Астрея Гринграсс и Тени Молчания

В декабре ввели новую обязаловку от профессоров Кэрроу. Теперь, помимо прочего, от каждого факультета требовали еженедельные «отчеты о лояльности и вовлеченности учеников в жизнь школы». Читай — списки тех, кто не вызывает подозрений. Писали их старосты — Драко как всегда отстраненно, а вот энтузиазм Паркинсон уже раздражал. Как-то вечером Астория и Дафна тихо обсуждали что-то в своем углу у камина, перешептываясь и изредка поглядывая на дверь. Пэнси Паркинсон деловито обходила комнату с папкой пергаментов в руках. Я сидела в своем кресле, пытаясь читать, но буквы расплывались перед глазами. Мысли крутились вокруг одной проблемы: у Тоби должны были скоро подойти сроки новой поставки ингредиентов, и я сверяла остатки, боясь что-то упустить. К тому же травмы становились все тяжелее, уже случилась пара переломов пальцев, и мне пора было браться еще и за костерост, не самое простое по составу зелье. Неподалеку сидел Тео за маленьким столиком, который обычно стоял незаметно в углу. Перед ним — чернильница и несколько листов. Пэнси, порхнув мимо, шлепнула перед ним еще один пергамент. «Нотт, подпиши отчет», — бросила она на ходу, даже не глядя на него. В ее голосе звучала не просьба, а констатация факта — он должен это сделать, потому что он есть. И Нотт сделал, даже не бросив взгляд на заголовок или на столбик имен. Его лицо, освещенное неровным светом пламени, было абсолютно пустым. Он взял перо, обмакнул, аккуратно стряхнул каплю, поставил свою подпись. Подписав, он отодвинул лист к краю стола и снова уставился в пространство перед собой. Все заняло секунд пятнадцать. В этом не было ни грамма сопротивления, ни капли любопытства. Ничего. Мне хотелось плакать, но я не могла. Это было даже хуже открытой жестокости Крэбба и Гойла, потому что их злость и тупое рвение были хоть чем-то. А в Нотте как будто уже не оставалось ничего. Он стал механизмом, который выполнял команду, не задавая вопросов «зачем» и «для кого». Я отвернулась, стараясь отогнать от себя этот образ, но он въелся в сознание. В гостиной было тепло, огонь потрескивал, Астория тихо засмеялась в ответ на какие-то слова Дафны — живой, хрупкий звук. А в углу сидел призрак в мантии, который когда-то был человеком. И я боялась, что, если не остановить то, что творится в этих стенах, скоро мы все будем лишь смотреть на такие же пустые лица в зеркале, ставя подписи под чем угодно, лишь бы нас оставили в покое. Уроки Слизнорта проходили очень нервно. Профессор, все больше напоминавший загнанного зверька, давал нам все более сложные рецепты, будто торопился вложить в нас хоть что-то полезное, пока еще было можно. В тот день мы варили едкое противоядие. Как всегда за одним столом работали я, Блейз, Драко и Тео. Драко казался рассеянным, его мысли витали где-то далеко. Когда котел Нотта, скорее всего перегревшийся от неправильного огня, вздрогнул и опрокинулся, это произошло почти беззвучно. Зеленое, дымящееся варево хлынуло через край, заливая стол. Забини, сидевший рядом, оттащил меня в сторону. Я отпрянула, ударившись о соседнюю тумбу. Драко отреагировал на секунду позже, и раскаленная жижа обожгла ему ногу от колена и выше, прожгла тонкую ткань школьных штанов и, шипя, разъедала кожу. Он зашипел сквозь зубы, схватившись за бедро, но не закричал, его лицо побелело от боли. И снова ничего не сказал, не попросил помощи, оставшись молча сидеть на месте и судорожно дышать сквозь сжатые зубы. Я не знаю, почему он так терпел и почему отмахнулся, будто все в порядке. Все не было в порядке. Урок после этого как-то дополз до конца. Слизнорт, бормоча что-то о «технике безопасности», раздал задания. Все засуетились, собирая вещи. Драко сидел на своем стуле и смотрел в пол, казалось, он даже не собирается вставать. Я помахала рукой Блейзу, который смотрел на меня с вопросом. «Иди без меня, — шепнула я. — Встретимся в гостиной». Он кивнул, бросив на Драко неодобрительный взгляд, и ушел. Я должна была встретиться с кузинами, но решила, что они подождут. Когда в классе остались только мы да призрачный запах гари и химикатов, я подошла к нему. «Драко, тебе надо быть осторожнее. Который раз уже травма! Болит?» Он поморщился, но не ответил. Просто откинул полу испорченной мантии. Штанина у колена была оплавлена, а на коже расплылось довольно серьезное багровое, мокнущее пятно ожога. Я покачала головой, полезла в глубокий карман мантии и достала маленький пузырек с густой мазью. «Сиди смирно», — сказала я, собираясь нанести ее. Но его рука перехватила мою. Он забрал пузырек: «Я сам». Он открыл его, набрал мази на пальцы и начал небрежно, но тщательно втирать в обожженную кожу, стиснув зубы от боли. Потом осмотрел пузырек. «Интересно, — произнес он задумчиво. — Сейчас все, кто с зельями, кто с мазями… Откуда вы это берете?» Я ничего не сказала, просто смотрела на него. «Впрочем, не говори. Я меньше знаю — меньше смогу