Я найду его — где бы он ни был

Джон метался между столом и стеллажом, хватая то за паяльник, то за кусок схемы. Мысли путались, глаза жгла усталость — сутки без сна сжали голову тисками, и он уже начал верить, что вот‑вот вытащит из хаоса ту одну мысль, которая сложится в ответ. Когда очередная нить рассудка лопнула, он с размаху ударил по металлическому шкафу. — Чёрт! — вырвалось у него. За криком последовал поток слов — едва сдерживаемая насмешка, привычный способ отвести тревогу: — Ну всё, супергерой дня, побил шкаф — аплодисменты. Спасибо, железяка, ты поддержал меня лучше любого психотерапевта. И в ту же секунду, как выстрел из прошлого, перед ним возник Ло. Не вошёл — появился: тень в углу, чёткие очертания, затем лицо с седой прядью у виска, взгляд, где соседствовали и привязанность к реальности, и что‑то отстранённое, далёкое. Джон замер, но привычка — говорить быстрее, чем думать — взяла верх. Он сорвал с себя маску ехидства и, ухмыляясь, продолжил: — Ты что, фокусник? Открылся, как дверца в шкафу… Отлично, Ло, покажи трюк: исчезни и появляйся ещё раз, чтобы я мог подшутить. Шутка тут же согнулась: голос закашлялся, глаза налились болью. Настоящий ли это Ло, или остаток после Пустоши подсовывает очередной «ответ» — Джон не мог решить. Ло говорил спокойно, как человек, который видит другого, у которого перегорели лампочки: — Джон, тебе нужен сон, — сказал он мягко. — Ты рыщешь по углам проблемы несколько дней подряд. Я знаю, ты — гений, но даже гениям нужен отдых. Джон фыркнул; смех получился сухой, без искры. — Гений, говоришь? Хорошо. Я не твой подопытный и не экспонат для твоей заботливости. — Он перевёл дыхание, пытался вернуть себе прежний дерзкий тон, но дрожь в голосе выдавала усталость. — Не трогай меня, Ло. Всё под контролем. За фасадом слов — болтовня, едкая шутка, насмешка — скрывалась старая привычка: отталкивать людей словами, чтобы не дать себе распасться. Но сейчас маска по швам прорвалась. Джон отпустил сарказм и, впервые за долгое время, сказал прямо: — Я не могу просто так оставить это. Я должен найти способ вернуть тебя. То, что случилось в Пустоши… — он задыхался на последнем слове, не в силах закончить. Ло перебил тихо, без упрёка: — Это не должно было случиться. Мы знали риски. Мы оба сделали выбор. Джон взвыл оттого, что не мог унять: боль, вина, страх — всё смешалось в одном крике. — Но ты исчез! — почти кричал он. — Я остался с этим крошечным фрагментом тебя внутри, с постоянным напоминанием, что я всё испортил. Я не клоун для утешения чьей‑то гордыни, Ло! Мы играли со временем, как с игрушкой — а это вовсе не игрушка. Удивительно, что нас ещё не забрали в эту чёртову Тюрьму Времени. Думаю, Старик Время за нами наблюдает. Смотрящий точно присмотрелся к нам. Ло слушал молча, затем сказал тихо: — Смотрящий — не выдумка для страшилок. Он — следствие. Но паника ничего не решит. Надо работать умнее, рассчитывать и не рисковать тем, что нельзя будет вернуть. Ты зашёл слишком далеко, Джон, но это не повод всё разрушать. Джон опустил голову. Ему казалось, что в груди всё ещё горит чужая искра — тёплая и жгучая одновременно. Слова давались тяжело; в его взгляде плясала преждевременная усталость, не от бессонницы, а от той ответственности, которая съедает изнутри. Лаборатория снова наполнилась звуками — ровным гудением приборов и едва слышным шелестом мыслей, которые нужно было успеть поймать прежде, чем они улетят навсегда. Ло сделал шаг вперёд; в полумраке лаборатории его силуэт одновременно обретал плоть и таял в воздухе. — Частичка в тебе — не диагноз и не приговор, — сказал он тихо, и голос его был теплым, как фонарик в ночи. — Но как это поможет? — Джон сжал кулаки. Его взгляд метался между призрачным обликом друга и беспорядком приборов на столе. — Я чувствую тебя, слышу, но не могу дотронуться. Не могу гарантировать, что ты в безопасности там, где ты сейчас. Ло едва улыбнулся — как отблеск далёкой звезды, который нельзя поймать рукой. — А что, если наша связь — не оковы, а инструмент? — предложил он. — Надо смотреть шире. — Шире? — Джон нахмурился, и на мгновение его голос приобрёл саркастический оттенок, привычный и режущий: — Ты хочешь смириться? Повесить табличку «Потерян навсегда» и идти пить чай? — Нет. Переопределить задачу, — ответил Ло. — Может, стоит научиться взаимодействовать через саму ткань времени. Использовать эту искру не как знак утраты, а как канал передачи. Мы не потеряны, Джон. И да, Смотрящий видел разрыв, и теперь он считает нашим долгом исправить урон миру времени. Но он не единственный, кто наблюдает. Джон на секунду замер. В голове зашевелились обрывки формул, линия за линией складывались возможные решения; в груди проснулась та часть, что всегда давала ему твердый план — JDH, John David Harris, который редко позволял себе паузу: — Мы рискуем попасть в сеть Смотрящего: он выискивает аномалии и плетёт петли, чтобы их нейтрализовать. Но если у Ло есть часть меня, а у меня — часть Ло, это можно использовать как якорь и как нить для передачи. Джон проговорил это не как шёпот, а как выстрел. В его голосе снова слышался азарт, расчётный блеск в глазах. Он уже видел диаграммы, слышал, как в голове стучит метроном будущей работы. — Канал… — медленно повторил он. — Как резонансная частота? Если стабилизировать колебания нашей связи, может получиться…