувствовалась какая-то странная смесь удивления и настороженности. - Я видел много воинов, но такое... Это не просто навык. Это что-то большее. Гадерика, стоявшая в стороне и наблюдавшая за нами, тоже молчала, но её взгляд, тяжёлый и задумчивый, скользил между мной и Иваном. Я чувствовала, как внутри меня растёт тепло от этих слов, но в то же время и тревога - что, если эта связь, эта странная синхронность, означает что-то, чего я пока не могу осознать? Иван, заметив моё смятение, просто улыбнулся, его глаза, яркие и чистые, сияли радостью, и он крепко сжал мою руку, как будто хотел сказать, что всё будет хорошо, пока мы вместе. - Лиза, мы с тобой сильнее всех! Даже Рязан так сказал! Давай завтра опять его победим, а? - воскликнул он, его голосок был полон энтузиазма, и я, не сдержав улыбки, потрепала его по светлым волосам, чувствуя, как его радость прогоняет мои тревоги. Тренировки сделали меня не только сильнее, но и изменили внешне. Мои мышцы стали твёрже, руки и ноги обрели новую силу, а фигура, раньше мягкая и неуклюжая, стала более подтянутой, стройной, но при этом крепкой, как у молодой воительницы. Я замечала это, когда снимала грубую рубаху после тренировок и видела в тусклом свете свечи, как мои плечи стали шире, а талия - более чёткой. Даже мои волосы, которые я обычно заплетала в тугую косу, чтобы не мешали, стали длиннее, их тёмные пряди, тяжёлые и густые, теперь доставали почти до пояса, и я иногда ловила себя на мысли, что они, несмотря на суровость этой жизни, выглядят красивее, чем когда-либо. Может, это был воздух, чистый и резкий, или вода из колодца, холодная, как лёд, но я чувствовала, что этот мир, несмотря на свою жестокость, каким-то образом питает меня. Зима принесла с собой новые испытания, и одно из них стало для меня особенно важным. Рязан решил, что мне пора учиться стрельбе из лука, но не просто стоя на месте, а на полном скаку, как это делали воины, готовясь к настоящим битвам. Он расставил мишени в лесу, грубо сколоченные из старых досок и соломы, и приказал мне скакать на коне через заснеженные тропы, целясь в них на ходу. Конь Гадерики, старый, но крепкий жеребец по кличке Буран, был привычен к таким задачам, его тёмная шерсть блестела от инея, а горячее дыхание вырывалось из ноздрей, как пар из котла. Я сидела в седле, чувствуя, как его мощные мышцы напрягаются подо мной, как его копыта гулко бьют по замёрзшей земле, а ветер, холодный и колючий, бьёт в лицо, заставляя глаза слезиться. В руках я сжимала лук, тяжёлый и неудобный для моих всё ещё не до конца привыкших пальцев, а колчан со стрелами бил по спине при каждом скачке. Рязан стоял в стороне, его фигура, закутанная в меховой плащ, казалась почти нереальной на фоне белого леса, и его голос, громкий и требовательный, разносился над поляной: - Целься точнее, Лиза! Не трать стрелы зря! Если промажешь в бою, ты мертва! Давай, ещё раз, и не смей расслабляться! - кричал он, и я, стиснув зубы, старалась изо всех сил, чувствуя, как сердце колотится в груди, как адреналин бурлит в крови, делая каждый момент острым, почти болезненно ярким. Первая мишень показалась из-за деревьев, и я, натянув тетиву, выпустила стрелу, чувствуя, как отдача отзывается болью в плече. Стрела вонзилась в край мишени, не попав в центр, и я скрипнула зубами от досады, но не остановилась. Буран мчался вперёд, его копыта взметали снег, а я, прищурившись, целилась в следующую мишень, стараясь не думать о холоде, о том, как пальцы немеют на морозе. Вторая стрела ушла в молоко, пролетев мимо, и я выругалась про себя, слыша, как Рязан кричит что-то насмешливое, но не стала оглядываться. Я была полна решимости, полна желания доказать, что могу это сделать, что я не хуже тех воинов, о которых он рассказывал. Но лес, как будто почувствовав моё упрямство, решил сыграть со мной злую шутку. Мы скакали через узкую тропу, окружённую высокими елями, их ветви, отягощённые снегом, нависали над нами, как тяжёлые занавеси, когда внезапно раздался громкий треск, как будто что-то огромное рухнуло неподалёку. Буран вздрогнул всем телом, его уши прижались к голове, а глаза, обычно спокойные, расширились от страха. Прежде чем я успела среагировать, он резко встал на дыбы, его