рассказать, кому не следует». «Ты не расскажешь!» — вырвалось у меня. «Расскажу. Все рассказывают, если постараться», — повторил он, и его голос стал плоским, как будто он зачитывал инструкцию. — «Ты знаешь, как люди себя ведут, если их долго пытать «Круциатусом»? Они кричат. Сначала очень громко, потом они умоляют остановиться, рыдают, и слюни у них текут, и не только слюни, и они не могут контролировать ничего. А потом… если пытать достаточно долго… они уже не могут кричать, только хрипят и стонут. И… рассказывают. Все, что знают, и что не знают тоже. Лишь бы это прекратилось на секунду». Драко отвернулся от меня и посмотрел в стену. «Хочешь знать, что такое быть под «Круциатусом»? — его голос сорвался на шепот. — Спроси Нотта. Спроси, как его отец воспитывал, каково это — жить так с детства». Он ненадолго замолчал, глядя куда-то сквозь меня. «Они рассказывают все…или сходят с ума, как родители Невилла, если перестараться, — продолжил он тем же безжизненным тоном. — Или умирают, как Скримджер. Я видел и делал это. Страшно, Гринграсс?». В этот момент скрипнула дверь. На пороге стояли мертвенно-бледные Дафна и Астория, они слышали все. Я даже не поняла, к кому из нас — ко мне или к ним, застывшим в ужасе, — он обращался с последним вопросом. Дафна первой опомнилась. Она втолкнула слегка затормозившую Асторию внутрь и резко захлопнула дверь, тут же швырнув на нее заклинание: «Оглохни!» Я вернулась к разговору, глядя прямо на Драко. «Страшно? Нет, — сказала я, и сама удивилась ровности своего голоса. — Я устала бояться». Он на секунду замер, будто обдумывая мои слова. Потом опустил плечи, и из его груди вырвался тихий, сдавленный звук, похожий на смешок, но лишенный всякой радости. «Везет… Я жить устал». И он так и остался сидеть, сгорбленный. И тут Астория, которую Дафна до сих пор держала за локоть, вдруг скинула руку сестры, стремительно пересекла комнату и, не говоря ни слова, обняла Драко, прижав его голову к себе. Мне показалось, что на его глазах блеснули слезы, но Астория тут же прикрыла его голову ладонью, и уже нельзя было разобрать. Тишину разорвал резкий удар в дверь, а затем она с грохотом распахнулась. На пороге стояла разгневанная Алекто Кэрроу. «Был же указ не собираться больше трех человек! Что вы тут делаете?» Драко резко, почти грубо, освободился из объятия Астории и встал, слегка пошатнувшись на больной ноге. Он заслонил сестру собой и холодно, с той старой, малфойовской высокомерной интонацией, которую, казалось, уже утратил, спросил: «И для меня этот указ?» — Он захромал к Кэрроу, вытянул перед ней руку, где под рукавом была Темная метка. — «Или я все же могу общаться со своими?» Тут в дверном проеме, запыхавшись, возник Слизнорт. Он нервно поправил жилет и залепетал, обращаясь к Драко, но глядя куда-то мимо Кэрроу: «Мальчик мой, спасибо, что вы меня дождались! Я-я принес обезболивающее, вам пригодится… Ох, какая неосторожность! А теперь, девочки, проводите его, пожалуйста, в гостиную. И не забывайте, сегодня покой, такой урок… тяжелый выдался для вас, да, тяжелый…» Кэрроу метнула злобный взгляд на Слизнорта, потом на нас, фыркнула и, резко развернувшись, удалилась. Профессор замолчал, вытер платком лоб и, тяжело вздохнув, потопал прочь. Мы молча пошли в гостиную. Драко хромал, но от помощи отказывался. Там мы разошлись по комнатам, не прощаясь, не обмениваясь взглядами. В нашей спальне Астория, едва дверь закрылась, прислонилась к ней спиной и вдруг разрыдалась. «Это как пытка! — выдохнула она сквозь слезы. — Это даже хуже! Что с ним сделали?» Дафна, стоя у зеркала и снимая мантию, спокойно ответила, хотя руки ее тряслись: «То же, что и с нами, только он — ближе». Я села на свою кровать и закрыла лицо руками. Разговаривать больше не хотелось, вообще ничего не хотелось. Только чтобы этот год поскорее кончился. Или чтобы мы все, наконец, проснулись от этого нескончаемого кошмара. За неделю до Рождественских каникул в Хогвартсе началась какая-то истерическая суета. Алекто Кэрроу, чей свирепый энтузиазм, казалось, лишь рос от приближения праздников, объявила «факультетский конкурс» на лучшее тематическое украшение гостиных. «Тема, — прошипела она на утреннем собрании в Большом зале, ее глаза блуждали по рядам слизеринцев с особой, хищной любовью, — должна отражать дух нового времени. Дух гордости, чистоты и силы. От Слизерина, разумеется, ждут победы. И примера для других». Пэнси Паркинсон, как староста, металась между креслами, заламывая руки. «Нужно что-то… величественное! Но тонкое! Чтобы показывало наше превосходство, но не выглядело вульгарно! Идеи? У кого-нибудь есть идеи?!» Предложения сыпались тупые и подобострастные: гигантская серебряная змея из папье-маше, гобелен с генеалогическим древом «благородных» семей, даже предложение нарисовать на стене фреску с павшими Пожирателями как «мучениками». Каждая идея была хуже предыдущей. Астория, сидевшая рядом со мной у