Между осенью и зимой

Он был простым, добрым и совершенно не подозревал, что является лекарством, галоперидолом в её личной терапии конверсии

MS MR – Bones

── ◦•●❤♡ ♡❤●•◦ ──

      Крик матери пронзил воздух, как нож, разрезая утреннюю дремоту квартиры на «до» и «навсегда после». Он был настолько нечеловеческим, что Аня на секунду подумала — горит дом. Но нет. Горела ненависть в глазах Лидии Сергеевны. «Что… это… ТАКОЕ?!» Слова не просто звучали. Они вырывались хриплым, захлёбывающимся рёвом, от которого по коже побежали ледяные мурашки. Аня замерла, её разум отказывался обрабатывать реальность. Реальность, в которой они с Яной лежали обнажённые, сплетённые, сонные и беззащитные в её же комнате, а в дверях стояла ее мать. Яна резко села, её движения были резкими, животными. Она потянула одеяло на себя, но было поздно. Поздно что-либо скрывать. Её лицо, секунду назад размягчённое сном, стало ледяной маской. Но не страха. В её глазах вспыхнуло что-то другое — дикое, готовое к бою. И это, казалось, взбесило Лидию Сергеевну ещё больше. События после этого происходили как в кошмарном, ускоренном фильме с вырванными кадрами. Всё было обрывками, громкими и неясными. Кадр первый: Мать, словно разъярённая фурия, ринулась вперёд. Не к Ане. К Яне. Её рука, аккуратная, с коротко подстриженными ногтями, взметнулась и впилась в Янино запястье. «Вон! Вон из моего дома, тварь!» Кадр второй: Яна попыталась вырваться, но была скована одеялом и ошеломлением. Мать дёрнула её с такой силой, что Яна с глухим стоном упала с кровати на пол, ударившись об него голым плечом. Аня ахнула, инстинктивно потянувшись к ней, но её собственное тело не слушалось. Оно было парализовано ужасом. Кадр третий: Лидия Сергеевна, тяжело дыша, наклонилась над полуодетой Яной. Её лицо было так близко. «Ты что с ней сделала? Что ты с ней сделала, дрянь! Она была нормальной девочкой!» Яна подняла на неё взгляд. И тихо, но очень чётко, сквозь стиснутые зубы сказала: «Я её люблю». Это стало искрой, брошенной в бензобак. Мать замахнулась. Аня увидела, как рука описывает дугу, и закричала наконец, сорванным, не своим голосом: «Нет!» Но удар всё же пришёлся — не по лицу, а по плечу, глухой, тяжёлой ладонью. Яна даже не вздрогнула. Она просто смотрела. И этот взгляд, полный ледяного презрения, казалось, обжигал мать сильнее любой пощёчины. Кадр четвёртый, самый чёткий и самый страшный: Мать, схватив Яну за рукав свитера (его она успела натянуть), почти волоком потащила её к выходу из комнаты. Яна не сопротивлялась. Она шла, спотыкаясь, но высоко держа голову. Аня сползла с кровати, натыкаясь на мебель, и поплелась за ними, бормоча что-то бессвязное: «Мама, остановись, пожалуйста, это не так…» Но слова теряли смысл, превращаясь в жалкий лепет. В прихожей мать распахнула дверь и буквально вытолкнула Яну на лестничную площадку. Кеды Яны остались внутри.       — И чтоб я тебя больше не видела! Никогда! Не подходи к моей дочери — я вышвырну тебя из этого города, я тебя уничтожу! Ты поняла?! Ты больная! И мою дочь ты сделала больной! Дверь захлопнулась с таким грохотом, что задребезжали стёкла в серванте. Тишина, наступившая после, была оглушительной. Аня стояла, уставившись на щель под дверью, за которой только что исчезла её вселенная. В ушах звенело. Тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью. Мать стояла перед ней. Её гнев не утих, он сменился другим, ещё более страшным чувством — холодной, методичной яростью.       — Ты, — прошипела она. — Ты. И ударила. По лицу. Ладонью, со всей силы. Удар был оглушающим. Аня почувствовала, как губа разбивается о зубы, во рту появился вкус крови и соли.       — Как ты могла? В моём доме! С этой… тварью! Второй удар. В живот. От него перехватило дыхание. Аня согнулась, захлёбываясь воздухом.       — Это болезнь! Ты слышишь меня? Это мерзкая, грязная болезнь, которая к тебе пристала! Но я её вылечу! Я выбью это из тебя, если потребуется! Лидия Сергеевна схватила её за волосы и потащила обратно в комнату. Аня почти не сопротивлялась. Внутри всё опустело. Будто после того, как за Яной закрылась дверь, из неё вынули душу, оставив только пустую, ноющую оболочку. Мать швырнула её на кровать, ту самую, что ещё хранила тепло их тел и запах Яны.       — Сюда, — она тыкала пальцем в пол. — Телефон. Немедленно. Аня машинально потянулась к тумбочке. Рука дрожала. Она протянула телефон. Мать вырвала его, одним движением вынула сим-карту и сломала пополам.       — Ты теперь под домашним арестом. Ты не выйдешь отсюда без меня. Я буду провожать тебя в университет и встречать. Я буду знать, где ты каждую минуту. Пока я не буду уверена, что эта… гадость… из тебя выветрилась. Поняла? Аня кивнула, не поднимая глаз. На щеке горело, живот ныл, но физическая боль была ничто по сравнению с ледяной пустотой внутри. Общество, чьё мнение она так боялась, обрело своё лицо. И это было лицо её собственной матери. Оно не просто не принимало. Оно отрицало, уничтожало, стирало в порошок сам факт её чувств, называя их болезнью. И в этот момент Аня сломалась. Не внешне. Внутренне. Окончательно и бесповоротно. Она поняла: бороться бесполезно. Эта стена слишком высока, слишком толста. Нужно просто принять и стараться выжить в новых условиях. Стать удобной. Послушной. Нормальной.