передние копыта взметнулись в воздух, а я, не удержавшись, с криком полетела вниз, прямо в сугроб. Удар о землю выбил из меня воздух, боль пронзила спину и плечо, а лук, выскользнув из рук, отлетел в сторону. Буран, не оглядываясь, с диким ржанием умчался в лес, оставив меня одну среди снега и тишины, нарушаемой только моим тяжёлым дыханием. Я медленно поднялась, чувствуя, как холод пробирается под одежду, как снег забивается за воротник, а боль в теле становится всё сильнее. Колчан со стрелами, к счастью, остался при мне, и я, стиснув зубы, подобрала лук, решив идти в сторону избы. Но лес, который я знала как свои пять пальцев, вдруг показался чужим, враждебным. Тропа, по которой я скакала, исчезла, как будто её стёрло невидимой рукой, а деревья, высокие и мрачные, стояли так плотно, что я не могла разглядеть знакомых ориентиров. Снег, падающий крупными хлопьями, скрывал следы, и я, сделав несколько шагов, поняла, что заблудилась. Сердце сжалось от тревоги, но я заставила себя дышать глубже, напоминая себе, что паника - мой злейший враг. Я пошла вперёд, стараясь ориентироваться по солнцу, скрытому за тяжёлыми облаками, но каждый шаг казался бессмысленным, как будто лес сам менял свои очертания, играя со мной в жестокую игру. Внезапно тишину разорвал низкий, угрожающий рык, и я замерла, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом. Из-за деревьев, медленно и уверенно, вышли волки - три крупных зверя, их шерсть, серая с белыми подпалинами, сливалась со снегом, а жёлтые глаза горели голодом и угрозой. Они окружили меня, их клыки блестели в тусклом свете зимнего дня, а рычание, низкое и глубокое, заставляло землю под ногами дрожать. Сжав лук крепче, чувствуя, как пальцы дрожат, но не от холода, а от страха. Я знала, что могу отбиться - у меня были стрелы, и я научилась стрелять достаточно метко, чтобы попасть в цель с близкого расстояния. Я медленно натянула тетиву, целясь в самого крупного волка, который, кажется, был вожаком, и приготовилась к бою, понимая, что это может стать моим последним сражением. Но в тот момент, когда я уже была готова выпустить стрелу, волки внезапно замерли, их уши прижались к головам, а рычание сменилось жалобным скулением. Они, как будто почувствовав что-то, чего я не могла увидеть, отступили, а затем, поджав хвосты, бросились бежать, исчезая в снежной мгле. Я стояла, не опуская лук, чувствуя, как сердце колотится так сильно, что кажется, оно вот-вот вырвется из груди. Что могло напугать волков? Мой разум лихорадочно искал ответы, и самый страшный из них был - медведь. Я слышала от Гадерики рассказы о медведях-людоедах, которые зимой, не впадая в спячку, становились особенно опасными, и мысль о том, что один из них может быть рядом, заставила меня содрогнуться. Но в то же время, почувствовав что-то странное, почти необъяснимое - как будто невидимая сила тянула меня вперёд, как будто что-то или кто-то звал меня, и я, несмотря на страх, решила довериться этому чутью. Я пошла, пробираясь через сугробы, чувствуя, как снег хрустит под ногами, а холод пробирает до костей, но это чувство, это странное притяжение не отпускало меня. Наконец, после долгого пути, я вышла на небольшую поляну, окружённую высокими елями, их ветви, отягощённые снегом, создавали почти сказочный купол над этим местом. В центре поляны стоял мужчина, его фигура, высокая и мощная, выделялась на фоне белого снега, как тёмный силуэт на светлом холсте. Ему было на вид лет 45, но в его осанке, в его широких плечах и крепких руках чувствовалась сила воина, закалённого годами сражений. Его лицо, холодное и суровое, было обрамлено короткой белой бородой, а глаза, серые, как зимнее небо перед бураном, смотрели на меня с такой проницательностью, что я невольно поёжилась. Он был одет в военную одежду, но зимнюю - тяжёлый меховой плащ, подбитый волчьей шкурой, лежал на его плечах, а на поясе висел меч, рукоять которого была изношена от частого использования. Его присутствие было почти осязаемым, как будто воздух вокруг него стал гуще, холоднее, и я почувствовала, как моё чутьё кричит об опасности, но в то же время что-то внутри меня толкало подойти ближе. Я сделала шаг вперёд, сжимая лук, готовая в любой момент защищаться, и