огня, все это время молча кусала губу. «О, Боже, да прекратите вы! — взорвалась Астория, вскакивая. — Да повесьте просто его портрет над камином, произнесите тост за «величие нового порядка» и покончите с этим!» В гостиной наступила мертвая тишина. Дафна, сидевшая с другой стороны, мгновенно схватила Асторию за руку, пытаясь усадить и заткнуть ей рот, но было поздно. Слова слышали все, в том числе и Пэнси, чье лицо исказилось от ужаса. «Как ты смеешь?!» — прошипела она, зная, что все это донесут Кэрроу. И уже через час Алекто Кэрроу, с лицом, побагровевшим от ярости, ворвалась в нашу гостиную. «Малфой! Паркинсон! Немедленно собрать всех!» Когда слизеринцы столпились в гостиной, она вытащила вперед бледную, но с поднятым подбородком Асторию. «Мисс Гринграсс позволила себе… неуместную шутку, — выдохнула Кэрроу, и каждое слово било, как плеть. — Высмеяла наши традиции, наше рвение. Она у нас такая горячая и остроумная, так мы ее охладим. Марш украшать вход в замок ледяными сосульками. Снаружи. Без перчаток. Немедленно». На дворе бушевала метель, ветер выл, срывая с крыш снежные глыбы. «Украшать» означало часами стоять на ледяном ветру, концентрируясь на заклинании Глациус. Астория, не сказав ни слова, накинула мантию. Но прежде чем она сделала шаг к двери, рядом с ней встала Дафна. Она молча взяла свою мантию и надела ее, не глядя ни на Кэрроу, ни на сестру. Кэрроу ухмыльнулась. «А, семейная солидарность. Хорошо. Удвоим площадь. Начинайте». Я стояла в холле, глядя в окно. За стеклами, в пурге, виднелись две темные фигурки. Они стояли спиной к спине, подняв палочки, и тонкие, хрупкие нити льда медленно ползли по древнему камню. Ветер трепал их мантии, заносил снегом волосы. Я видела, как Астория время от времени отчаянно трясла онемевшей рукой, чтобы восстановить кровоток. Видела, как Дафна, не прекращая колдовать, шагнула ближе, чтобы хоть немного заслонить сестру от порыва ветра. Нас отправили в гостиную. Многие пытались делать вид, что все в порядке. Нотт сидел в своем кресле, уставившись в пустоту, будто ничего не происходило. Крэбб и Гойл тупо пялились в огонь. Пэнси нервно теребила платок, бормоча что-то о «необходимости дисциплины». Блейз сидел рядом со мной, сжав кулаки, но не двигаясь с места. Мы все были заложниками этого спектакля. Выйти — значило бросить вызов Кэрроу и разделить участь сестер. А я… я не могла выйти. Не могла привлечь внимание к себе. Моя тайная война требовала другой жертвы — жертвы молчанием, когда страдали самые близкие. Я лишь мысленно сверилась, есть ли бодроперцовое зелье у меня в остатках. Они простояли там три часа, и, когда их впустили обратно, едва переставляли ноги. Лица были синевато-белые, губы посиневшие, ресницы покрыты инеем. Астория вся тряслась мелкой дрожью. Дафна, более сдержанная, просто шла, глядя прямо перед собой, но ее пальцы были скрючены и не разгибались. Я не стала ждать, когда кто-то что-то скажет. Я подошла, взяла каждую за локоть — их руки были холодными, как мрамор, — и повела прочь, в нашу спальню. В гостиной на нас смотрели, но никто не произнес ни звука. В спальне я усадила их на кровати. Молча, быстрыми движениями, втерла им в руки и виски согревающую мазь, а затем заставила выпить по глотку крепкого, обжигающего зелья. Они покорно глотали, не задавая вопросов. Потом я помогла им снять промерзшие насквозь мантии и уложила под одеяла, накинув сверху еще и свои пледы. «Спите, — тихо сказала я. — Не пытайтесь согреться сразу у огня, будет хуже». Астория что-то пробормотала сквозь стучащие зубы, похожее на «спасибо». Дафна кивнула, ее глаза уже закрывались от истощения и действия зелья. Я вышла обратно в гостиную. Огонь в камине весело потрескивал. Несколько пар глаз поднялись на меня. «Ну как они?» — неуверенно спросила Пэнси. Я прошла мимо, подошла к камину, взяла самый толстый, теплый плед, висевший на спинке кресла, и, развернувшись, молча пошла обратно в спальню. Мой безмолвный уход, мой отказ даже на секунду включиться в их лицемерное сочувствие или обсуждение, был ответом. Я вернулась к сестрам. Астория уже спала, свернувшись калачиком. Дафна приоткрыла глаза, увидела плед в моих руках и слабо улыбнулась. Я накрыла их дополнительным слоем тепла и села на свою кровать, глядя, как их дыхание выравнивается. Чем закончилось это соревнования, я в дневниках не записала и сейчас уже не вспомню. Что-то они придумали, но я в этом не участвовала. Прошла неделя после ледяного наказания. Дафна и Астория отходили медленно. Они стали тише, осторожнее, скованнее. Даже малышка Астория, всегда такая дерзкая, большую часть времени молчала. Последний перед каникулами поход в Хогсмид стал для них пробным шаром. «Достаточно оправились, чтобы выйти за стены», — сказала Дафна, глядя в окно на хлопья снега. Астория лишь кивнула, натягивая самые теплые перчатки. Дорога в деревню, засыпанная чистым, неутоптанным снегом, казалась другим миром. Воздух был