Между осенью и зимой

Быть удобным — значит медленно перестать существовать. Стирать себя по грамму в день, пока от тебя не останется лишь приятный для других силуэт

Трек: Mitski — I Bet on Losing Dogs

── ◦•●❤♡ ♡❤●•◦ ──

      Ноябрь растянулся в долгую, сырую, бессветную муку. Тоска, поселившаяся в Ане с того октябрьского вечера, превратилась в фоновый шум жизни, в лёгкое, но постоянное подташнивание души. Она функционировала на автомате: лекции, семинары, домашние задания, редкие, вымученные разговоры с матерью за ужином. Она писала Яне. Сначала длинные, виноватые послания, где пыталась объяснить необъяснимое — свой страх, давление, чувство, что земля уходит из-под ног. Потом — короткие: «Как ты?», «Доброе утро», «Я скучаю». В ответ — тишина. Молчание было таким плотным, что его можно было потрогать. Оно звенело в ушах громче любого сообщения. Иногда, в отчаянии, она звонила. Трубку не брали. Однажды, на пятый раз, Яна сбросила вызов. Этот звук — короткий, отрывистый гудок — отозвался в Анне физической болью, как удар под дых. Параллельно с этим вакуумом, незаметно для неё самой, в её жизнь вползла другая реальность. Максим. После совместного осеннего бала его в её жизни стало больше. Но он ни на чём не настаивал, не давил. Он просто был. Писал смс со смешными анекдотами про студентов, спрашивал, как дела на геофаке, предлагал вместе позаниматься в библиотеке — «а то одному скучно». Сначала Аня отнекивалась, потом, из вежливости, согласилась один раз. Потом ещё. Он был… безопасным. С ним не нужно было делить дыхание на части, вздрагивать от каждого случайного прикосновения, оглядываться по сторонам. С ним можно было быть просто Аней — студенткой, чуть застенчивой, умной девушкой. Это была передышка. Иллюзия нормальности, которая с каждым днём обрастала плотью. Мать наблюдала за этим «сближением» с молчаливым, но нарастающим одобрением. За ужином теперь частенько звучало: «Максим звонил, передавал привет», «Какой внимательный молодой человек», «Приятно, когда есть такой… надёжный друг». В слове «друг» слышался явный подтекст. Аня молчала, ковыряя вилкой еду, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок протеста и стыда. Она не хотела этого. Она хотела только Яну. Но желать Яну было всё равно что желать грозу посреди ясного неба — красиво, сильно, но разрушительно и абсолютно невозможно в её прогнившем, картонном мирке. В университетских коридорах она несколько раз пыталась поймать Яну. Ждала у выхода с филфака с двумя стаканчиками кофе, как та ждала её раньше. Но Яна стала призраком. Она появлялась из ниоткуда и исчезала в никуда. Один раз Аня всё же увидела её спину в конце длинного коридора и бросилась вдогонку, роняя книги. Но когда свернула за угол, там никого не было. Было ощущение, что Яна просто растворилась в серой университетской массе, намеренно стирая себя из поля её зрения.

