По семь пятниц на неделе, снова мы в одной постели

Первое, что она почувствовала — это головная боль. Тупая, методичная, она пульсировала где-то за глазами, отдавалась в висках и упрямо не желала уходить, даже когда Ровена поморщилась и крепче зажмурилась. Второе — запах. Дорогой виски, который она так и не научилась пить без последствий, и что-то ещё. Что-то чужое. Она открыла глаза. Потолок был её. Простыни тоже. А вот всё остальное вызывало вопросы. Ровена медленно повернула голову. Люцифер спал. Вернее — лежал с закрытыми глазами, что для архангела, пожалуй, было максимально близко к понятию сна. Одна рука закинута за голову, черты лица расслаблены, и в этом молчаливом, неподвижном состоянии он выглядел почти... обычно. Почти как человек. Если не знать, разумеется, кто именно занимает сейчас половину её кровати с видом полноправного хозяина. Ровена уставилась в потолок. — Ну и дела, — тихо произнесла она сама себе. Это было единственное, что пришло на ум. За несколько столетий жизни она повидала многое — войны, чуму, Охоту, братьев Винчестеров, в конце концов. Но вот это конкретное утро определённо занимало особое место в её личной коллекции странностей. Она осторожно села, придерживая простыню, и тут же пожалела об этом движении. Голова отозвалась новой волной боли. Ровена прикрыла глаза и терпеливо переждала. Хорошо. Думаем. Как шотландская ведьма оказывается в одной постели с Дьяволом? Ответ начал проявляться медленно, как фотография в проявочном растворе. Сначала отдельные детали, потом — куски, потом — вся картина целиком, от которой становилось одновременно и яснее, и хуже.

***

Вчера она была в скверном расположении духа. Причина была до смешного мелкой — один самонадеянный некромант из Праги посмел назвать её региональной ведьмой. Региональной. Ровена МакЛауд. Она, которая в своё время заставила трепетать людей и демонов задолго до того, как этот некромант вообще появился на свет. Она пила в одиночестве, в баре, который выбрала именно потому, что там не было никого из знакомых. И почти преуспела в этом плане. Почти. — Ты выглядишь так, будто только что убила кого-то и расстроилась, что это не помогло. Она даже не удивилась голосу. Просто подняла взгляд от бокала. Люцифер занял соседний стул с тем характерным видом, с которым занимал всё — как будто это место всегда ему и принадлежало, а остальные просто временно пользовались. — Уходи, — сказала она. — Дай подумаю, — ответил он. — Нет. Бармен поставил перед ним стакан. Люцифер посмотрел на него с лёгким презрением и щелчком пальцев заменил содержимое на что-то значительно более серьёзное. Ровена наблюдала за этим молча. — Что тебе нужно? — спросила она наконец. — Ничего, — он пожал плечами. — Просто скучно. — Дьяволу скучно, — повторила она с интонацией, которую приберегала для особенно выдающихся случаев человеческой глупости. — Дьяволу одиноко, — поправил он, и в голосе его не было ни капли самопожаления — только та безразличная констатация факта, которая почему-то звучала правдивее любой жалобы. — Но ты права, скучно тоже. Ровена посмотрела на него внимательнее. Он не улыбался своей обычной улыбкой — той, что означала игру и превосходство. Он просто сидел. Пил. Смотрел на своё отражение в тёмном стекле за барной стойкой. — Региональная ведьма, — произнесла она вдруг, возвращаясь к источнику своего раздражения. Люцифер повернул голову. — Кто? — Я, по мнению одного пражского идиота. Секунда тишины. Потом он хмыкнул — коротко, почти неслышно. — Региональная, — повторил он с таким выражением, будто само слово было анекдотом. — Ты. — Именно. — Он ещё жив? — К сожалению. — Хочешь, чтобы он не был? Ровена подумала секунду. — Пожалуй, нет. Слишком мелко. — Разумно, — согласился Люцифер и долил ей в бокал. Она не отказалась.

***

Дальше воспоминания шли охотнее, будто первый глоток смазал заржавевший механизм памяти. Они пили. Говорили — сначала колко, привычно прощупывая границы, потом громче и свободнее, как умеют говорить только люди, которым нечего друг другу доказывать. Она рассказала про Прагу. Он — про что-то, отчего она смеялась так, что привлекла внимание половины бара. Они оба на это внимание не обратили никакого. В какой-то момент они оказались на улице. Кино было его идеей. Вернее, это нельзя было назвать идеей в полном смысле слова — скорее импульсом, рождённым из второй бутылки и какого-то рекламного щита, мимо которого они проходили. На щите была изображена пара — он смотрит на неё, она смотрит куда-то вдаль, оба в золотом закатном свете и с таким видом, будто весь мир существует исключительно как фон для их чувств. — Что это? — спросил Люцифер с интонацией энтомолога, обнаружившего новый вид насекомого. Ровена прищурилась на название. — Мелодрама. Судя по всему, душераздирающая. — Хочу посмотреть. Она посмотрела на него. Он смотрел на щит с совершенно серьёзным лицом. — Зачем? — спросила она. — Любопытство, — он пожал плечами. — Я существую вечность. Мелодрамы в кино — относительно новое изобретение. — Люцифер, — сказала она терпеливо, — это будет ужасно. — Вероятно. — Там будут плакать. — Интересно. — Там будет скрипичная музыка в самые неподходящие моменты. — Ещё интереснее. Ровена посмотрела на него ещё секунду, потом на рекламный щит, потом снова на него. — Ты платишь за билеты, — сказала она.

