Когда тьма шепчет о свете

Вечера в Малфой-мэноре извечно следовали одному и тому же порядку, но не из-за неумолимой точности времени, а благодаря неизменной стабильности, запечатленной в этих холодных стенах. Старинное каменное здание хранило прохладу лучше всяких чар, а тишина за долгие годы стала безупречно выверенной частью атмосферы, бережно сохраняемой поколениями. Дверь в голубую гостиную стремительно распахнулась и в комнату вошел Люциус Малфой. Его сын, девятнадцатилетний Драко, едва перешагнувший порог юности, уехал несколько дней назад в солнечную Италию, в гости к своему другу Блейзу Забини. Под палящим солнцем они собирались провести большую часть оставшихся каникул в беззаботном отдыхе. Люциус усмехнулся. Драко казался достаточно взрослым, чтобы не требовать отцовской опеки, но его старательность и стремление во всем быть лучшим порой вызывали лишь досаду. Провожая его, Люциус осознавал неизбежное: дом, ранее едва начавший оживать после утраты хозяйки, вновь опустел и окончательно погрузился в безмолвие и забвение. Люциус остался совершенно один. В тишине просторных залов отчетливо звучали лишь приглушенные скрипы старинной мебели и размеренный ритм маятника часов. Медленным движением он снял свою роскошную мантию, украшенную серебряной вышивкой, оставаясь в строгих брюках и рубашке. Наполнив хрустальный бокал огневиски, Люциус легким взмахом волшебной палочки зажег свечу. Тяжело вздохнув, он опустился на широкий диван. Солнце уже скрылось за горизонтом, оставляя комнату во власти слабых отблесков догорающих углей в камине. Легкий аромат древесного дыма смешивался с теплом сладковатого напитка в руке Лорда Малфоя. Он не спешил пить, просто медленно переворачивал его в ладони, согревая стекло теплом своей руки. Этот жест, стал почти ритуалом, способом снять напряжение, не выдавая своих мыслей. Его лицо оставалось неподвижным, скрытым под привычной маской спокойствия. Обычно благородный лорд Малфой редко позволял себе отвлечься и предаться размышлениям. Аристократическое воспитание и годы служения Темному Лорду наложили строгий отпечаток на его характер, прививая собранность и постоянную готовность отразить угрозу. Но сегодня одиночество и вязкая тишина дома почему-то дали волю образам и воспоминаниям, захватив его разум. Именно в такие моменты становилось особенно сложно прогнать тени прошлого. Они поднимались из глубин сознания — блеклые образы событий, о которых лучше было бы не вспоминать. Погружаясь все глубже в лабиринты своей памяти Люциус закрыл глаза и наконец сделал глоток, и тепло виски разлилось по горлу, расплетая клубы старых мыслей. Возможно, вечерняя тишина и ощущение погружающегося в ночь дома разбудили в его душе слабые отголоски событий давно минувших дней. Отражение пламени свечи в его глазах играло отблесками чего-то темного, забытого.

