По семь пятниц на неделе, снова мы в одной постели

Три дня. Ровена не считала. Просто так вышло, что она знала — три дня, и ни слова. Ни появления, ни даже того характерного ощущения, которое бывает, когда рядом находится нечто очень древнее и очень мощное. Просто — тишина. Это её не беспокоило. Она повторила это себе ещё раз, намеренно, пока смотрела в окно с чашкой остывшего чая в руках. Не беспокоило. Они не договаривались ни о чём. Не давали обещаний, не строили планов, не произносили слов, которые что-либо обязывали бы. Он приходил. Уходил. Она открывала дверь. Закрывала. Между этими двумя действиями происходило то, что происходило — пили, говорили, иногда молчали, иногда заканчивали ночь так, как заканчивали, и это тоже было следствием алкоголя и ничем больше. Просто приятели. Это была совершенно точная формулировка, и Ровена намеревалась её придерживаться.

***

На четвёртый день раздражение стало очевидным. Не то чтобы она в этом призналась — даже себе, даже в те короткие утренние минуты, когда человек бывает честен поневоле. Просто всё остальное раздражало сильнее обычного. Зелье, которое не хотело завариваться как нужно. Книга, которую она читала уже второй час и не продвинулась дальше одной страницы. Соседи снизу с их нескончаемым ремонтом. И тишина. Тишина, которая раньше была совершенно нормальным состоянием вещей и которая теперь почему-то давила. Она поймала себя на том, что думает о нём в самые неподходящие моменты. Не думает — вспоминает. Как он сидит, немного откинувшись, со стаканом в руке и с тем видом, будто весь мир вокруг является незначительным фоном для его собственных мыслей. Как слушает — по-настоящему слушает, не делая вид, а именно слушает, иногда хмыкает, иногда вставляет что-то такое точное и безжалостное, что она против воли смеётся. Как молчит — это тоже было что-то отдельное, его молчание никогда не было пустым, в нём всегда чувствовалась плотность, присутствие. Ровена была достаточно умной женщиной, чтобы понимать, что именно это означает. И достаточно благоразумной, чтобы не заканчивать эту мысль.

***

На пятый день он пришёл. Звонка в дверь не было — просто стук, короткий и уверенный, как будто он не допускал даже теоретической возможности, что ему не откроют. Ровена как раз вышла из душа — халат наспех завязан, волосы ещё влажные, никаких планов на ближайшие несколько часов кроме дивана и книги, которую она снова не собиралась читать. Она открыла дверь. Люцифер стоял на пороге с бутылкой в руке. Своей — она это поняла сразу, потому что марка была не та, что у неё в шкафу. Смотрел на неё с тем выражением абсолютного спокойствия, которое означало ровно ноль эмоций на поверхности и неизвестно что под ней. Ровена смотрела на него секунду. Потом просто отступила в сторону и пропустила его внутрь, не говоря ни слова. Он вошёл так, как входил всегда — без колебаний, как входят в место, которое считают в какой-то мере своим. Она закрыла дверь и прошла в гостиную, где опустилась в кресло и вытянула ноги с той намеренной вальяжностью, которую использовала когда хотела дать понять, что её совершенно не касается, пришёл кто-то или нет. Люцифер нашёл стаканы сам. Она слышала, как он открывает шкаф — правильный шкаф, с первого раза, — как разливает, как идёт обратно. Протянул ей стакан, не спрашивая. Она взяла. Отпила. Виски был хорош — лучше её, хотя признавать это вслух она не собиралась. Он сел напротив. Молчание было не неприятным. Это само по себе было достаточно красноречиво, но Ровена предпочла этого не заметить. Она чувствовала его взгляд раньше, чем успела поднять глаза. Он смотрел — не с той изучающей холодностью, с которой смотрел на всё остальное, а как-то иначе. Задержался на небрежно завязанном поясе халата, на влажных локонах, рассыпавшихся по плечу, на распаренном от водных процедур лице, и что-то в линии его челюсти на секунду стало чуть жёстче. Ровена сделала вид, что не заметила. — Мог бы и поесть принести, — сказала она. — А не только спаивать меня. — В следующий раз, — отозвался он. — Ты часто говоришь в следующий раз, — заметила она, — и каждый раз это звучит как обещание, которое ты не собираешься выполнять. — Я всегда прихожу. — После пяти дней молчания. — Я занят. — Конечно, — она потянула виски. — У Дьявола дела. Вечная история. Он чуть наклонил голову — жест, который у него означал нечто среднее между интересом и предупреждением. — Ты скучала? — Я раздражалась, — поправила она с точностью, которой гордилась. — Это разные вещи. Ты как блудный муж — то приходишь, то уходишь, и при этом ожидаешь, что дверь будет открыта. — Дверь была открыта. — Это не комплимент тебе, это моя забывчивость. Он почти улыбнулся. Почти. Они говорили ещё — о чём-то и ни о чём, как умели только они, перескакивая с темы на тему с той лёгкостью, которая бывает между людьми, не боящимися показаться глупыми друг перед другом. Ровена слушала его и думала — вот, снова, — что именно это она и имела в виду, когда не заканчивала ту мысль несколько дней назад. Это присутствие. Эта плотность. То, что с ним в комнате воздух был как будто другим. Она не хотела в это углубляться. Она уже углублялась.