***

Зал был почти полон. Преимущественно парочки — все они держались за руки или склонялись друг к другу с тем видом предвкушения, который бывает у людей, заранее готовых плакать и считающих это хорошим вечером. Люцифер и Ровена сидели в самом центре с попкорном, который она взяла исключительно из принципа, и с видом двух существ, которые оказались здесь в результате какого-то вселенского недоразумения. Первые десять минут они молчали. На экране главный герой смотрел на главную героиню через всю вечеринку. Музыка нарастала. Героиня поправляла волосы. — Он собирается подойти, — прошептала Ровена. — Очевидно, — отозвался Люцифер. — Они встретились взглядами уже трижды. По законам жанра у него есть максимум две минуты. — Минута, — поправила она. Герой подошёл через пятьдесят секунд. Ровена с удовлетворением хрустнула попкорном. Дальше было хуже. Вернее, с точки зрения фильма — лучше. Герои ссорились, мирились, снова ссорились по причине, которая при ближайшем рассмотрении рассыпалась в труху. Героиня плакала красиво и симметрично. Герой смотрел в окно с таким страданием, будто решал судьбы мира, а не разбирался с собственной неспособностью позвонить. — Он мог просто объяснить, — тихо сказала Ровена на сорок третьей минуте. — Он мог это сделать двадцать минут назад, — согласился Люцифер. — Или пятнадцать. Или десять. Авторы намеренно лишили его базовых коммуникативных навыков, чтобы растянуть хронометраж. — Злодейство почище любого демона. — Я оскорблён таким сравнением, — произнёс он серьёзно. Ровена прикусила щеку изнутри, чтобы не засмеяться вслух, потому что в зале уже кто-то тихо всхлипывал. К финалу они тихо переговаривались почти непрерывно — негромко, на ухо друг другу, с той безжалостной точностью, которая рождается из сочетания ума, цинизма и достаточного количества выпитого ранее. Люцифер препарировал драматургию с академической холодностью. Ровена добавляла детали с высоты нескольких столетий наблюдений за людьми и их способностью самозабвенно страдать по совершенно необязательным поводам. В финальной сцене — разумеется, под проливным дождём, разумеется, в аэропорту — героиня разворачивалась и бежала навстречу герою, а скрипки достигали такой интенсивности, что у Ровены слегка зазвенело в ухе. В зале зааплодировали. Они не аплодировали. — Аэропорт, — сказал Люцифер с чувством. — Всегда аэропорт, — подтвердила Ровена. — Почему аэропорт? — Понятия не имею. Традиция. — Глупая традиция. — Согласна. Они выходили последними, пока растроганные зрители утирали глаза и негромко переговаривались. Люцифер придержал дверь — автоматически, не думая, и Ровена прошла, не поблагодарив, тоже автоматически. Оба сделали вид, что этого не было. На улице было прохладно. Ровена остановилась, запахнула пальто и посмотрела на него. — Больше никогда, — сказала она. — Согласен, — ответил он незамедлительно. — Это было чудовищно. — Это было плохо написано, плохо сыграно и оскорбительно предсказуемо. — И всё же ты смотрел не отрываясь. — Я изучал феномен, — возразил он с достоинством. — Конечно, — сказала Ровена. Они помолчали секунду. — Мне нужен ещё один стакан, — сообщила она. — Разумно, — согласился Люцифер. И они пошли обратно — туда, где были огни и выпивка, и полное отсутствие скрипок.

***

Дальше память предъявила то, что Ровена и без того уже знала — её собственную прихожую, необходимость объяснять Дьяволу, где у неё шкаф с выпивкой, что само по себе было абсурдом библейского масштаба. А потом — дальнейшее. То, о чём память сообщила с исчерпывающей ясностью и полным отсутствием сочувствия. Ровена снова уставилась в потолок. — Ну и дела, — повторила она, уже с несколько иной интонацией.

***

Люцифер открыл глаза. Не постепенно, как просыпаются люди — сразу и полностью, будто просто переключил что-то внутри. Уставился в потолок, потом скосил взгляд на неё. Ровена смотрела на него с выражением человека, который давно перестал удивляться, но ещё не решил, как именно к этому относиться. — Доброе утро, — сказал он. — Это ещё под вопросом, — ответила она. Пауза. За окном было серое, сонное утро. Где-то на улице прошла машина. — Голова болит? — спросил он. — Это риторический вопрос? — Нет. — Тогда — да. Он мог бы убрать боль. Они оба это знали. Он не предложил. Она не попросила. Такой был порядок вещей. Люцифер сел, потянулся за рубашкой, брошенной на спинку стула с той небрежностью, которая бывает только у людей, абсолютно уверенных в себе в любых обстоятельствах. — Ты уходишь, — сказала Ровена. Не вопрос. — Дела, — отозвался он коротко. — У Дьявола дела. — Постоянно, — он застегнул пуговицы, не глядя на неё, и добавил тоном абсолютно ровным: — Виски у тебя хороший. Ровена наблюдала за ним с дивана — прямая спина, рыжие волосы слегка растрёпаны, взгляд насмешливый и непроницаемый одновременно, как умеет только она. — В следующий раз принесёшь свой, — сказала она. Что-то в его лице дрогнуло — почти незаметно. Не улыбка, но что-то около того. — Посмотрим, — сказал он и ушел. Ровена сидела ещё несколько минут в тишине, потом встала, накинула халат и пошла на кухню ставить чайник. Горячий кофе ей сейчас точно не помешал бы. В следующий раз Она и сама не заметила, как это сказала.