***

Двенадцать лет назад произошла единственная необдуманная ошибка, которая оставила тайный, мрачный след на репутации чистокровного Лорда — тёмное пятно на душе, обременённой грехами. Однако истина заключалась в том, что о существовании этого пятна знал только он сам. Это случилось в эпоху упадка, через несколько лет по окончанию Первой Магической Войны. Лорд Волдеморт был повержен, а его собственные действия в первой магической войне чуть не поставили под угрозу величие и будущее рода Малфоев. Тогда, в своем стремлении очистить в глазах общества свой род, он зашел настолько далеко, что оказался отправлен в миссию под негласным надзором министерства. Ему поручили отправиться в Восточную Европу на поиски древнего защитного артефакта — магической реликвии невероятной силы. Согласно легенде, тот артефакт хранился где-то в глубинах пещер мрачных гор Карпат. Район был дик и пустынен, редкие волшебные семьи ничем не отличались от магглов. Поездка оказалась изнуряющей: пыльные разбитые дороги, бесконечные леса с шершавыми тропами и проводники-горцы со своими грубыми примитивными представлениями о мире. И все же цель была достигнута — артефакт наконец оказался у него в руках. Наступил долгожданный момент облегчения: можно было оседлать лошадь и добраться до точки аппарации. Позор отступил на второй план, а честь рода вновь предстала в его воображении твердой и непоколебимой. Однако случилось нечто неожиданное. На обратном пути его взору открылась картина, до нелепости яркая — маггловская свадьба у старой деревянной церкви, обросшей мхом. Люциус чуть заметно сморщился, едва скрывая презрение к этой слишком простой и бесхитростной обстановке. Все это выглядело как балаган: крикливые цвета, народные костюмы, громкие песни, запах испеченного хлеба и свежего сена, разносившиеся вокруг. А посреди всей этой сельской феерии была она. Совсем молодая, практически девочка, не старше восемнадцати. В скромном свадебном платье, окруженная толпой галдящих, заглушающих друг друга гостей. В то же мгновение внутри него что-то холодное и древнее тихо щёлкнуло, словно замок на сундуке, который лучше было никогда не открывать. Он не потерял себя — нет. Он узнал то, что давно искал, даже не подозревая об этом. Девушка, выходящая из церкви и идущая рядом с мужем под мелодии народных песен и пожелания счастья, не была красавицей в традиционном понимании. Нарцисса (упокой Мерлин её душу!), с её холодной утончённой красотой и идеальными чертами лица, безусловно, превосходила её. Но в этой девушке было нечто первозданное, почти непристойное своей естественностью. И именно это пробудило в нём тихий, холодный голод — не просто желание, а потребность забрать, пометить, сделать своей, чтобы никто другой никогда не посмел прикоснуться к этой дикой чистоте. Дикость и очарование соединялись в ней так, словно сказочная лесная фея случайно оказалась среди людей и оказалась одета по их обычаям. Её большие зелёные глаза излучали наивность, как у ребёнка, и один ее случайный взгляд, брошенный на молодого Люциуса, зажёг в нём странное чувство. Это было не обычное вожделение… Скорее инстинкт обладать, закрепить своё господство. Подобное чувство пробуждается при виде редкой, дикарской птицы, внезапно оказавшейся перед тобой в грубой клетке из соломы. Её следовало забрать. Не из желания или стремления к красоте — просто чтобы доказать себе, что это реально. Наивность этих глубоких зелёных глаз даже через дешёвую маггловскую фату ощущалась почти материально и Люциус не смог устоять. Даже спустя годы он ясно помнил это ощущение: она должна была принадлежать ему. Не из-за внезапного каприза или желания, а потому что всё вокруг сложилось так, что любой другой исход показался ему неправдоподобным, словно нарушающим гармонию мира. Деревянный дом на окраине деревни был таким же убогим, как все дома вокруг. Запах нищеты витал вокруг так явно, что даже в пьянящем тумане предвкушения Люциус невольно подумал: "Как женщина вроде неё могла оказаться здесь?" Ночь мягко спустилась на горы Катпаты, окутывая всё вокруг тёмным покрывалом, словно заботливая мать, убаюкивающая ребёнка перед сном. В душе молодого Люциуса все будто застыло в напряжённом ожидании — как струна, натянутая до предела, дрожащая и готовая вот-вот лопнуть. Он толкнул дверь тростью. Захлопнулась она так же по-будничному легко — даже не требовалось магии. Коренастый мужчина-маггл под воздействием слабого заклинания рухнул на пол хижины бесформенной грудой, будто мешок костей.

