Астрея Гринграсс и Тени Молчания

К Хэллоуину сырье кончилось. Пустые бутылочки из-под сиропа лежали в углу кабинки, а мои тайные запасы ингредиентов — те, что я стащила у Слизнорта и собрала в теплицах, — иссякли до дна. Проблема, о которой я боялась думать, вернулась: без сырья я была бесполезна. Я сидела на холодном кафеле туалета, глядя на три потухших, грязных котла, и чувствовала, как паника подбирается к горлу. Все, что мы построили, эта хрупкая система помощи, рухнуло бы из-за такой простой вещи, как нехватка трав и кореньев. Мысли метались, как пойманные в ловушку птицы. Магазины в Хогсмиде? На них нужны деньги, много денег, и все покупки Филч проверял на входе. Попросить помощи у Блейза? Но я до сих пор не была уверена, на чьей он стороне по-настоящему. Его покорность могла быть маской, а могла — и нет. Миртл, плававшая у потолка, спустилась ниже. «Опять кончилось? — прошептала она.— А я уже привыкла к запаху». Я бессильно мотнула головой. Нужно было думать, искать другой источник. Кого-то, у кого есть доступ к припасам, но кто не будет задавать лишних вопросов. Кого-то, кто существовал вне этой системы страха и отчетов. Я сидела и терла виски: Думай, Астрея, думай…. Где взять, как взять… Что делать, что мне делать? Мысль об эльфах появилась и застряла у меня в голове, как заноза. Их магия была иной, древней и не подчинявшейся многим человеческим ограничениям. Они могли трансгрессировать в Хогвартс, куда волшебникам был заказан путь. Попросить кухонного помочь? Но они подчинялись директору. Вызвать своего домовика? Это было рискованно, но Тоби служил нашей семье с тех пор, как я себя помнила. Он был древним, морщинистым, с огромными ушами, в которые, казалось, вобралась вся скорбь его рода. Никогда не говорил лишнего и заботился обо мне, даже когда его не просили. На следующее утро, перед самым завтраком, я забралась в туалет, и там четко, шепотом произнесла: «Тоби. Мне нужна твоя помощь». Воздух рядом дрогнул, и с глухим хлопком появился Тоби. Его огромные, как блюдца, глаза сразу же наполнились слезами. «Маленькая госпожа Астрея! — прохрипел он, ломая свои длинные пальцы. — Госпожа зовет Тоби! Тоби так боялся, так волновался за госпожу в этой ужасной школе!» «Тише, Тоби, — приказала я. — Мне нужна твоя помощь. и она должна остаться тайной. Большой тайной». Его уши насторожились, а во взгляде появилась сосредоточенность. Я быстро объяснила: сказала, что мне нужны ингредиенты. Конкретные, из списка, который я вывела на клочке пергамента. И что взять их нужно из запасов профессора Слизнорта или у родителей. Аккуратно, понемногу, так, чтобы никто не заметил пропажи, и принести их сюда. «Тоби может! — тут же закивал он, сжимая в руках край своей наволочки. —Тоби возьмет совсем-совсем по чуть-чуть из многих баночек, никто не увидит! Тоби умеет быть тихим!» «И, Тоби, — я наклонилась к нему, глядя прямо в его огромные глаза, — ты не должен рассказывать об этом никому, даже моим родителям. Это наша с тобой тайна. Обещаешь?» Для эльфа скрывать что-то от хозяев было почти противоестественно, но я была его любимицей, несмотря ни на что. «Тоби обещает! — выдохнул он. — Большая тайна! Тоби унесет ее в могилу!» «Обойдемся без могил, пожалуй, — я улыбнулась. — Просто… храни тайну. И приноси ингредиенты раз в неделю. Оставляй в крайней кабинке, в пустом бачке. Ты сможешь?» Он выпрямился во весь свой невысокий рост, и в его позе появилась важность. «Тоби сделает! Тоби — хороший эльф! Поможет маленькой госпоже!» С этими словами он схватил список и исчез. Я осталась сидеть на полу, сердце бешено колотилось. Я только что вовлекла в свой опасный заговор невинное существо. Если Тоби поймают… Но рациональная часть мозга нашептывала, что шансы поймать домового эльфа, который не хочет быть пойманным, ничтожно малы. Прошло три дня. Я заходила в туалет Миртл с замиранием сердца. И на третий день, заглянув в бачок, увидела то, что искала. Внутри лежали именно те корни, листья и порошки, что я просила. В идеальном состоянии и в количествах, достаточных как минимум на неделю. Я обняла холодный фаянс бачка, чувствуя, как с плеч сваливается груз. Проблема была решена, теперь оставалось только варить, разливать и надеяться, что Тоби и вправду умеет хранить тайны. Пока что… пока что у нас был шанс. Конец ноября выдался особенно тоскливым. Свободное время стало для меня пыткой. Оставаться наедине со своими мыслями было невыносимо — думать о хорошем было невозможно, а плохое накатывало волнами ужаса. Поэтому я шла в библиотеку: любой фолиант, любая скучная книга по истории магической нумизматики была лучше, чем