холодным, колким, но свежим. Мы шли молча, слушая хруст снега под ногами и далекий лай собак. На несколько минут стало можно дышать полной грудью. Нас догнала Полумна — вынырнула из-за поворота, ее причудливая шляпа была украшена сосульками, как хрустальными бусами. «Я вас искала, — сказала она, поравнявшись с нами. Ее голос звучал, как всегда, отрешенно, но в глазах была тревога. — Джинни запретили походы в Хогсмид навсегда. Во всяком случае, пока она здесь учится». «За что?» — спросила Астория. «Слишком много дерзила, — ответила Полумна просто. — На уроке магловедения у Алекто сказала, что все, что та несет — вранье, написанное трусами. Прямо так и сказала». Астория на секунду замерла, потом резко, с силой выдохнула пар в морозный воздух, будто пытаясь выплюнуть вместе с ним всю накопившуюся горечь. «Мерлин… я ее понимаю! До слез понимаю! Так сложно молчать, когда они несут эту… эту гниль! — Она повернулась к нам, и в ее глазах горел не просто гнев, а какое-то личное, обманутое отчаяние. — Знаете, что самое мерзкое? Раньше… дома, родители, все эти разговоры про «чистоту крови», про «нашу ответственность»… Я верила, это казалось… правильным. А теперь если «чистая кровь» — это вот они, — она яростно ткнула пальцем в сторону невидимого замка, где сидели Кэрроу, —… То я не хочу! Не хочу, чтобы наше имя даже стояло рядом с их в этом чертовом «Справочнике чистокровных»! Мне от этого тошнит!» «А мы там и есть, — тихо, но четко сказала я, не в силах смолчать. — В том самом справочнике. Мы — они. С точки зрения всех этих листовок, указов, Кэрроу». Астория будто получила пощечину. Она отшатнулась, ее лицо исказила гримаса боли и ярости. «НЕТ! — выкрикнула она, и ее голос сорвался на визг. — Я не они! Я не хочу! Я не буду! Мы… мы не травим первокурсников! Мы…» Она запнулась, поняв, что ее «мы» — это лишь мы трое, стоящие на пустынной дороге. А в гостиной Слизерина были другие: Крэбб и Гойл, которые делали это с удовольствием, Пэнси, которая старалась, Блейз, который подчинялся. Был Нотт, который смирился, и Драко, который сломался. Мы были частью системы, и просто сказать «нет» было недостаточно. Это «нет» ничего не меняло в наших факультетских цветах или фамилиях в списках. «Астория, хватит! — резко оборвала ее Дафна, шикнув и нервно оглядываясь по сторонам. Дорога была пустынна, но привычка бояться уже въелась в кости. — Замолчи, тебя же слышно за милю!» «Кроме нас, рядом никого нет, — спокойно заметила Полумна, обводя взглядом белое безмолвие полей. — Можно не бояться говорить, уж я-то точно никому не скажу». Я вздрогнула, вспомнив Драко в подвале, его безжизненный голос: «Все рассказывают, если постараться…» Возможно, Астория вспомнила то же самое, и ее энергия, гнев, казалось, мгновенно испарились. Она стояла, глядя под ноги на снег. «Я устала, — прошептала она уже совсем беззвучно. — Просто устала». На улице стало так же тошно, как и в стенах Хогвартса. Чтобы разорвать молчание, Дафна, опомнившись, сменила тему. «Ладно… скоро каникулы. Все разъедутся по домам. Представляете? Никаких Кэрроу. Никаких… этих уроков». «Я просто буду спать, — сказала Астория, прижимаясь к Дафне. — Первые три дня. И есть мамин тыквенный пирог». «А у нас в библиотеке камин, — мечтательно добавила я. — Можно читать все, что хочешь, а не только то, что одобрено. Просто… нормальные книги». «Я наконец-то увижу папу, очень соскучилась», — сказала Полумна, и мы все заулыбались. Ожидание Рождества и нашего отъезда грело нас всех. Мы дошли до деревни. Улицы встретили нас тем же молчанием, что и в прошлый раз. Мы купили немного сладостей, больше по привычке, и побрели обратно к замку. Я бы отдала все на свете, чтобы задержаться в этом моменте, если бы знала, что нас ждет дальше. «Хогвартс-экспресс» несся сквозь заснеженные поля. Мы сидели с Дафной и Асторией в купе, рядом со мной — Блейз, и мы даже смеялись. Астория болтала о планах съесть целое блюдо рождественского пудинга, Дафна вышивала, как обычно, на этот раз что-то для сестры. Я смотрела в окно на мелькающие белые поля и думала о тишине, о своем котле в поместье, где можно будет сварить что-то просто для себя, а не для тайной аптечки. Полумна ехала через купе от нас вместе с Невиллом и Джинни. Я думала, какая это радость для всех — увидеть родных. Рождество для того и создано, чтобы быть с семьей. Мы были уже недалеко от Лондона, когда поезд резко встал посреди чистого поля. В наступившей тишине стало слышно завывание ветра. Потом — тяжелые шаги по коридору, дверь в наше купе распахнулась. На пороге стояли двое в темных мантиях, лица под капюшонами. Один был высокий и костлявый. Его невидящий из-под капюшона взгляд медленно прополз по нам. И в его манере держать голову, в напряженной линии плеч я с ужасом узнала Теодора Нотта-старшего. Они молча осмотрели купе и вышли, двинувшись дальше. «Что происходит?» — прошептала Астория, вцепившись в рукав Дафны. Ответом стал