Боль жизни ведёт не по той дорожке... Или может ты?

После той лекции что-то изменилось. Чоусен не мог объяснить, что именно, — просто теперь, когда Дарк садился рядом, в груди становилось теснее. Воздух будто кончался, и приходилось дышать глубже, чаще, и от этого кружилась голова. Чоусен злился на себя за это. Злился — но ничего не мог поделать. Дарк не исчез. Он был везде. На парах он занимал соседний стул — не спрашивая разрешения, но и не нагло, а как будто это само собой разумелось. В столовой он появлялся за столиком Чоусена с подносом, на котором всегда лежало что-то лишнее: йогурт, яблоко, иногда — маленькая шоколадка. Чоусен поначалу отодвигал, потом перестал. В коридорах общаги Дарк будто специально вставал на пути — так, что Чоусен не мог пройти мимо, не задев его плечом. И каждый раз этот случайный контакт отдавался в теле чем-то тёплым и липким. — Ты как липучка, — сказал Чоусен однажды, когда Дарк молча положил перед ним второй бутерброд. — А ты как недотрога, — парировал Дарк, жуя свой. Говорил он с набитым ртом, небрежно, будто специально пытался выглядеть хуже, чем есть. — Расслабься. Я просто щедрый. — Ты просто навязчивый. Дарк усмехнулся той своей кривой усмешкой, от которой у Чоусена внутри всё переворачивалось. Верхняя губа приподнималась чуть больше, чем следовало, обнажая острый клык. В этой усмешке было что-то одновременно детское и опасное. — И тебе это нравится, — сказал Дарк. Не вопрос — утверждение. Чоусен не ответил. Потому что если бы ответил — пришлось бы врать. А врать Дарку, глядя в эти голубые глаза, было невозможно. Они видели насквозь. Или Чоусену просто казалось. Они болтали о всякой ерунде — о лекциях, о погоде, о дурацких правилах в общаге. Дарк не лез в душу, не задавал вопросов о прошлом. Он вообще был странно тактичен для человека, который пару недель назад разбил Чоусену губу и с удовольствием слизывал кровь. Но о себе Дарк рассказывал мало. Очень мало. Чоусен заметил, что тот никогда не говорит о семье, никогда не берёт трубку при нём, а по вечерам куда-то исчезает. Иногда — на час. Иногда — до полуночи. А однажды не было его до двух ночи, и Чоусен поймал себя на том, что смотрит в окно, на подъездную дорогу, и ждёт. Он ждал. И ненавидел себя за это. — Ты куда пропадаешь? — спросил Чоусен как-то вечером. Они сидели на лавочке перед общагой. Сентябрь заканчивался, воздух стал холоднее, и Чоусен жалел, что не взял куртку. Дарк, как всегда, был в своей старой толстовке — казалось, он вообще не чувствовал холода. Он курил, выпуская дым в звёздное небо. Где-то за гаражами лаяла собака. На первом этаже общаги горело жёлтым окно коменданта. — Туда, где меня не ищут, — ответил Дарк, не глядя на него. Профиль его в свете фонаря казался вырезанным из дерева — жёсткая линия челюсти, острый нос, чёлка, падающая на левый глаз. Отросшие русые корни уже виднелись на полсантиметра, и Чоусен вдруг подумал, что Дарку идёт этот переход — от красного к русому. Будто он постепенно снимает маску. Или, наоборот, надевает новую. — А если я захочу найти? — спросил Чоусен. Спросил — и сам испугался своего вопроса. Зачем он это сказал? Дарк медленно повернул голову. В свете фонаря его голубые глаза казались почти белыми — и в них загорелся тот самый огонёк, который Чоусен видел в ночь драки. Только сейчас он был не безумным — а тёплым. Опасным. Голодным. — Ты хочешь меня найти, Чоусен? В голосе не было насмешки. Только тихое, почти нежное любопытство. Как будто Дарк спрашивал: «Ты правда этого хочешь? Ты понимаешь, что будет, если ты скажешь “да”?» Чоусену стало жарко, несмотря на холод. Он отвернулся первым — посмотрел на свои руки, сжатые в кулаки на коленях. Кожа почти белая, голубоватые