POV Люциус

Когда я вошёл, она стояла ко мне спиной. Звук падающего тела её мужа заставил её резко обернуться. В её глазах расцвёл ужас — и он был прекрасен. Чистый, нетронутый, без примеси мольбы или слёз. Я ступил вперёд медленно, почти лениво, наслаждаясь тем, как она прижимается спиной к холодной деревянной стене, пытаясь стать меньше. Она не кричала. Не умоляла. И именно это сделало её идеальной. Я не спешил. Холодные длинные пальцы сами собой крепче сжали трость. Она была такой юной, такой… живой. И эта её живость вдруг стала для меня почти оскорблением — почему всё это должно принадлежать какому-то маггловскому мужлану, а не мне? Я хотел не просто взять её. Я хотел сломать эту дикую чистоту так, чтобы даже после Обливиэйта она подсознательно чувствовала: она принадлежит мне. Я двинулся вперед, и в тот момент она, кажется, осознала все. Прижавшись спиной к холодной деревянной стене, она попыталась отступить еще дальше. Удивительно, но я не услышал ни мольбы, ни унизительных призывов к моей совести. Она молчала, но мелкая, предательская дрожь, пробежавшая по ее телу, оказавшемуся в моей власти, выдала страх с головой. — Почему молчишь, красавица? — протянул я, приблизившись к ней вплотную и растягивая слова в самодовольной усмешке. — Попробуй попросить. Проси меня отпустить, и, возможно, я снизойду к твоим мольбам. — я взял её за подбородок, рывком приподняв ее лицо. Не знаю, поняла ли она смысл моих слов — мы говорили на разных языках, но язык страха универсален. Юная девушка, которая предстояло стать женщиной в моих руках, глядя мне прямо в глаза, со злостью процедила сквозь зубы что-то резкое на своем певучем наречии. Язык был мне незнаком, но интонация не вызывала сомнений: это были не признания в любви. Что бы она ни сказала, это было проклятием. Но уже ничто не могло остановить меня. Ни ее проклятия, ни слезы, которых так и не было, ни мольбы, которых я не дождался. Несмотря на ее яростное, отчаянное сопротивление, я прижал ее к себе и почти лениво, как бы наслаждаясь моментом, схватил за шею. Она судорожно всхлипнула и содрогнулась от прикосновения моих холодных пальцев к ее горячей коже. С легкой усмешкой я сильнее сжал ее шею, одновременно другой рукой подцепив прядь ее черных волос, выбившихся из-под венка, и подвел ближе, чтобы насладиться их ароматом. Она пахла полевыми цветами и простодушием — аромат, вызывающий не умиление, острое, хищное желание. Желание запачкать, присвоить, утвердить свое превосходство над ее дикой, непорочной чистотой. А она боролась. Даже когда я швырнул ее на грубую, словно сколоченную из цельных бревен, кровать, сорвав с волос белоснежную фату, она попыталась резко вскочить и убежать, но я схватил ее за плечи и резко повалил на матрас, прижав ее руки к торсу, и зажал своими коленями по бокам. Она боролась молча, с отчаянной яростью дикого зверя, загнанного в угол. Это лишь подливало масла в огонь, раззадоривая, придавая азарта. Право сильного — наибольшее право, имеющее значение в этом мире. Это не философия, а физический закон, и в эту ночь мне предстояло стать его живым воплощением. Ее отчаянное сопротивление было лишь неопровержимым доказательством этого закона. Я обошелся без магии. Зачем? Что может простая девушка, еще совсем девчонка, против меня, могущественного мага, закаленного в бою? Я навалился на нее всем весом, вгоняя ее таз в жесткую кровать и рванул ее убогий наряд на груди. Тонкие ниточки лопнули, и ее красные бусы, «коралі», как их здесь называли, кровавыми брызгами рассыпались по белым льняным простыням. Моему взору предстала ее оголенная грудь. В тусклом свете пламени единственной свечи, дрожащей в этой убогой лачуге, ее смуглая кожа казалась почти прозрачной, мягкой, с легким румянцем, проступившим на скулах и шее. «Очень скоро ты перестанешь смущаться», — с восторгом подумал я, прежде чем губами впился в ее сосок. Она дернулась и застонала. Это не был стон наслаждения, это был возглас боли. Я не ласкал ее, не прикасался к ней, как к любимой женщине. Я просто "помечал" ее, клеймя багровыми метками кожу на ее груди. Она продолжала вырываться, пытаясь оттолкнуть меня и повторяла одну и ту же фразу на своем языке, звучание которого песней отдавалось в моих ушах. Ее сопротивление стало отчаянным, животным, лишенным всякого изящества -- и оттого невероятно возбуждающим. Каждый ее вздох, каждый сдавленный крик, заглушенный моей ладонью, был музыкой власти. Но она по прежнему не молила и не