грохот, треск ломающегося дерева и душераздирающий крик. Сначала яростно закричала Джинни, потом раздался тонкий, испуганный вскрик Полумны, резко оборвавшийся. Я рванула к двери, не думая. Блейз попытался схватить меня за мантию, но я вырвалась и выскочила в коридор. Джинни лежала на полу в неестественной позе, без сознания. Невилла не было видно. А Полумну высокий Пожиратель просто перекинул через плечо, как мешок с мукой. Ее светлые волосы свисали вниз, одна рука безвольно болталась. В этот момент из соседнего купе выглянул Тео Нотт. Его лицо было бледным, глаза огромными. Пожиратель, проходя мимо с ношей, грубо, почти с ненавистью, потрепал его за волосы и толкнул обратно в купе. Что-то внутри меня оборвалось. Я вскинула палочку, не целясь, выкрикивая первое пришедшее на ум заклинание. Луч красного света метил в спину Пожирателю, но попал в потолок коридора, осыпав искрами, потому что сильные руки схватили меня сзади, обхватив так, что перехватило дыхание. Блейз затащил меня обратно в наше купе, повалил на сиденье. «Ты с ума сошла?!» — прошипел он, и в его голосе я слышала страх. Я вырвалась, снова рванула в коридор, но было уже поздно. Он был пуст, только неподвижная Джинни на полу. С грохотом и стуком поезд дернулся с места и снова понесся вперед, набирая скорость. Я метнулась к окну, прилипла к холодному стеклу. Ничего. Только белое поле и черная полоса леса на горизонте. Они просто… исчезли. Я подбежала к их купе. Невилл лежал неподвижно. Я навела на него палочку: «Фините Инкантатем!» Он вздрогнул, приходя в себя, а я подняла и посадила на лавку в купе Джинни. Она застонала, открывая глаза. «Что… что было?» — спросила я, хотя и так все было ясно. «Ворвались… — хрипло сказал Невилл. — Сразу на нее… Сбили меня… Джинни попыталась…» Он не договорил, сжав кулаки. «Зачем?» — выдохнула Астория, которая с Дафной подошла сзади. «Из-за отца, я думаю, — прошептал Невилл, и в его голосе была тяжелая уверенность. — «Придира» слишком много публиковал не того, что нужно». «Больше говорить не будет», — тихо сказал Блейз, подходя к купе. Я повернулась к нему. Все, что было во мне — боль, страх, бессилие — на мгновение превратилось в ненависть. Я посмотрела на него так, что он отступил на шаг. «Ты не ту спасал!» — прошипела я, и каждое слово было как плевок. Я развернулась и ушла в наше купе, захлопнув дверь. Блейз не вернулся. Видимо, зашел в купе к Нотту, к тому, чей отец только что похитил мою подругу. Астория обняла меня, прижавшись щекой к моей спине. Дафна села рядом и взяла мою дрожащую руку в свои. Я ехала, уставившись в деревянную стену вагона, и старалась не плакать. Что они сделают с ней? Куда увезут? Полумна, с ее верой в мозгошмыгов, с ее странной, непоколебимой добротой… Что они смогут с ней сделать? Или… что уже сделали? Поезд затормозил на платформе девять и три четверти. Шум, толчея, крики родителей, радостные лица других учеников — все это было как за густым, глухим стеклом. Я сошла на перрон, и мои ноги сами понесли меня к высокой, подтянутой фигуре отца. Он открыл объятия, улыбка уже загоралась на его лице — он видел меня целой и невредимой. Я шагнула к нему и уткнулась лицом в грудь, в грубую ткань его дорожного плаща. Он обнял меня, но тут же напрягся, почувствовав, как я вся дрожу. «Астрея? Что случилось?» Я лишь сильнее вжалась в него, зажмурив глаза. Рыдать хотелось до потери пульса, но было не время и не место. «Позже, — выдавила я, — Пап… позже». Он не стал настаивать. Просто крепче сжал меня, и его рука легла мне на голову, как в детстве. Морозный воздух во внутреннем дворике нашего поместья был звонким и чистым, а в доме пахло хвоей, горячим шоколадом и воском дорогих свечей — уютом, отточенным поколениями. Но даже сквозь эту безупречную идиллию, как легкая фальшивая нота в слаженной симфонии, проступало что-то иное — тихое, тщательно скрытое, живущее своей жизнью на самом верхнем этаже, в старых гостевых комнатах. На второй день каникул, когда я грела руки у огромного камина в зимнем саду, отец наклонился ко мне. «Пойдем, кое-что тебе покажу», — сказал он без предисловий. Мы поднялись не по парадной мраморной лестнице, а по узкой служебной, скрытой за панелью в его кабинете. Она вела на третий этаж, в восточное крыло, где когда-то останавливались гости. Отец постучал особым ритмом в дверь с фреской, изображавшей спящих единорогов, и отворил ее. Комната, обычно пустовавшая, дышала жизнью. В камине потрескивал огонь, отбрасывая блики на стены, завешанные старыми гобеленами для тепла. На ковре перед очагом двое детей — девочка лет пяти и мальчик постарше — старательно собирали пазл. У стола, заваленного книгами, сидела женщина, ее лицо в профиль казалось умиротворенным. Мужчина, чинивший что-то у окна, обернулся и кивнул. «Моя дочь, Астрея, — мягко представил отец. — Она… в курсе некоторых наших семейных проектов. Семья Хоторнов». В нашем доме скрывались