тишина в моей голове. В тот вечер в библиотеке почти никого не было. Мадам Пинс дремала за своим бюро, ее кошачьи очки сползли на кончик носа. Тусклый свет магических светильников отбрасывал длинные тени от стеллажей. Я бродила между рядами, скользя пальцами по корешкам, не в силах сосредоточиться на названиях. И за одним из угловых столов, в нише у высокого витражного окна (теперь всегда затемненного), я увидела его. Блейз сидел за столом, но перед ним не было ни книг, ни свитков. Он просто сидел, уставившись в пустоту перед собой, будто его вколотили в стул и оставили. Встреча была неожиданной и сразу же стала неловкой. Он не спросил, что я тут делаю, я не спросила его. До этого мы не общались, кроме как на уроках уже неделю, не ссорились, просто так вышло. И сейчас просто смотрели друг на друга сквозь полумрак. Я медленно подошла и села напротив. Мы сидели так, может, минуту, может, пять, слушая, как где-то далеко скрипит пол под ногой проснувшейся мадам Пинс, когда Блейз заговорил. «Знаешь, самое страшное… — он сделал паузу, словно подбирая слова, которые долго носил в себе. — Не когда тебя заставляют это сделать в первый раз. А… когда понимаешь, что в следующий раз ты уже не будешь так сильно сопротивляться». Он не смотрел на меня, будто исповедовался не мне, а темноте вокруг о том, как система ломает тебя по кусочкам, и самый страшный кусок — тот, который ты отдаешь добровольно, просто чтобы перестать чувствовать боль от сопротивления. У меня сжалось горло. Я хотела сказать что-то — возразить, утешить, найти слова надежды, но их не было. Потому что я чувствовала то же самое. Каждый раз, когда я произносила на уроке бессильное «Круцио», каждый раз, когда я делала вид, что читаю ту дурацкую листовку, я чувствовала, как внутри что-то маленькое и важное тихо умирает. Я не нашла, что ответить. Вместо слов я протянула руку через стол и положила свою ладонь поверх его дрожащей. Он вздрогнул от прикосновения, но не отдернул руку. Его пальцы на секунду замерли, потом медленно, неуверенно, развернулись и слабо сомкнулись вокруг моих. «Я все обдумал, Астрея. Все просчитал, — его голос стал тише, монотоннее, словно он зачитывал неутешительный отчет. — Вариантов нет. Сопротивление? Нас сломают в первый же день, как они ломают первокурсников. Побег? Куда? Нас найдут. И не говори, что я ошибаюсь, — добавил он, словно угадав мои мысли. — Просто посмотри вокруг. Все не так, все неправильно! Я ведь раньше думал, что в этом есть смысл. Ну, там, про чистоту крови, про порядок, это же не просто слова, в этом есть смысл, ты сама знаешь. И теперь сиди и думай: либо ты признаешь, что верил в ерунду, либо тупо плывешь по течению. Делаешь, что говорят. Потому что если начать во всем этом копаться — с ума сойдешь. А я уже, кажется, на грани. Я бы очень хотел, чтобы все было по-другому». Мы просидели так еще немного, потом, без слов, одновременно встали, вышли из библиотеки, и пошли по пустынным коридорам вниз, в подземелье, держась за руки. Для любого случайного наблюдателя — просто пара слизеринцев, может, влюбленных, идущих вместе. Но в этом прикосновении не было ни капли прежнего тепла. Доверия между нами не было, для страсти не было сил, но даже ту форму близости, что еще осталась, я не хотела терять. На следующем занятии «Темных искусств» Амикус Кэрроу, похаживая перед доской, стер с нее жирную надпись «CRUCIO» и с тем же отвратительным усердием вывел новое: «IMPERIO». «Хватит возиться с болью, — прохрипел он, окидывая нас взглядом мясника, оценивающего туши. — Страдать заставить — это каждый дурак может. А ты заставь, чтоб он сам делал, что вам нужно. Вот это — власть». Большинство из нас помнили уроки Грюма — точнее, Барти Крауча-младшего под его личиной. Мы учились сопротивляться «Империо», по очереди пытаясь сбросить его чары. «Мы… мы уже проходили это, профессор, — осторожно произнесла Пэнси Паркинсон. — С профессором Грюмом. Защиту от него». Кэрроу замер и медленно, как хищник, повернул к ней голову. Его лицо расплылось в усмешке. «Ах, проходили? — протянул он. — Вы учились отбиваться, а я вас нападать научу. Оборона — для слабаков. Кто сильный — тот ломает». Пэнси, побледнев, вжалась в стул. «Так вот. Суть в концентрации и чтоб он — твой был, без души, без воли. Поняли? А теперь… практика». По его сигналу в класс снова ввели трех учеников с тем же застывшим ужасом в глазах, что и у прежних жертв. Их поставили в центр. «Задача простая, — буркнул Кэрроу. — В голову ему мысль запихать. На стол пусть влезет и кукарекнет или что у соседа отнимет. Что угодно. Кто первый? Малфой, давай, покажи, как