***

      К декабрю город оделся в мишуру, такую кричащую и чужую. Рождественские огни мигали на улицах, напоминая о том, что в прошлом году в это время они выбирали платья на школьный вечер и строили воздушные замки о будущем. Теперь будущее было здесь. И оно было пустым. 30 декабря Аня сидела в своей комнате, слушая, как за стеной родители смотрят какую-то комедию, и смех их звучал как издевательство. Она смотрела на экран телефона. На последнее своё сообщение, отправленное неделю назад: «С наступающим Новым годом. Хочу, чтобы ты была счастлива». Ответа не было. И тут что-то в ней надломилось. Не мысль, а чисто животный порыв. Она вскочила, на ходу натянув первое попавшееся пальто и забыв шапку. Выскочила из квартиры, даже не сказав, куда идёт. Бежала по обледеневшим улицам, задыхаясь от морозного воздуха и собственного отчаяния. Её ноги сами понесли её по знакомому маршруту — к дому Яны. Она звонила в дверь, долго, отчаянно. Когда та открылась, Аня чуть не вскрикнула. Яна стояла на пороге в старых джинсах и растянутом свитере. Она… была другой. Её черты лица стали резче, острее. Скулы выпирали болезненными углами, тени под глазами были фиолетовыми, как синяки. Она похудела так, что казалась прозрачной. В её взгляде была какая-то ледяная, отстранённая ясность.       — Что ты здесь делаешь? — спросила Яна. Без эмоций.       — Я не могу так больше, — выдохнула Аня, и слёзы, наконец, хлынули, заливая лицо ледяными ручьями. — Прости. Прости меня. Я сойду с ума. Яна молча смотрела на неё. Потом, медленно, словно скрипя всеми суставами, отступила, позволяя войти. Они не обнимались. Они сидели в комнате, в полумраке, и Аня, захлёбываясь, говорила. Говорила о своей тоске, о страхе, о матери, о Максиме, о том, что каждый день без неё — это прожитый впустую день. Яна молчала, курила у открытой форточки, и холодный воздух смешивался с дымом.       — Я тоже не могу, — наконец, очень тихо сказала она, не глядя на Анну. — Не могу ни быть с тобой, ни забыть тебя. Это какая-то пытка. Той ночью они мирились. Не страстно, а устало и нежно. Позже они просто лежали в обнимку, не разговаривая, и этого было достаточно, чтобы мир на мгновение обрёл устойчивость. Но утром, когда Аня потянулась к Яне, та уже была одета и стояла у окна.       — Тебе пора, — сказала она без выражения. — У тебя же семья, праздник. И стена, хоть и дала трещину, но, конечно, не рухнула. Она просто стала тоньше и прозрачнее. Отношения возобновились, но вновь превратились в жизнь на минном поле. Они виделись тайком, на нейтральных территориях — в безлюдных читалках, в дальних углах парков. На людях, в университете, они почти не общались. Аня кивала ей при встрече — дежурно, как знакомой. Яна отвечала так же. Это молчаливое соглашение «ради безопасности» выедало их изнутри. Однажды вечером, когда они сидели у Яны, та, не выдержав, бросила в тишину:       — Знаешь, что самое унизительное? Я начинаю бояться собственной тени. Вернее, нашей тени. Когда мы идём где-то, и на земле одно пятно от нас двоих — я вздрагиваю. Потому что кто-то может увидеть и понять. Но боюсь не за себя, мне всё равно, кто что подумает, а за тебя: что, если это случится, ты отдалишься совсем, — в голосе девушки слышалась тоска.       — Это просто осторожность, — автоматически ответила Аня, уже ненавидя саму себя за эту мантру.       — Осторожность? — Яна горько усмехнулась. — Аня, посмотри на нас. Мы не осторожны. Мы — трусы. И я устала быть частью этой трусости. Я устала чувствовать себя твоей грязной тайной.       — Ты не тайна! Ты… ты просто… — Аня искала слова.       — Я просто опасность? — тихо закончила за неё Яна. Аня вспыхнула, чувствуя, как слова жгут изнутри. «Да!» — хотелось крикнуть. «Ты — опасность для моего спокойного, предсказуемого ада!» Но она вцепилась в подушку, сглотнула ком в горле и, с нечеловеческим усилием, выдохнула: «Нет. Пожалуйста. Не говори так». Конфликт, не успев разгореться, угас, оставив после себя горький пепел понимания: они больше не говорят на одном языке. Яна говорит на языке боли, Аня — на языке выживания.

***

      А тем временем Максим продолжал своё мягкое, ненавязчивое наступление. Он стал чаще появляться возле её факультета, «случайно» попадаться на пути. Как-то раз принёс шоколадку «за красивые глаза». Мама, узнав, расцвела. Аня принимала эти знаки внимания с чувством глубокой неловкости, отшучивалась, старалась не замечать подтекста. Она не хотела его обнадёживать, но и оттолкнуть резко боялась — это вызвало бы вопросы. Она застряла в подвешенном состоянии, пытаясь балансировать между двумя пропастями.