маглорожденные? «Папа… — прошептала я позже, когда мы вернулись в его кабинет — Благоразумие? Ты же сам столько лет…» Отец обернулся, и в его глазах вспыхнула теплая, понимающая усмешка. «Будь добра, не надо попрекать меня моими же словами. Времена меняются, иногда просто делаешь то, что должен». Он подошел к высокому стрельчатому окну, выходящему на заснеженный склон. «По всей стране, как шакалы, рыщут «егеря», — сказал он тихо, но так четко, что каждое слово отпечатывалось в сознании. — Охотятся за теми, чья родословная не соответствует новым стандартам. Дом Хоторнов в Дорсете сожгли дотла, они спаслись чудом. Остались без всего». Он повернулся, и в его осанке, в спокойном взгляде читалась уверенность хозяина, знающего цену своему дому и своему слову. «Они останутся здесь, пока не найдем им безопасный путь из страны». «А если… их обнаружат? Здесь, у нас?» — спросила я, но уже без прежней паники. Эти каменные стены повидали века. «Тогда, — отец с легкой, почти артистической небрежностью поправил складку жилета, — нам всем предстоит весьма неприятное объяснение. Но если мы выставим их сейчас на улицы, их судьба будет предрешена». Он уже давно принял решение и не собирался от него отступать. «Их не должны видеть и слышать, — добавил он, и его голос стал мягче. — Дети освоили тихие игры. Все необходимое принесет наш эльф. Мы с матерью делаем вид, что крыло на ремонте. И ты — тоже». Я кивнула, и на душе стало неожиданно спокойно. Вечером я сидела в гостиной, и знакомый уют обволакивал меня, как бархат. Я смотрела на огонь в камине и думала уже не о возможной опасности, а о детских голосах, которые, наверное, иногда прорываются сквозь толщу ковров и гобеленов наверху. О Полумне, надеясь, что и ее где-то укрывают столь же крепкие стены. Я не призналась отцу в своем подпольном зельеварении, но все равно была рада, что мы разделяем что-то вместе. Что мы думаем одинаково. Рождество прошло в ожидании вестей, которые не приходили. Я попросила отца использовать все его связи, чтобы узнать хоть что-то о Полумне. Вечерами он уходил в кабинет и часами говорил с кем-то через камин — его голос доносился приглушенно, а ответов не было слышно вовсе. Иногда прилетали совы с письмами без печатей, написанными незнакомыми почерками. Он читал их, лицо оставалось невозмутимым, но я видела, как сжимаются его челюсти. Наконец через пару дней он позвал меня. «Садись», — сказал он коротко, когда я влетела в кабинет. Я села в кресло напротив его массивного стола, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. «Информации мало, и она не очень хорошая, — начал он без предисловий, его пальцы теребили край пергамента. — Формального ареста не было. Ее имя не фигурирует ни в одном протоколе Министерства, ни в списках новых узников Азкабана. Официально ее просто… нет». «Нет» — это было хуже, чем «арестована». Это значило, что на нее не распространяются даже те жалкие, лицемерные правила, что еще оставались. «Такая тишина, — продолжил отец, глядя куда-то мимо меня, — бывает в двух случаях. Либо человека убили и тело скрыли так, что не найти. Либо…она в плену у Сама-Знаешь-Кого». «Это из-за ее отца, Блейз думал, его так заставят замолчать», — прошептала я. «Это наиболее вероятное предположение, — подтвердил отец, и я видела, как напряглись мышцы на его шее. — «Придира» не выходил уже пару дней. Если изменит тон и перестанет писать о Поттере, делай выводы». Огонь в камине весело потрескивал, и эта обыденность звука казалась теперь циничным издевательством. «Мы ничего не можем сделать», — тихо сказала я. «Можешь спросить про нее Драко в школе, если она у Темного Лорда, то, скорее всего, у них в поместье. Но больше ничего не сделать, — согласился отец. — Она не появится на занятиях, я уверен. И я думаю, что она, скорее всего, жива, потому что мертвая заложница бесполезна». Я вышла из кабинета и медленно поднялась наверх, в свои комнаты. Проходя мимо запертой двери в восточное крыло, на секунду остановилась. За ней была семья Хоторнов — люди, которых мы спасали. А где-то там, в особняке с зелеными обоями была Полумна, которую мы спасти не могли. Горюя о подруге, я ловила себя на одной чудовищно практичной мысли: у меня больше не было разносчика. Вся наша хрупкая система помощи держалась на том, что Полумна брала зелья из тайника и несла их дальше, но теперь ее не было. Останавливаться я не хотела. Наоборот, чем дальше, тем нужнее были эти склянки людям. Кэрроу не остановятся, и я не должна. Нужно было найти нового связного, и выбор, после долгих раздумий, пал на Невилла. Он был в самом центре того малого сопротивления, что теплилось в Хогвартсе, и знал, кому помощь нужнее всего. И что важнее всего — я чувствовала, что ему можно доверять. К тому же он единственный из того окружения, с кем у меня был хоть какой-то контакт. Я написала ему короткое письмо совой, просто спросив, может ли он встретиться в Лондоне, по важному делу, связанному с