вены на запястьях. Его собственная рука казалась ему чужой. — Забудь, — буркнул он. Дарк не забыл. Он вообще ничего не забывал. Чоусен начинал это понимать. Каждый его жест, каждое слово, каждый взгляд — Дарк впитывал, запоминал, раскладывал по полочкам в своей странной, голодной голове. В пятницу вечером Дарк вытащил его гулять. Наступил в комнату Чоусена без стука (никогда не стучал, эту привычку Чоусен тоже начал замечать), сел на стул, закинул ногу на ногу. — Скучно, — сказал он. — Идём, я знаю одно место. — Не хочу. — А я не спрашиваю, хочешь ли ты. Я говорю — идём. Чоусен посмотрел на него. Дарк улыбался — расслабленно, уверенно, как будто ему уже всё равно было, согласится Чоусен или нет. Потому что он знал: Чоусен согласится. — Ты невыносим, — сказал Чоусен, вставая. — Я знаю. Они вышли из общаги. Ночь была тёмной — луна спряталась за тучами, и фонари горели тускло, создавая на асфальте жёлтые круги. Дарк курил, шёл чуть впереди, и Чоусен смотрел на его спину — широкие плечи под старой толстовкой, красные пряди, выбивающиеся из-под воротника. Рядом с Дарком плохие идеи были единственными. Чоусен уже усвоил это. И всё равно шёл. Они бродили по спальным районам. Мимо гаражей с облупившейся краской. Мимо забора с дырой, через которую подростки лазали на стройку. Мимо остановки, где спал бездомный с собакой. Дарк курил одну сигарету за другой, Чоусен пил газировку, которую купил в автомате у супермаркета — последние деньги, мелочь, которую нашёл в кармане куртки. Деньги кончились совсем. Чоусен пощупал карманы — пусто. На счету в телефоне — минус. Стипендия придёт только через неделю. В животе урчало — за весь день он съел только бутерброд утром. — Я хочу есть, — признался Чоусен. Сказал — и почувствовал себя ребёнком. Стыдно, но правда. — Я тоже, — сказал Дарк. И кивнул вперёд. На углу, под вывеской «Корн-доги 24/7», светился жёлтым ларёк. Старый, обшарпанный, с наклейками на витрине — реклама пива, сигарет, каких-то концертов. Внутри скучал продавец — мужик лет пятидесяти с лицом, которое видело всё и ничего не боится. Он листал газету, жевал что-то и даже не поднял головы, когда они подошли. Дарк пощупал карманы, извлёк мелочь — несколько монет. Чоусен сделал то же самое — и вытащил пустые руки. — У меня ноль, — сказал он. В голосе — не надежда, а констатация. Он уже смирился, что будет голодным. Дарк посмотрел на него. Внимательно. Слишком внимательно. Потом перевёл взгляд на ларёк, на продавца, на витрину с корн-догами, которые аппетитно подрумянивались под инфракрасными лампами. И повернулся к Чоусену — Чоусен увидел, как в его глазах загорается огонёк. Озорной, почти детский. Тот самый, который появлялся перед дракой. Чоусен уже знал этот взгляд. Он означал: «Сейчас будет что-то, о чём мы оба пожалеем. И нам понравится». — Слушай план, — сказал Дарк шёпотом. Наклонился так близко, что Чоусен почувствовал запах табака и мятной жвачки, которой Дарк пытался его перебить. — Какой план? — Чоусен тоже заговорил шёпотом — зачем? Нас никто не слышал. — Ты отвлекаешь продавца. Я беру два корн-дога. Мы уходим. Чоусен уставился на него. Дарк не шутил — это было видно по его лицу. По тому, как сузились глаза, как чуть приоткрылись губы, как напряглись мышцы плеч. — Ты предлагаешь украсть? — переспросил Чоусен, хотя прекрасно расслышал. — Я предлагаю поужинать, — поправил Дарк. — Разница небольшая. — Это преступление. — Это два корн-дога, Чоусен. — Дарк наклонился ещё ближе. Теперь их лица разделяли сантиметры. Чоусен видел каждый волосок в его растрёпанной чёлке, каждую пору на загорелой коже. — Их списывают через час. Мужику плевать. Он даже не заметит. — А если заметит? — А если нет? — Дарк