***

Сломалось всё быстро и почти незаметно — как всегда ломается то, что держится на слишком тонком равновесии. Она сказала что-то — она уже не была уверена, что именно, что-то про одиночество, про то, что некоторые существа созданы для него и давно должны были бы к нему привыкнуть. Имела в виду себя, если честно. Говорила про себя. Но он услышал иначе. Или решил услышать иначе. — Ты сентиментальна, — произнёс он тоном, который она знала. Холодным, отстранённым, тем, которым он разговаривал с людьми, когда хотел напомнить им, чем они являются и чем являлся он. — Это недостаток, Ровена. Всегда был. Она посмотрела на него. — Люди, которые привязываются, — продолжал он с той же ровной холодностью, — в конечном счёте всегда остаются ни с чем. Это не жестокость, это просто порядок вещей. Ты достаточно стара, чтобы это понимать. Секунда тишины. Ровена поставила стакан на стол — аккуратно, без стука, что было хуже любого резкого движения. — Вон, — сказала она тихо, без привычной агонии и ярости. — Ровена — он пытался одернуть ее, успокоить, но это был глупый шаг, который не смог бы ничего изменить ни сейчас, ни потом. — Я сказала вон. Голос был ровным. Это тоже было хуже. Когда она кричала — это был просто огонь, быстрый и предсказуемый. Сейчас в голосе было что-то другое, что-то, что не требовало повышения тона, потому что говорило само за себя. Люцифер встал. Он не возражал. Не объяснялся. Просто поднялся, и что-то в том, как он это сделал — слишком быстро, слишком чётко, как существо, которое уходит потому что само того хочет, а не потому что его попросили — было достаточно красноречивым. Дверь закрылась за ним без хлопка.

***

Ровена сидела в кресле ещё долго. За окном было тихо. Потом — не тихо. Она услышала ветер раньше, чем увидела — сначала тихий, потом нарастающий, потом такой, что стёкла начали дрожать. Она встала и подошла к окну. Июль смотрел на неё в ответ белой круговертью снега. Ровена стояла и смотрела на метель, которой не должно было быть, и думала о том, что только что услышала. Не о словах — слова она умела отделять от того, что за ними стоит. Она думала о том, как быстро он встал. Как не возразил. Как что-то в его лице за секунду до ухода было совсем не тем холодом, каким должно было быть. За окном выло. — Ну и дела, — тихо сказала она. В третий раз за эту историю. И каждый раз — с новой интонацией.