общей проблемой. Место выбрала самое немыслимое — оживленную магловскую улицу у большого торгового центра. Там мы точно были бы двумя каплями в море, и ни один случайный волшебник не рискнул бы туда сунуться. Я не была уверена, что он придет, но он пришел. Я сидела на холодной скамье, глядя на гирлянды и блестящие шары в витринах, когда он подошел. Выглядел он потерянным и настороженным, будто каждая проходящая мимо женщина с сумками могла оказаться Пожирателем. «Странное место для встречи», — сказал он, садясь на край скамейки, соблюдая дистанцию. «Не хотела, чтобы нас кто-то видел, — ответила я, не глядя на него. — Ты… ты знаешь что-нибудь о Полумне?» Он мрачно покачал головой. «Ничего, только что ее нигде нет». Я коротко пересказала ему выводы отца. Он побледнел, услышав про Малфой-мэнор. «Штаб-квартира у них… дома?» — переспросил он, и в его голосе прозвучало неподдельное изумление. «Я думала, это все знают, — сказала я. — У многих на слуху». «Видимо, в других кругах», — пробормотал он. Потом посмотрел на меня. «Ты для этого меня позвала?» «Нет, — выдохнула я. — Есть еще одна тема. Полумна вряд ли вернется в Хогвартс, поэтому у нас общая проблема. Я знаю, что вы возродили Отряд Дамблдора». Он вздрогнул, его рука непроизвольно дернулась. «Не перебивай и не пытайся отрицать, — резко сказала я. — Я знаю. Мне неинтересны ваши планы, сколько вас и где вы собираетесь, даже больше — не хочу это знать. Драко говорит, меньше знаешь — меньше можешь выдать. И ты мне ни о чем не рассказывай». Он смотрел на меня, широко раскрыв глаза, будто я только что призналась, что умею летать без метлы. «Но я варю зелья, — продолжила я, глядя прямо перед собой на спешащих маглов. — И Полумна их раздавала под видом приворотных. Больше раздавать некому, и мне нужно, чтобы ты помог, потому что сама я это сделать не смогу». Тишина затянулась. Потом он выдавил: «Это… это ты их варишь? Это твои зелья?!» «Что удивительного? — Я повернулась к нему. — Я всегда была хороша в Зельеварении». «Я не знал… Полумна приносила, но я не знал… КАК?» Он тут же осекся, и его лицо снова стало закрытым, подозрительным. «Не знаю, можно ли тебе верить. Кто знает, на чьей ты стороне…» «Я не буду тебя убеждать и доказывать, — сказала я устало. — Просто расскажу как есть, а ты думай, поможешь или нет. Я тоже рискую, рассказывая. Кроме Полумны и меня об этом знает только Миртл». И я выложила ему все. Говорила быстро, четко, как отчитывалась бы Слизнорту о ходе работы. Невилл слушал, и его шок постепенно сменялся тем же пониманием. «Я смотрю, у тебя все отлажено», — наконец пробормотал он, когда я закончила. «У нас с Полумной было, сейчас — нет. И еще одна проблема. Полумна заказывала флаконы у старших Уизли с этикетками приворотных. Я не знаю, как их достать без нее. Я лишь понемногу брала сиропы в Сладком Королевстве — там тоже маленькие бутылки». Невилл провел рукой по лицу. «Подожди. Мне надо… переварить». «Пойдем, — сказала я, вставая. — Здесь все равно может пройти какой-нибудь полукровка, нам нужно тихое место». Он послушно поднялся и зашагал рядом, и только через пару метров спросил: «Куда?» «В кинотеатр. Там магловское кино, темно. Мы сядем на задний ряд, нас не будет слышно и видно, и мы сможем тихо поговорить». «Магловский кинотеатр? — Невилл затормозил, будто я предложила полететь на Луну. — Я никогда там не был! Да и… деньги!» «У меня есть магловские, — ответила я, доставая из кармана смятые бумажки. — Кино тебе понравится. Я училась до Хогвартса в магловской школе, мы ходили несколько раз». «Ты училась с маглами?» — он смотрел на меня теперь так, будто я была существом с другой планеты. «Да, отец считал, что важно быть… интегрированной и в их сообщество». «Вас должны убить как предателей крови», — констатировал он беззлобно, просто как факт. «Пока не тронули. Отец сейчас все пороги отбивает, показывая, как он за чистоту ратует». Мы зашли в ярко освещенное фойе. Я, не глядя на афиши, взяла два билета на ближайший сеанс. Невилл вертел головой, разглядывая плакаты с огромными лицами и взрывами. «Ты решила меня добить, — пробормотал он, следуя за мной в темный зал. Нет, у меня не было таких планов, но да, я все продумала заранее, готовясь к встрече — что и где говорить. Мы поднялись на самый верх, на пустые задние ряды. — А что мы смотрим?» Я посмотрела на билет. «Не знаю. Какой-то… «Титаник». Мы опустились в глубокие, мягкие кресла. Невилл устроился неуверенно, будто боялся, что кресло его съест. В зале погас свет, и на огромном экране поплыли первые кадры. «Подожди, пока глаза привыкнут к темноте, — прошептала я, наклоняясь к нему, — и поговорим». На экране показывали какой-то вычурный светский завтрак, где главная героиня пыталась закурить длинную сигарету, и я наклонилась к уху Невилла: «Ингредиенты я беру в теплицах и еще краду у Слизнорта, но это тоже опасно. Рано или поздно он заметит недостачу. Если найдешь другой