усмехнулся. — Давай. Приключение. Ты же не трус? Чоусен не был трусом. Но это было другое — не опасность, а глупость. Бессмысленный риск ради двух дешёвых корн-догов. И всё же — когда Дарк смотрел на него так, с вызовом и улыбкой, от которой хотелось и ударить, и согласиться, — мозг отключался. Чоусен ненавидел себя за это. Но ничего не мог поделать. — Ладно, — сказал он. — Но если нас поймают, я тебя убью. — Договорились. План был идиотским. Чоусен понял это ещё до того, как сделал первый шаг к ларьку. Он подошёл к окошку, постучал костяшками по пластику. Продавец поднял голову — усталый, равнодушный взгляд. — Свежие корн-доги? — спросил Чоусен. Голос звучал неестественно громко — от волнения. — Свежие, — ответил продавец. — А с сыром есть? — Есть. — А с беконом? — Кончились. — А когда завезут? Продавец вздохнул. Посмотрел на часы. Потом на Чоусена — с лёгким раздражением, но отвечать всё равно было некуда. В ларьке никого, кроме них. — В понедельник, — сказал он. Чоусен кивнул, делая вид, что раздумывает. Краем глаза он видел Дарка — тот медленно обходил ларёк сбоку. Красная макушка, чёлка на глазу. Дарк двигался тихо — для своего плотного тела удивительно тихо. Как кошка. Или как вор. Сердце Чоусена стучало где-то в горле. Адреналин разгонял кровь. Это было глупо, по-детски глупо — но от этого глупого азарта кружилась голова. — А с кетчупом они уже? — спросил Чоусен, перекрывая собой обзор. — Сами добавляете, — буркнул продавец. Дарк подошёл к витрине. Чоусен видел, как его пальцы — широкие, с обкусанными ногтями — нащупали край крышки. Приподняли. Бесшумно. — А майонез есть? — спросил Чоусен громче. — Есть. Дарк запустил руку внутрь. Схватил два корн-дога — быстро, по-воровски ловко. Спрятал за пазуху. И в этот момент продавец кашлянул — и посмотрел в сторону витрины. Чоусен видел, как его взгляд скользнул по пластику, по руке Дарка, которая уже вынимала корн-доги. Время остановилось. Чоусен сделал единственное, что пришло в голову: громко хлопнул ладонью по прилавку. Звук получился резкий, неестественный — но это сработало. — Да сколько можно?! — рявкнул он. — Я у вас спрашиваю про майонез, а вы в сторону смотрите! У вас что, вообще никого нет? Обслуживать некому? Продавец дёрнулся, перевёл взгляд обратно на Чоусена. В его глазах мелькнуло удивление, потом — раздражение. Но он не стал спорить. Просто пожал плечами. — Майонез есть, — повторил он устало. Дарк выхватил корн-доги и отступил в тень. Чоусен выдохнул — так, что заложило уши. Теперь надо было как-то уходить. Чоусен пошарил по карманам — пусто. Ни рубля. Даже мелочи не осталось — всё ушло на газировку днём. — Ну, — сказал он, стараясь говорить ровно. — Давайте один. Продавец достал корн-дог, завернул в салфетку, протянул. — Двести. Чоусен полез в карман. Порылся. Вывернул наизнанку. Пусто. — Так, — сказал он, чувствуя, как к лицу приливает кровь. — У меня… сейчас… Продавец смотрел на него. Взгляд стал тяжелее. — Ты будешь брать или нет? — Буду, сейчас, одну секунду… Чоусен лихорадочно шарил по всем карманам — в джинсах, в куртке, в рюкзаке. Пусто. Абсолютно пусто. — Простите, — сказал он. — Я сейчас, я быстро… — Ты задерживаешь, — продавец положил корн-дог обратно под лампу. — Иди, найди деньги. Потом приходи. Чоусен открыл рот, чтобы возразить — но что говорить? Денег нет. Это факт. — Ладно, — выдавил он. — Извините. Он отошёл от ларька. Стыд жег щёки — не потому, что не купил, а потому, что этот мужик увидел его пустые карманы. Увидел, что он нищий. Что он не может позволить себе дешёвый корн-дог. Чоусен свернул за угол — и там, в темноте, увидел Дарка. Тот привалился к стене, зажав под мышкой два корн-дога в салфетках. Его лицо раскраснелось, глаза