заговорила, стараясь, чтобы мой голос не дрожал, хотя внутри всё сжималось от страха. - Кто ты? Что ты здесь делаешь? - спросила, глядя ему прямо в глаза, хотя это требовало от меня всех сил. Он слегка наклонил голову, его губы дрогнули в едва заметной улыбке, но в этой улыбке не было тепла, только холодная, почти ледяная ирония. Его голос, низкий и глубокий, как гул далёкого грома, разнёсся над поляной, заставив меня вздрогнуть. - А ты смелая, девка. Не многие решаются заговорить со мной первыми. Я - Мороз, тот, кто правит этой зимой, тот, кто замораживает реки и сковывает землю. А ты... ты Елизавета, не так ли? Я замерла, чувствуя, как кровь стынет в жилах. Он знал моё имя. Откуда? Мой разум лихорадочно искал объяснения, но его слова, такие спокойные, такие уверенные, выбивали почву из-под ног. Я невольно вспомнила бабушкины сказки, которые слышала в детстве, о суровом воине, который приносит зиму, и, не подумав, ляпнула: - Генерал Мороз? Его глаза блеснули, и на этот раз его улыбка стала шире, почти довольной. Он кивнул, как будто это прозвище ему понравилось, и ответил: - Генерал Мороз... Хорошее имя. Пусть будет так. Мне по душе, как ты это сказала. Я стояла, не зная, что делать дальше, чувствуя, как страх смешивается с любопытством. Он знал моё имя, знал, кто я, и это пугало меня больше, чем его суровый облик. Я решилась спросить, стараясь не показывать, как сильно я напугана. - Откуда ты знаешь, кто я? И... почему ты здесь? Это ты напугал волков? - спросила я, чувствуя, как голос дрожит, но стараясь держаться прямо. Он рассмеялся, звук его смеха был холодным, как треск льда, но в нём не было злобы, только странная, почти отеческая насмешка. Он сделал шаг ко мне, и я невольно напряглась, но не отступила, чувствуя, что он не намерен мне вредить. - Я знаю о тебе всё, Елизавета. Знаю, откуда ты пришла, из какого времени, знаю о твоей семье, о том, что ты скрываешь от всех, даже от Гадерики и мальчишки. Ты - из будущего, и твоя жизнь здесь - не случайность. Но не бойся, - добавил он, заметив, как я побледнела, как мои руки задрожали. - Эта тайна останется между нами. Я не выдам тебя. Его слова, такие неожиданные, такие пугающие, заставили меня отступить на шаг, но в то же время я почувствовала странное облегчение. Кто-то знал правду, кто-то, кто не осуждал меня за это. Я, не сдержавшись, спросила, чувствуя, как надежда смешивается с отчаянием: - Если ты знаешь, кто я, то знаешь, зачем я здесь? Почему я попала в это время? Скажи мне, пожалуйста, я должна понять. Генерал Мороз покачал головой, его взгляд стал серьёзнее, но в нём не было жестокости, только какая-то странная печаль, как будто он видел перед собой не только меня, но и что-то большее. - Я знаю, зачем ты здесь, но не скажу. Ты сама узнаешь об этом, когда придёт время. Моя задача - не раскрывать тайны, а направить тебя на нужный путь. И я сделаю это. Ты должна продолжать идти вперёд, учиться, сражаться, защищать тех, кто тебе дорог. Это твоя сила, твоя цель, даже если ты пока её не видишь, - ответил он, и его слова, такие тяжёлые, заставили меня замолчать, чувствуя, как они оседают в голове, как будто становясь частью меня. Мы продолжали говорить, и я, к своему удивлению, почувствовала, что мне нравится общаться с ним. В его манере говорить, в его суровой, но честной прямоте было что-то, что напоминало мне моего деда по отцовской линии, полковника, который всегда был строг, но справедлив. Его холодные серые глаза, его твёрдый голос, даже его редкие улыбки - всё это вызывало во мне тёплые воспоминания, несмотря на ледяную ауру, окружавшую его. И, кажется, я нравилась ему. В его взгляде, когда он смотрел на меня, было что-то почти доброе, почти защитное, как будто он видел во мне не просто чужака, а кого-то, кто ему дорог. Ещё более странным было то, что я перестала чувствовать холод. Снег, который раньше пробирал до костей, ветер, который резал лицо, как нож, - всё это исчезло, его присутствие создавало вокруг меня невидимый барьер, защищающий от зимы. Я стояла на этой поляне, окружённая снегом, но чувствовала себя так, будто нахожусь в тёплой комнате, и это пугало меня не меньше, чем его слова. - Почему я не чувствую холода? Это твоя сила? - спросила