плакала. Она дралась, царапалась и кусалась, все больше распаляя меня. Пожалуй, это было лучшей частью. Та отчаянная, неконтролируемая дрожь ее тела подо мной лишь усилилась, когда я, легким движением рук разорвав ее платье и белье, полностью увидел ее наготу. Она была невинной, не познавшей прикосновений ни одного мужчины, и я чувствовал предвкушение, смешанное с мрачным наслаждением от грядущего разрушения этой чистоты. Она тщетно попыталась отползти или хотя бы прикрыться руками, но я подмял ее под себя, одной рукой сжав ее запястья, а другой расстегнул пряжку брюк, наконец-то освобождая свой возбужденный член. Ее глаза округлились от ужаса и я наконец-то услышал ее крик. Слово "нет" звучит очень похоже на всех языках мира. Я прервал её крик поцелуем, превратившимся не в выражение любви, а в утвердительный акт закрепления иерархии, символизирующий подчинение слабого более могущественному. И медленно, растягивая ее боль и свое наслаждение стал погружаться в нее. Чувство абсолютной власти, когда моя напряженная, твердая плоть, лишенная всякой нежности, нашла путь в ее тугую, неподготовленную влажность, было опьяняющим, сильнее любого зелья. Она была так тесна, так горяча внутри, что мне хотелось чем подольше растянуть этот миг. Каждое малейшее движение с моей стороны приносило ей невыразимую боль, оставляющую неизгладимый след, а ее тело содрогалось в безмолвной агонии. Слёзы, словно ручьи, текли из её закрытых глаз, и я с наслаждением убирал их губами, тихо шепча, что ни одна женщина в моей жизни не вызывала столь всепоглощающего желания, как она. Я смаковал каждую секунду ее падения с пьедестала невинности в грязь моего обладания... ( Люциус сделал небольшой глоток огневиски, устремив взгляд на угасающие угли. Но перед ним оживала другая картина: в глазах девушки под ним медленно гасли последние отблески наивности. Тепло алкоголя плавно растекалось по венам, будто овевая собой призрачные, почти забытые чувства...) После этого она перестала сопротивляться, и я мог делать с ней всё, что пожелал. Я чувствовал, как под моими пальцами, впивающимися в ее бедра, дрожала каждая мышца, как ее непорочное, теплое лоно вынужденно раскрывалось, принимая меня -- холодного, чужого, абсолютного хозяина этой сцены. Раз за разом, словно безумный, я орошал ее глубины своим семенем, стремясь проникнуть все глубже, все надеясь, что непонятное, необъяснимое наваждение покинет меня. Я стал ее хозяином, пометив ее собой. И раз за разом она молчала, безучастно глядя на пламя уже догорающей свечи. На рассвете, когда гасли последние звезды, и густой туман тянулся между старых, вековых елей, я отпустил ее и поднялся, приводя себя в порядок. Она по-прежнему лежала на кровати, безразлично укрытая тонкой простыней, едва прикрывающей ее обнаженное тело. Ее глаза утратили последние проблески чистоты и невинности, а слезы все еще блестели на их краях. Я подошёл к ней уже одетый. Мои пальцы, всё ещё холодные после ночной прохлады, скользнули по её скуле, спустились ниже, коснувшись синеющих следов на шее и ключице — моих следов. Фамильный перстень блеснул в предрассветном сумраке, словно одобряя содеянное. Она вздрогнула, но не отшатнулась. Её глаза оставались пустыми, однако где-то глубоко в них всё ещё тлел тот самый огонь. — Посмотри на меня, — тихо приказал я. Она не пошевелилась Уже облаченный в одежду, я наклонился к ней ближе. Мои холодные, длинные пальцы осторожно скользнули по линии скулы и щеке к ключице, украшенной синеющими кровоподтеками, едва касаясь ее кожи. Она вздрогнула, но осталась внешне неподвижной, как будто происходящее было ей чуждо. Выняв палочку из трости, я направил ее в сторону девушки и вновь обратился к ней — теперь с голосом более мягким, почти ласковым. — Посмотри на меня, — тихо и нежно приказал я. Она не пошевелилась. Тогда я поднял палочку. Но перед тем, как произнести заклинание, позволил себе последнюю слабость — наклонился и почти нежно (для меня) провёл губами по её виску, вдыхая запах полей, страха и моей победы, и почти ласково повернул ее лицо к себе, пытаясь встретится с ней взглядом. — Ты забудешь моё лицо, — прошептал я ей прямо в губы, — но не забудешь ощущение. Я останусь в тебе, даже если ты никогда не вспомнишь меня. Этот раз оказался иным. Она резко дернулась, словно очнувшись, и взгляд ее пронзил меня насквозь, обнажив то, что давно скрывалось в самых темных уголках моей души. Эти яркие глаза не могли принадлежать простой молодой женщине:

