Нулевой цикл

Окна он заклеил еще в октябре. Сейчас, кажется, март, но Кацуки не уверен. Календарь оторван на феврале, покрыт пылью, и никто не придет его перевернуть. В комнате жарко, пахнет спиртом, потом и чем-то сладковатым, тем запахом, который появляется, когда не выносишь мусор три недели. Кацуки сидит на полу, прислонившись спиной к кровати. Пятна на футболке. Штаны те же, что и вчера, и позавчера, и неделю назад. Он уже не помнит, когда стирал их в последний раз. Рука тянется к тумбочке и находит пузырек с остатками таблеток. Терапевт предупреждал не превышать дозу. Словно тело - не враг. Он тогда усмехнулся. Тело это единственное, что он иногда еще мог контролировать. Он смотрит на свои дрожащие пальцы. Мелкий тремор появился после третьего месяца приема таблеток, когда он перестал есть и пил только черный кофе. Он помнила вопросы. «Ты считаешь себя достойным наказания?». И тогда Кацуки не отвечал. Он думал о крыше. О том, как Изуку падал. О том, как земля примет их всех одинаково и палачей и их жертв.  Он помнил кабинет с бежевыми стенами. Как разглядывал еле живые растения на подоконнике. Мужчина лет пятидесяти в очках, говорил тихо, как будто боялся спугнуть.  – Расскажи о своем гневе. Откуда он берется? Кацуки сидел в кресле, сжимая подлокотники. Глаза были направлены в пол.  – Не знаю. Всегда был  – Всегда это с рождения или с какого-то момента?  Молчание. Доктор терпеливо ждет.  – С того дня, как понял, что он лучше меня. Мягче. Добрее. Он улыбался, даже когда я бил его. Это бесило больше всего.  Терапевт кивает.  – Ты боялся, что он обнажит твою слабость? Кацуки молчал. Он знал правду. Изуку никогда не хотел увидеть его слабость. Изуку хотел просто дружбы, принятия, любви. А Кацуки вырвал все эти чувства, пока не осталась одна пустота. Доктор учил его дышать. Квадрат: вдох - задержка - выдох -задержка. Считать до четырех. Называть пять предметов в комнате, которые он может увидеть, четыре звука, которые он может услышать, три предмета, к которым он может прикоснуться. Это работало, когда он чувствовал, что взорвется в очереди за хлебом. Это не работало, когда он просыпался в три ночи и слышал голос Очако на похоронах, чувствовал ее руки, которые сжимали рубашку:  – Ты убил его. Ты и твои руки. Надеюсь, ты сгниешь. Она была права. Он и гнил. Заживо, медленно, с каждым днем чуть больше. Последний сеанс был месяц назад. Терапевт сказал:  – Ты не можешь контролировать прошлое, только свои реакции. Ты не чудовище. Чудовища не ищут помощи.  Кацуки тогда засмеялся, первый раз за полгода. Сухо. В этом смехе не было жизни.  – А если я ищу помощи только для того, чтобы убедиться, что меня не спасти? Доктор снял очки, протер стекла.  – Тогда зачем ты пришел? Кацуки встал. Он ушел молча. Даже не буркнул слова прощания.  Он не пришел на следующий сеанс. И на следующий. Таблетки он копил три недели. Сейчас пузырек в его руке. Семь штук не смертельно, он прочитал в интернете. Но он добавит алкоголь. В холодильнике полбутылки дешевой водки, купленной на последние деньги. Кацуки открывает крышку. Пальцы не слушаются. Таблетки сыплются на пол, катятся под кровать. Он не наклоняется их поднимать, просто берет бутылку и делает глоток. Горло обжигает. Второй уже идет легче. Во время третьего глотка он уже не чувствует вкуса. Он думает о маме. О том, как она плакала, когда он пришел с похорон. Она тогда сказала:  – Я растила не это. Они не разговаривали после этого. Она присылала сообщения раз в неделю, он не отвечал. Кацуки думает об Инко. О том, что она теперь живет в психиатрической больнице, не смогла справиться с утратой сына. Он думает об Очако. О том, что каждую неделю она посещает могилу Изуку. Приносит цветы, убирается. Как она один раз прогнала его, когда заметила. Допив бутылку, Кацуки достает из кармана телефон. Экран разбит из-за того, что, он ударил его о стену в приступе ярости неделю назад. Все работает кое-как. Он открывает галерею. Последнее фото и он наконец видит. Изуку в выпускном альбоме. Они стояли в одном ряду, но между ними всегда было расстояние. Кацуки смотрит на его лицо. Присматривается сквозь туман. Тот же веснушчатый нос. Та же копна зеленых волос. Тот же испуганный взгляд, но почему-то все еще доверчивый. Как у щенка, которого бьют, но он все равно лижет руку. – Прости, –шепчет