я, чувствуя, как любопытство пересиливает страх, и посмотрела на него, стараясь понять, что происходит. Он снова улыбнулся, его улыбка была холодной, но в ней чувствовалась странная теплота, он явно был доволен моим вопросом. - Это не только моя сила. Это твоя. Ты сильнее, чем думаешь, и зима, моя зима, принимает тебя. Ты - часть этого мира, даже если сама этого пока не видишь, - ответил он, и его слова, такие загадочные, заставили меня замереть, чувствуя, как внутри что-то меняется, как будто я начинаю понимать что-то важное, но пока не могу это уловить. Внезапно тишину разорвал далёкий крик, и я узнала голос Гадерики, полный тревоги. "Лиза! Где ты?!" - её слова эхом разнеслись по лесу, и через мгновение на поляну, тяжело дыша, выбежали Гадерика и Рязан. Их лица, обычно такие твёрдые, были искажены страхом, а глаза, расширенные от ужаса, смотрели не на меня, а на фигуру за моей спиной. Я обернулась, чтобы увидеть, как Генерал Мороз, стоящий позади, усмехается, его улыбка была холодной, но не злой. Он шагнул ко мне, его рука, тяжёлая и холодная, но странно тёплая, коснулась моих волос, проведя по ним почти ласково, и я замерла, не понимая, что происходит. - Мы ещё встретимся, внучка, - сказал он, его голос был тихим, но полным странной нежности, и прежде чем я успела осознать, что он сказал, его фигура начала растворяться, как утренний туман под солнцем, оставив после себя только лёгкий порыв ледяного ветра. Я стояла, ошеломлённая, чувствуя, как слово "внучка" эхом звучит в моей голове, когда Гадерика, не теряя времени, бросилась ко мне, сжимая меня в своих медвежьих объятиях так крепко, что я едва могла дышать. Её руки, обычно такие твёрдые, дрожали, как будто она боялась, что я могу исчезнуть прямо у неё на глазах. Рязан, стоящий рядом, смотрел на меня с чистым, неподдельным шоком, его лицо, всегда такое непроницаемое, было бледным, как снег вокруг. Он заговорил, его голос был хриплым, почти срывающимся: - Как такое возможно, Лиза? Как ты... как ты выжила после его прикосновения? Я посмотрела на него с недоумением, не понимая, о чём он говорит, и пробормотала: - Что ты имеешь в виду? Какое прикосновение? Гадерика, отпустив меня из своих объятий, посмотрела на меня серьёзно, её глаза, обычно такие твёрдые, были полны тревоги и чего-то, что я могла бы назвать страхом, если бы не знала её лучше. - Прикосновение Мороза смертельно, Лиза. Даже для нежити, даже для слабых воплощений. Его холод убивает всё живое, замораживает сердце, останавливает кровь. А ты... ты стоишь здесь, как ни в чём не бывало, - сказала она, и её слова, такие тяжёлые, такие пугающие, заставили меня замолчать. Я не знала, что ответить, не знала, почему его прикосновение не причинило мне вреда, почему я не чувствовала холода, почему он назвал меня внучкой. Мы все молчали, возвращаясь к избе, где нас ждал взволнованный Иван. Его маленькое лицо было бледным, а глаза, полные слёз, расширились, когда он увидел меня. Он бросился ко мне, обнимая так крепко, как только мог, и начал рассказывать, как Буран вернулся без меня, как он боялся, что я пропала навсегда. - Лиза, я думал, тебя леший забрал! Или волки! Не уходи больше одна, ладно? Я с тобой пойду, я тебя защищу! - тараторил он, его голосок дрожал, а маленькие руки сжимали мой рукав, как будто он боялся меня отпустить. Я обняла его в ответ, чувствуя, как тепло его тела прогоняет остатки страха, и прошептала, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно, хотя внутри всё ещё было неспокойно: - Я никуда не уйду, Ваня. Мы всегда будем вместе. Обещаю. Мы сидели у очага, чувствуя тепло огня, но внутри меня всё ещё был холод, не физический, а тот, что оставил после себя Генерал Мороз. Гадерика, Рязан и даже Иван смотрели на меня по-другому, как будто впервые увидели, кто я такая. И в этот момент мы все поняли, что я не просто смертная, не просто девушка. Во мне было что-то, чего мы пока не могли понять, но что связывало меня с этой землёй, с этими существами, с этой зимой сильнее, чем мы могли себе представить. Этот мир, такой суровый, такой странный, становился моим, и я, несмотря на всё, чувствовала, что моё место - здесь, на этой лесной опушке, рядом с Иваном, с Гадерикой, с этой землёй.