***

      Прошло два дня. Два дня тишины, прерываемой только монотонными вопросами матери за завтраком («Спала? Голова не болит?») и её тяжёлым, изучающим взглядом. Аня отвечала односложно, ела без аппетита, ходила в университет под конвоем. Она стала прозрачной. Максим писал в соцсети, спрашивал, всё ли в порядке. Она не ответила. На третий день, вечером, в квартиру ворвался шторм. Дверь распахнулась с такой силой, что Аня, сидевшая за учебником в своей комнате, вздрогнула. По тяжёлым, яростным шагам она узнала мать. Лидия Сергеевна появилась на пороге, сбрасывая пальто прямо на пол. Её лицо было багровым, глаза горели чистым, неразбавленным бешенством.       — Ты знаешь, что эта твоя… мерзкая Яна учудила?! — она почти кричала, слюнявя слова. — Она выловила меня около работы! Стояла, ждала! И знаешь, что начала мне нести?! Аня почувствовала, как сердце проваливается куда-то в пятки, а потом замирает. «Нет, — застонала она мысленно. — Зачем? Зачем ты это сделала?»       — «Чувства не знают пола!» — передразнила мать истеричным шёпотом. — «Главное, что мы любим друг друга! Ваши предрассудки ничего не значат!» Предрассудки! Слышишь?! Она мне, мне, читала лекции о толерантности! У неё, видите ли, хватило наглости говорить мне о любви! О твоей любви к ней! Каждое слово било по Ане, как молоток. Она видела картину: Яна, бледная, с тёмными кругами под глазами, стоит под холодным зимним ветром и пытается достучаться до каменной стены. Наивная. Безумная. Прекрасная в своём обречённом бесстрашии. И абсолютно, глупо безнадёжная.       — Я ей всё сказала, — продолжала мать, понизив голос до опасного, змеиного шипения. — Сказала, что если она ещё раз появится в радиусе километра от тебя или от меня, я обращусь в милицию. С заявлением о растлении. У неё же семья неблагополучная, одна мать, с сомнительной репутацией художницы! Разве порядочная женщина может быть в сорок пять художницей? Разберутся быстро. Аня кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Стыд жёг её изнутри. Стыд за мать. Стыд за себя. Стыд за то, что Яна, такая гордая и сильная, опустилась до этого унизительного выпрашивания. И жгучая, всепоглощающая злость. На Яну. За этот провальный, идиотский ход, который всё только усугубил.