блестели — живыми, настоящими, без обычной полубезумной пелены. — Ты гений, — сказал Дарк. — Я думал, он заметит. — Он не заметил, — буркнул Чоусен. — А я не купил. Денег нет. Дарк посмотрел на него. Внимательно. Слишком внимательно. — Совсем? — Совсем. Чоусен ожидал насмешки. Или снисходительной улыбки. Но Дарк просто кивнул — и протянул ему один корн-дог. — Держи. — Это твой. — Теперь наш. Чоусен взял. Пальцы дрожали. — Я верну, — сказал он. — Чем? — усмехнулся Дарк. — У тебя нет денег. — Не деньгами. Дарк замолчал. В полутьме его глаза блеснули — голубые, почти белые. — Хорошо, — сказал он тихо. — Вернёшь. Я подожду. Они сели на лавочку у забора. Далеко от фонарей, в полутьме, где их никто не видел. Дарк ел свой корн-дог — быстро, жадно, пачкая пальцы в кетчупе. Чоусен смотрел на свой и не мог заставить себя откусить. Не потому, что не хотел — потому что этот кусок еды был куплен не деньгами. Он был куплен чем-то другим. И Чоусен пока не знал, чем именно. — Ешь, — сказал Дарк, не глядя. — А то остынет. Чоусен откусил. Тесто было тёплым, жирным, противно-сладким от кетчупа. И почему-то самым вкусным, что он ел за последние месяцы. Дарк смеялся — негромко, но искренне. Чоусен смотрел на него — на эти красные волосы в полутьме, на голубые глаза, которые сейчас не были ни невинными, ни безумными — просто живыми, просто счастливыми, будто бы парни сейчас прокатились на американских горках, а не украли еду. И вдруг понял, что не может отвести взгляд. — Ты чего? — спросил Дарк, заметив. — Ничего, — ответил Чоусен. И подумал: «Он красивый. Чёрт возьми, он правда красивый». Он не сказал этого вслух. Но Дарк, кажется, прочитал — по глазам, по лицу, по тому, как Чоусен сжал пальцы на коленях. Потому что его улыбка стала другой — кривой, полубезумной, той самой. И в глазах снова зажегся огонь. — Нравится? — спросил Дарк тихо. Не уточнил — что именно. Чоусен не ответил. Отвернулся. Доел корн-дог. Сжевал бумажную салфетку — просто чтобы чем-то занять рот. — Спасибо, — сказал Дарк вдруг. Тихо — так, что Чоусен едва расслышал. — Я не… я не помню, когда последний раз так веселился. — Ты называешь «весельем» мелкое хулиганство? — спросил Чоусен, не глядя. — А ты нет? Чоусен промолчал. Потому что да. Весельем. Самым настоящим за последние месяцы. Может быть, за последние годы. И ему, чёрт возьми, до ярких вспышек в глазах это нравилось. Они сидели в темноте. Где-то вдалеке проехала машина, осветив их фарами на секунду — и снова скрылась во тьме. Чоусен чувствовал тепло чужого тела рядом. Дарк не курил — впервые за весь вечер. Просто сидел, положив руки на колени, и смотрел на звёзды. — Можно спросить? — сказал Чоусен. — Валяй. — Ты всегда такой… — он подбирал слово. — Безбашенный? Дарк усмехнулся. — Не знаю. А ты всегда такой правильный? — Я не правильный. — А кто? — Дарк повернулся к нему. — Ты помог мне украсть. Ты не купил себе корн-дог, потому что у тебя нет денег. Ты голодный, но не жалуешься. — Он помолчал. — Ты просто другой. — Другой — это какой? — Такой, с которым хочется быть рядом. Чоусен не нашёлся, что ответить. И не стал искать. Они вернулись в общагу за полночь. У дверей, перед тем как войти, Чоусен замялся. Встал на ступеньках, глядя на тёмное небо. Дарк остановился рядом. — Завтра на лекцию? — спросил Дарк. — Ага. — Придёшь? — Куда я денусь. Дарк кивнул. Сделал шаг вперёд — и Чоусен вдруг понял, что они стоят слишком близко. Ладонь Дарка легла ему на плечо — тёплая, тяжёлая. Весомая. Чоусен чувствовал каждый палец через ткань футболки. — Ты сегодня молодец, — сказал Дарк. — Правда. — Не надо меня хвалить, как собаку. — А ты и есть собака. — Дарк усмехнулся. Потом наклонился — совсем чуть-чуть, почти незаметно. И