Як щастя в руки прийде -- зникне,

Крізь пальці витече, мов мла,

Скільки болю мені відміряв --

Стільки ж доля віддасть сповна!

Она произнесла это едва слышно, шипящим голосом, а ее ярко-зеленые глаза вспыхнули гневным и загадочным пламенем, устремив взгляд прямо в мои. В них вновь горел тот неизменно упрямый огонь, привлекший меня — дикий и пугающий. Смысл ее слов ускользнул от меня, но, несмотря на это, они невольно запечатлелись в моей памяти. В глубине себя я ощутил странное движение — словно мимолетная тень знания или знакомая правда вдруг мелькнула и исчезла прежде, чем я успел её схватить. Всё же что-то дрогнуло внутри меня — слабая нить сожаления из-за того, что вот-вот должно было произойти. Но так было нужно. Так правильно. Я поднял палочку: -Обливиэйт! Она рухнула на смятые простыни, потеряв сознание. А очнувшись спустя несколько часов рядом с мужем, она уже не помнила обо мне. Чувство тщеславия охватило меня тогда — я не мог смириться с ее забвением. Избирательный и изящный Обливиэйт удалил только основные моменты, не нарушая целостности восприятия. Магия не стерла боли и унижения -- она стерла триумфатора. Это была чистейшая работа с памятью, почти хирургическая точность. Я не избавился от самой травматической сути событий, но стер из ее воспоминаний свое присутствие, оставив лишь оттенок смутного кошмара, чувство осквернения и насильственного подчинения. Тогда, на рассвете, я ушел, унося с собой вкус ее слез на губах и память о том, как ее внутренности, теплые и бархатистые, судорожно сжимались вокруг моего члена -- последнее бессознательное сопротивление ее тела. конец POW Люциус Терпкий вкус алкоголя медленно разливался теплом по венам, пробуждая в мужчине волну возбуждения, отдававшуюся пожаром в теле. За плотно закрытыми глазами из глубин сознания время от времени всплывали образы давно ушедших событий, которые будоражили его разум. Он даже вспомнил имя той девушки, которое, казалось, давно должно было стереться из памяти — Владанна Богдан. А вместе с этим ожило в нем и ощущение восторга, который он испытывал, владея ею. Снаружи же он оставался неподвижен, словно ледяная статуя. Малфой-Мэнор оставался погруженным в неизменное течение времени. Здесь никому не было дела до одиночества хозяина дома, никем не нарушалась безмолвная тишина. И внезапно в этой тишине что-то изменилось — едва уловимый шепот магии прошел сквозь пространство. Легкий шелест словно оживил тяжелые голубые портьеры, на миг заставил пламя свечи дрогнуть и коснулся затылка Люциуса невидимыми пальцами. Мужчина мгновенно открыл глаза, вскочил с дивана, его рука автоматически выхватила палочку. Легкий ветерок скользнул по комнате, как будто стены величественного дома вздохнули. Этот странный импульс прошел через тело лорда Малфоя, оставляя за собой слабое покалывание в груди, и растворился без следа. И в одно мгновение вновь воцарилась тишина. Люциус моргнул. Непрошенные воспоминания и загадочное чувство рассеялись, оставив за собой лишь едва ощутимый холодок на затылке и веяние чего-то недосказанного, незавершенного. На миг он позволил себе усомниться в собственной уравновешенности. Но вокруг было тихо и пусто. С легкой усмешкой мужчина выгнул губы,и, пряча палочку в трость со змеиным набалдашником, сказл, обращаясь к самому себе: – Глупости... Решительно стряхнув с себя лишние мысли, Люциус направился в свои покои. Его шаги гулко затихали в коридоре, возвращая пустой дом к его привычной тишине. Этой ночью она казалась еще тяжелее и гуще, жадно поглощая любой звук. И все же, где-то в самых глубинах мэнора -- то ли под сводами чердачных балок, то ли в сырых проходах подземелий, зловещий шепот продолжал перекликаться с холодными тенями. Он гулял, живой и капризный, всколыхивая молчаливую фамильную магию и пробуждая ее древнюю силу из затянувшегося сна...