***

      На следующий день в университете она выследила её. Нашла в самом дальнем, пыльном коридоре старого корпуса, где Яна, прислонившись к подоконнику, курила, глядя в заледеневшее окно.       — Зачем? — выдохнула Аня, подойдя так близко, что чувствовала запах табака и её шампуня. Голос её дрожал от сдавленной ярости. — Зачем ты полезла к моей маме? Зачем?! Яна медленно обернулась. Она и правда выглядела ужасно. Похудевшая, прозрачная, будто светилась изнутри тлеющим углём отчаяния.       — Я хотела попытаться, — тихо сказала она. В её голосе не было ни вызова, ни надежды. Только усталая констатация факта. — Хоть как-то бороться. За нас. За наши отношения.       — Какие нафиг «отношения»?! — Аня чуть не закричала, озираясь по сторонам. — Проснись, Яна! Мы живём в реальности, а не в твоей больной фантазии! Нас никто никогда не примет! Никто!       — Мы можем уехать, — прошептала Яна, и в её глазах на миг мелькнуло что-то похожее на старую, безумную надежду. — В другой город. В другую страну. Где нас не знают. Аня смотрела на неё, и ей хотелось смеяться. Или плакать. Или разбить головой это грязное окно.       — Какая страна?! О чём ты?! — её голос сорвался на визгливый шёпот. — У меня здесь мать! Учёба! Жизнь! Ты сумасшедшая! Она сделала шаг назад, отстраняясь.       — Я хотя бы пыталась что-то сделать, — ещё тише сказала Яна. И это прозвучало как приговор. — А ты? Ты хоть раз попыталась? Не спрятаться, не убежать, а сделать что-то ради нас? Ты вообще… ты меня любила? По-настоящему? Эти слова ударили больнее материнских пощёчин. Они вскрыли самую гноящуюся, самую страшную правду, которую Аня отчаянно пыталась похоронить в себе. Любила ли? Да. Безумно. Но её любовь оказалась слабее страха. Слабее удобства быть нормальной. Она не ответила. Не смогла. Просто стояла, глядя на Яну, и видела, как в её глазах огонёк медленно, необратимо угасает.       — Я поняла, — сказала Яна. Без эмоций. Просто констатация. Она отшвырнула окурок, прошла мимо Анны и зашагала по длинному коридору прочь. Её шаги эхом отдавались в пустоте. Аня не обернулась. Она смотрела в заледеневшее стекло, за которым был серый, безразличный город, и чувствовала, как внутри что-то рвётся окончательно. Не связь — её уже не было. Рвалась последняя иллюзия о том, что могло быть иначе. Это и был слом. Полный, тотальный. Принятие поражения.

***

      Что происходит с человеком, когда он сломлен? Он начинает строить из обломков что-то новое. Что-то простое, понятное и безопасное. Даже если это похоже на тюрьму. Аня, чтобы убедить мать и окружающих, что «болезнь» отступила, приняла единственно возможное в её новой реальности решение. Она начала встречаться с Максимом. Не потому что хотела. Потому что так было правильно. Так было безопасно. Так было нужно, чтобы мать наконец выдохнула, перестала смотреть на неё как на больную проказой. Максим был рад. Он был простым, добрым и совершенно не подозревал, что является лекарством, галоперидолом в её личной терапии конверсии. Он дарил цветы, водил в кино, держал за руку. Аня позволяла. Она училась улыбаться в ответ, кивать, делать вид, что слушает его рассказы о программировании. Внутри была тихая, немыслимая пустота. Но в этой пустоте было спокойно. Не было паники. Не было страха разоблачения. Не было этой изматывающей необходимости выбирать. Мать, наблюдая за этим несколько месяцев, постепенно успокоилась. Решила, что та «странность», то «помутнение рассудка» — было временным. Справились. Вылечили. Дочь вернулась в нормальное русло. Контроль ослаб. Провожать в университет перестали. Телефон вернули, с новой сим-картой и без единого старого контакта. Яну Аня не видела. Совсем. Она растворилась, как будто её и не было. Сначала Аня ловила себя на том, что ищет знакомую прическу в толпе, прислушивается к шагам в коридоре. Потом перестала. А через несколько месяцев, уже весной, от общей знакомой она узнала, что Яна перевелась. В другой университет. Узнала и почувствовала… ничего. Ни боли, ни облегчения. Просто факт. Яна сделала свой выбор.

***

      Наступила новая осень. Аня так же встречалась с Максимом. Он уже начал говорить об их будущем. Она училась кивать, делая вид, что это будущее как-то касается её лично. Она продолжала страдать. Но это страдание стало тихим, привычным, частью ландшафта её души, как шум города за окном. Она научилась с ним жить. Более того, она убедила себя, что это и есть жизнь. Нормальная, правильная жизнь. Без бурь, без риска, без позора. Где любовь — это спокойная привязанность, а не землетрясение. Где будущее предсказуемо. Иногда, поздно ночью, она вспоминала запах лаванды и шум моря. Вспоминала и тут же гнала эти мысли прочь. Это было неправильно. Это было болезненно. Это было прошлое, от которого нужно избавиться, как от опасной инфекции. Так будет лучше. Так будет правильнее. Она повторяла это как мантру, глядя в окно на огни чужого, устроившегося города, и почти верила в это. Почти.