надо». Все взгляды устремились на Драко. Он медленно поднялся. Его лицо было все той же маской, но в уголке глаза дергался нерв. Он подошел к щуплому когтевранцу, который уже начинал всхлипывать. Поднял палочку. Заклинание прозвучало ровно, лицо первокурсника внезапно обмякло, взгляд стал стеклянным и восторженным. И затем, без тени смущения, он забрался на ближайший стол, встал на колени и трижды, громко и чисто, прокукарекал. В его глазах светилась полная, блаженная убежденность в правильности этого действия. Кэрроу довольно хмыкнул. «Принято. Видите? Чисто, эффективно. Воля сломлена, тело служит. Следующий. Забини». Блейз, сидевший рядом со мной, напрягся. Я видела, как он сглотнул, но встал и выполнил приказ, заставив другого мальчика пытаться лизнуть свой собственный локоть. Зрелище было одновременно нелепым и чудовищным. И вот очередь снова подошла ко мне. Сердце стучало где-то в висках. «Гринграсс, не томи, — рявкнул Кэрроу. — Или тебе опять «станет плохо»?» Я подошла к оставшемуся третьему ребенку, маленькой пуффендуйке с двумя торчащими косичками. Она смотрела на меня не со страхом, а с каким-то темным, бездонным пониманием. Я подняла палочку. В голове пронеслась мысль: «Не хочу. Я не хочу этого». «Империо», — прошептала я, вкладывая в слово не силу подчинения, а отчаянную просьбу… просто сыграть, притвориться. Чувства потока власти не возникло. Девочка моргнула, на ее лице промелькнула лишь легкая растерянность. Она не двинулась с места. «Слабачка! — заорал Кэрроу, Он резко взмахнул рукой, и я почувствовала, как по моему плечу ударил кулак, и пошатнулась. — Ни желания, ни силы! Ты вообще ни на что не способна! На место! Будешь писать мне конспект о действии Империуса на два пергамента! А с тобой, — он грубо толкнул девочку к Крэббу, — позанимается кто-то, у кого есть хоть капля решимости!» Я, потирая плечо, побрела к своему месту. Все происходившее лучше было не видеть, забыть как страшный сон. Но до сих пор перед глазами момент, когда неожиданно у Дафны с трудом, но получилось это заклятье. И как потом вечером она рыдала в подушку. Нас ломали каждый день, и мы не знали, как сопротивляться. Последние дни месяца выдались особенно промозглыми. Вечером я возвращалась в гостиную, надеясь в этот раз не встретить Снейпа. Я сворачивала в коридор, ведущий к подземелью, когда в боковой нише у огромного окна, за которым хлестал ледяной дождь, мелькнуло движение. Я замерла в тени арки. На узкой каменной скамье под окном сидел Драко. При тусклом свете факелов я разглядела, что его кисть и запястье были неестественно красными, опухшими, будто обожженными. Я вспомнила, как на последнем занятии ему на руку стрельнула жидкость из котла, и он тихо охнул. Но, видимо, никому не стал жаловаться. Он неуклюже пытался наложить на руку тряпичную повязку одной рукой и зубами, но у него ничего не получалось. Его лицо, искаженное гримасой боли и концентрации, было бледным и по-детски беспомощным. И тут словно из самой темноты выпорхнула Астория. Я даже не заметила, как она там оказалась. Драко вздрогнул и резко поднял голову, его глаза сверкнули привычной готовностью к защите и грубости, но Астория ничего не сказала. Она просто молча вынула из складок своей мантии маленький пузырек — один из моих, откуда он у нее? «Давай, — тихо сказала она, не как приказ, а как предложение. — У тебя не получится». Он замер, смотря на нее с немым недоверием. Потом опустил голову и протянул травмированную руку. Астория аккуратно взяла ее — ее тонкие пальцы выглядели такими хрупкими рядом с его опухшей кистью — и начала осторожно наносить мазь. Она делала это сосредоточенно, не глядя ему в лицо. Плечи Драко обмякли, и он, почти неосознанно, наклонился к ней, коснувшись лбом её плеча. Астория замерла на секунду, но не отстранилась. Они не сказали друг другу ни слова, она просто продолжила завязывать повязку, а он так и сидел, уткнувшись в складки её мантии. Затянув узел повязки, она аккуратно выпрямилась, мягко высвобождая своё плечо. Драко медленно откинулся назад, его взгляд был мутным и отрешённым, будто он только что проснулся. Астория повернулась и так же бесшумно скрылась в темноте коридора. Драко еще какое-то время сидел, глядя на свою перевязанную руку, потом медленно встал и побрел к гостиной Слизерина. Я дождалась, пока звук его шагов затих, и только тогда вышла из тени, с теплой и тревожной тяжестью на сердце. Больше всего меня волновало не увиденное. Я думала, откуда у Астории мои зелья, она сама не пострадала и давно не высовывалась, лишь зло смотрела на всех преподавателей. В том году каждый хранил свои секреты.