Кацуки, хриплым, надломанным голосом. – Я не смог, как ты… Я трус. Он поднимается на ватных ногах. Кухня находится в треш шагах от кровати. Стул стоит под люстрой, потому что неделю назад он хотел повеситься, но не нашел ремня. Теперь он просто встает на стул. Смотрит вниз. Пол грязный. Упавшая таблетка блестит на солнце, оно пробивается через щель в заклеенном окне. Он закрывает глаза. Его преследует последняя мысль:  «Жаль, что я узнал, как дышать, когда дышать уже незачем». И наступила темнота. Она длится недолго. Или вечность, он не знает. Когда Кацуки открывает глаза, он видит не свой потолок с желтыми пятнами. Он видит доску, даты, записанные мелом. Лицо учителя молодое, строгое. Макото - сенсей, тот самый, который закрывал глаза на его выходки. С левой стороны окна, а за ними школьный двор. – Бакуго, ты с нами? – голос учителя звучит раздраженно. – Я спросил, когда закончилась Вторая мировая? Кацуки не понимает, где находится. Он смотрит на свои руки. Они чистые. Правда. Нет шрама от ожога, он обжегся о плиту три года назад. Пальцы не дрожат, нет тремора. Они, наоборот, твердые, спортивные. Он сжимает кулак, все работает, они слушаются идеально. Тело молодое, сильное, ненавистное, то самое тело, которым он уничтожал чужую, невинную жизнь. Он поднимает голову. Его класс, все тридцать человек. Кто-то списывает, кто-то смеется, кто-то косится на него с опаской. Все те прихвостни. Некоторые жертвы. Все те же лица из прошлого, из его прошлого, из того прошлого. И тут он замечает его. Две парты левее, третий ряд. Зеленая шевелюра, вжатая в плечи, пальцы, нервно сжимающие ручку. Изуку сидит так, будто хочет стать невидимым. Будто каждую секунду ждет удара в спину. Кацуки забывает, как дышать. Не специально, просто легкие схлопываются. В ушах шум. Он видит не класс, а крышу исерое небо. Помнит дождь, помнит Очако, кричащую ему в лицо:  «– Он разбился. Ты слышишь? Слышишь?!» – Бакуго? – снова учитель. – Ты меня слышишь? Кацуки открывает рот, но не может произнести не звука. Он вскакивает и стул громко падает. Не глядя ни на кого, он выходит из класса. За спиной слышит шепотки, смешки, кто-то спрашивает, что случилось. Он не останавливается, шаг переходит на бег. В туалет, в дальнюю кабинку. Запереться. Сесть на корточки. Дыши. Раз-два-три-четыре –вдох. Задержка. Раз-два-три-четыре –выдох. Он помнит. Используй тело. Оно умнее твоей паники. Кацуки проводит пальцами по стене. Холодный кафель. Шершавый, с трещиной. Он открывает глаза. Синий цвет. Желтый свет лампы. Запах дешевого мыла и хлорки. Называет про себя, шепчет: – Плесень на стыке плиток. Капля воды на стене. Ржавчина на бачке.  Воздух возвращается в легкие не сразу, но через минуту он уже не задыхается. И тогда он понимает. Он в семнадцатилетнем теле. В тот самый год, когда он был королем, а Изуку был грязью под его ногами. Когда он каждый день убеждал себя, что Изуку недостоин жить. Когда он почти добился своего. Кацуки обхватывает голову руками и тихо, почти беззвучно, смеется. В этом смехе нет радости. Только ужас и нелепая, дикая надежда. – Я не знаю, что делать, – шепчет он кафелю. – Не зна-аю. Кацуки медленно выходит из кабинки, пошатываясь подходит к раковине и обхватывает ее руками. Пару секунд он продолжает тяжело дышать, а затем поднимает голову. В грязном зеркале над раковиной это отражение не его, а другого. Злое, красивое, молодое лицо. Лицо убийцы. Лицо, которое ненавидит Изуку так сильно, что готово выжечь этот мир. Кацуки смотрит на него и говорит: – Ты больше не будешь. Не посмеешь. Я тебя задушу, если придется. И выходит из туалета. В коридоре пусто. Еще идет урок. Он идет обратно в класс, толкает дверь. Учитель поднимает бровь. Класс замирает. – Я отвечу на ваш вопрос, – говорит Кацуки, голос у него ровный, без вызова. – Вторая мировая закончилась второго сентября тысяча девятьсот сорок пятого. Он садится за парту. Не смотрит в сторону Изуку. Не сейчас. Сейчас он просто должен продержаться до звонка. Один урок. Потом второй. Потом день. А потом у него будет все время мира, чтобы спасти того, кого он убил в другой жизни. Его руки все еще дрожат. Но это уже не тот тремор, он не от лекарств и голода. Это дрожь человека, который только что понял, что у него есть второй шанс. И который готов заплатить любую цену, чтобы не упустить его.