***

      Роковой день наступил в конце января. Они с Яной договорились встретиться у метро после пар. Аня вышла раньше и, чтобы скоротать время, решила пройтись в сторону филфака. У главного входа, в клубящемся морозном тумане, она увидела знакомую фигуру. Максим. Он что-то говорил другу, улыбаясь, и в его руках был небольшой, аккуратный букет — не розы, а милые зимние цветы, герберы и веточки эвкалипта. Аня замедлила шаг, на мгновение застыв. Он заметил её, широко улыбнулся и шагнул навстречу.       — Аня! Как удачно! Держи, — он протянул букет. — Просто так. За твою улыбку на прошлой лекции. Она покраснела от смущения и неловкости. В голове стучало: «Откажись. Скажи нет. Брось на землю». Но её тело действовало по старой, отработанной программе избегания скандала. Она автоматически, почти не глядя, взяла букет, бормоча: «Спасибо… не надо было…» И в этот момент её взгляд скользнул за спину Максима. На другом конце площади, у выхода из соседнего корпуса, стояла Яна. Она не двигалась. Просто стояла и смотрела. На расстояние в двадцать метров, сквозь морозную дымку, их взгляды встретились. На лице Яны не было ни боли, ни гнева. Только знакомая, абсолютная, ледяная пустота. Аня бросилась за ней, оставив ошеломлённого Максима. «Яна! Стой!» Та шла быстро, не оборачиваясь. Аня настигла её уже в безлюдном сквере.       — Это ничего не значит! — выпалила она, хватая Яну за рукав. — Он просто… он... Я взяла, чтобы не обидеть! Яна медленно обернулась. В её глазах плескалось страшное спокойствие.       — Чтобы не обидеть кого, Аня? Его? Или свою маму? Или весь этот мирок, где ты — хорошая девочка, и к хорошей девочке пристают с цветами приличные парни?       — Ты не понимаешь давления на меня!       — Понимаю! — вдруг крикнула Яна, и в её голосе впервые зазвучала срывающаяся, хриплая боль. — Я понимаю, что от цветов можно отказаться! Что можно сказать «нет, спасибо»! Что можно, в конце концов, выбросить их в ближайшую урну! Но ты не сделала этого. Ты взяла. Потому что тебе удобнее взять, чем объяснять потом всем, почему ты отказала. Удобнее, чем защищать нас. Она резко дёрнула руку.       — Знаешь, что самое смешное? Я не ревную к нему. Я ревную к той части тебя, которая всегда, в любой ситуации, выбирает удобное. И эта часть с каждым днём становится всё больше. Скоро от тебя, которую я любила, ничего не останется. Останется только удобная Аня. И ей я не нужна. Она ушла. На этот раз — казалось, навсегда; это чувствовалось в каждом её шаге.

***

      Четыре недели Аня провела в состоянии, близком к кататонии. Она через раз ходила на пары, почти не ела. Вина разъедала её изнутри, как кислота. Она видела этот взгляд, эту пустоту. И понимала, что Яна была права. До самого основания. В конце четвертой недели, когда мама уехала к тёте на сутки, а отец был в командировке, последние остатки осторожности сгорели в огне отчаяния. Она набрала номер.       — Приходи. Пожалуйста. Мамы нет. Никого нет. Просто… поговорим. И Яна пришла. Как и всегда. Молча. Она вошла, и в её глазах читалась та же смертельная усталость, что и в голосе Ани. Но под этой усталостью тлела искра. Искра той самой, прежней, дикой и всепоглощающей страсти, которую они так старались похоронить. Слова кончились почти сразу. Их заменили руки, губы, яростное, почти злое стремление доказать на теле то, что не получалось доказать словами: «Я здесь. Я твоя. Это реально». Это была не нежность. Это была битва и капитуляция одновременно. Они срывали с друг друга одежду, кусали губы до боли, цеплялись друг за друга ногтями. Это был секс отчаяния, где каждое прикосновение было и вопросом, и ответом, и прощанием. Они забыли об осторожности, о времени, о мире за стенами. В этой комнате, пахнущей её духами и их общим потом, существовали только они две — сломленные, злые, безумно влюблённые и до смерти уставшие. Устав до изнеможения, они упали на кровать, переплетая свои тела так, что было неясно, где чьи конечности, и провалились в беспробудный сон, похожий на забытье. Их разбудил крик. Не возглас. Не оклик. А именно крик. Резкий, женский, полный такого леденящего душу ужаса и невероятного, апокалиптического гнева, что он пронзил сон насквозь, как ледоруб. Аня вздрогнула и открыла глаза. В дверях её комнаты, на фоне света из коридора, стояла её мать. Лицо Лидии Сергеевны было искажено до неузнаваемости. В нём было чистое, первобытное отвращение. Её глаза, выпученные, бегали с обнажённой, спящей Яны на полуодетую, только что проснувшуюся Анну, на сброшенную на пол одежду, на общий беспорядок постели, кричавший о том, что было несколько часов назад.       — Что… это… — слова застревали у матери в горле, вырываясь хрипом. — Что это ТАКОЕ?! Яна резко села на кровати, инстинктивно потянувшись за одеялом. Её лицо стало маской из ужаса и обречённого спокойствия. Аня же почувствовала, как мир не просто рушится — он взрывается на миллиард осколков, каждый из которых — острое лезвие стыда, страха и неотвратимой расплаты. Она открыла рот, но не издала ни звука. Только смотрела в лицо матери, в это лицо судьи и палача, и понимала: игра в прятки закончилась. Дверь в её старую жизнь захлопнулась навсегда. А впереди была только ледяная, незнакомая пустота.