способ, буду благодарна». Невилл не отрывал взгляда от экрана, но прошептал: «Мне нужен список, какие тебе нужны». «Список есть, — сказала я, сунув ему в руку сложенный листок. — Написала, что нужно и в каком количестве, чтобы хватило на пару недель. Травы, в основном, ты в них разбираешься, я подумала, ты знаешь, где достать. Ну, и не только травы, конечно, но все же…» «Шшш, — ответил Невилл, когда героиня с криком перелезала через перила. — Разберемся, мне надо видеть список». Он сунул листок в карман, не глядя, и снова уткнулся в экран, и я тоже. В детстве нас водили только на сказки, а этот фильм был совсем другим. Меня завораживало все: платья, гигантский корабль, музыка, от которой сжималось сердце. Я засмотрелась надолго, пока не вспомнила, зачем мы здесь. «Я варю утром и вечером, — снова зашептала я, отвернувшись от экрана. — В обед можно забирать. Сейчас в бачке совсем немного зелий, я сделала их перед отъездом, хватит на неделю, потом как раз я успею приготовить новые. Если согласишься, я предупрежу Миртл, что ты зайдешь. В понедельник можешь брать первую партию. Приходить нужно только в обед, когда меня там нет. Нас рядом видеть никто не должен, и никто не должен знать, чем я занята. Это гарантия безопасности. Если вместо себя решишь отправить кого-то — скажешь Миртл. Я следить не буду. Лучше приходить по вторникам и пятницам, к тому моменту все будет готово. Если что-то не так — Миртл предупредит. Заходишь, забираешь, уходишь. Все». Невилл молча кивнул, глядя в экран. В этот момент героиня скинула с себя халат, и я увидела, как у Невилла округлились глаза. Мне показалось, он впервые в жизни видел обнаженную женщину, и я подумала, что вряд ли он что-то запомнил из моих слов. «Она очень красивая», — прошептала я. «Да-а-а», — протянул Невилл, и дальше мы уже только смотрели фильм. Не говорили и не отрывались от экрана. Я не помню, когда начала плакать. Может, когда вода подступала к оркестру, игравшему на палубе, или раньше. Но слезы хлынули внезапно, и я думала, что весь наш волшебный мир — это такой же «Титаник». И мы не знаем, выживем ли, спасемся ли, но что-то пытаемся делать, пока корабль тонет. Я хлюпала носом, и Невилл рядом прошептал: «Тергео!» — и протянул мне очищенный носовой платок, в который я и продолжила рыдать до самого конца фильма. В какой-то момент я повернулась к нему и увидела, что его глаза тоже мокрые. Может, мы по-разному видели фильм, но переживания были общими. Мы плакали не только по Роуз и Джеку, но и по нам самим. По нашему одиночеству, по грузу, по страхам, по усталости так жить. Мы вышли на улицу с раскрасневшимися лицами. Морозный воздух обжег щеки. «Я совершенно не ожидал ничего такого», — хрипло сказал Невилл, щурясь на яркий зимний свет. «Я тоже такой фильм смотрю впервые, — призналась я. — Но это был… интересный опыт». «Да, — сказал он. — Наверное». Я вернула ему платок. Он взял его и уже собранным, деловым голосом спросил: «Какое сырье тебе нужно?» Я напомнила про список в его кармане. Он достал листок, пробежал глазами. «Эти травы есть в дальней теплице, я так возьму. А это… надо будет достать. Попробуем закупить через Аберфорда». «Брата Дамблдора?» — удивилась я. «Знаешь его?» «Нет, но мои родители с ним общались. Дамблдоры в свое время жили в Годриковой Впадине, наши семьи знакомы». «Ясно. Он все организует», — заключил Невилл. Я вдруг резко взмахнула рукой: «Нет, не рассказывай мне, кто и как это доставит. Меньше знаю — меньше выдам». Невилл лукаво ухмыльнулся: «Не нужна никакая информация?» «Да нет, — вздохнула я. — Я бы и хотела знать хоть что-то, ведь сидим в полной изоляции. Сейчас и «Придира» писать перестанет, и все…» «А как же «Дозор Поттера»?» — спросил он тихо. «Что это?» «Радио, по нему иногда передают последние новости, шифрованно. Аберфорд нам сообщает их иногда». Я широко раскрыла глаза: «Не знала о таком! Но почему вы тогда молчите и не рассказываете другим?» Невилл смутился. «Мы… между собой обсуждаем. Это опасно…» «Нет-нет-нет! — замахала я руками. — Надо, чтобы все ученики знали! Мы же сидим в замке, ничего не видим, ничего не слышим! Может, Аберфорд сможет и сводки какие-то делать для распространения? Чтобы хоть кто-то знал, что происходит в мире?» «Если с ними поймают…» «Ну, ты что! «Придиру» же не находили! Можно заколдовать под домашнее задание, и все. Как тогда!» Невилл расхохотался: «Слушай, мы с тобой уже думаем как настоящая подпольная организация». «Это ради общего блага, — сказала я. — В хорошем смысле. А не как у Гриндевальда». Мы снова рассмеялись. На прощание я попросила: «Если моя идея с листовками выгорит… приноси одну в туалет Миртл. Чтобы я тоже была в курсе». Мы разошлись в разные стороны. Я вернулась домой, не говоря, где была. Родители не спрашивали, и, я думаю, они были бы в ужасе, узнай о кинотеатре. В наше время любой выход в магловский мир считался безумием и риском. И все же… мне нравилась эта задумка.