добавил тише: — Моя. Чоусен замер. Сердце пропустило удар — или два. Или целую вечность. Дарк убрал руку. Развернулся — не спеша, будто знал, что Чоусен смотрит ему вслед. И пошёл к лестнице. Чоусен стоял на ступеньках, смотрел, как поднимается эта плотная фигура, как красные волосы исчезают в темноте лестничного пролёта. Сердце колотилось где-то в горле. «Моя», — повторил он про себя. Слово обожгло. И Чоусен понял, что не хочет, чтобы это слово кто-то говорил ему когда-нибудь ещё. Только Дарк. Это было страшно. Это было неправильно. Это было — уже не остановить. На следующее утро Чоусен проснулся от того, что за окном светило солнце — слишком ярко, слишком нагло. Он не выспался — ворочался всю ночь, думая о корн-догах, о ладони на плече, о голосе, сказавшем «моя». Он умылся, оделся, вышел в коридор — и споткнулся о пакет. Белый, шуршащий, знакомый. Чоусен нагнулся, поднял. Внутри — кекс с шоколадной крошкой. Его любимый. И странный зелёный фрукт. Киви. Чоусен повертел его в руках. Киви был упругим, чуть мягким — спелым. И совершенно неожиданным. Рядом лежала записка — тот самый тетрадный листок в клетку, крупный небрежный почерк, который он уже узнавал. «За вчерашнее. Киви — моё единственное сладкое, которое я выношу. Всё остальное — тошнота. Теперь ты знаешь.» Чоусен прочитал дважды. Потом сунул записку в карман, киви — в другой карман, кекс — в рюкзак. «Киви, — думал он, спускаясь на первый этаж. — Он не любит сладкое, кроме киви. Странный. Ещё какой странный». И улыбнулся — сам себе, в пустом коридоре. Потому что Дарк поделился чем-то настоящим. Маленьким, нелепым, но настоящим. И Чоусену захотелось поделиться в ответ. На лекции Дарк уже сидел на месте — откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу, листал телефон. Увидел Чоусена — и усмехнулся. Не криво, не ехидно — а так, будто ждал. Будто знал, что Чоусен придёт. Чоусен сел рядом. Молча достал из кармана киви, положил перед Дарком. — Твоя записка, — сказал он. Дарк посмотрел на киви. Потом на Чоусена. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? Нет, не удивление. Он не удивлялся. Он проверял. — Ты не любишь киви, — сказал Дарк. Утверждение. — Не люблю, — согласился Чоусен. — Но раз ты его любишь… — Я не говорил, что люблю. Я сказал, что это единственное сладкое, которое я выношу. — Какая разница. Дарк взял киви. Повертел в руках — так же, как Чоусен утром. Потом улыбнулся. Не криво, не полубезумно — а почти растерянно. Как будто не ожидал, что Чоусен не просто прочитает записку, а сделает ход в ответ. — Ты странный, — сказал Дарк. — Это ты странный. — Да. Но тебе нравится. Чоусен хотел возразить. Открыл рот — и не смог. Потому что Дарк снова положил свою руку на стол — так, что мизинец коснулся его мизинца. И не убрал. Чоусен не убрал свою. Всю лекцию они сидели так — касаясь пальцами, чувствуя чужое тепло через разделяющие миллиметры. Чоусен не слушал преподавателя. Он слушал, как стучит его сердце. «Это неправильно, — думал он. — Он мудак. Он провоцирует. Он любит киви, что вообще странно. И мне это нравится. Мне нравится, как он смотрит. Мне нравится, как он говорит “мой”. Мне нравится, что он не похож ни на кого». Дарк, глядя в окно, улыбался. В его пальцах всё ещё был зажат киви. Он не собирался его есть. Он собирался забрать его в комнату и положить на подоконник. Чтобы смотреть. Потому что Чоусен запомнил. Потому что Чоусен сделал шаг. «Он не отодвинулся, — думал Дарк. — Он запомнил про киви. Он взял мою руку — нет, он не взял, но и не убрал. Это то же самое.». Он повернул голову, посмотрел на Чоусена. Тот смотрел прямо перед собой — на доску, на преподавателя, на что угодно, только не на Дарка. Но его мизинец всё ещё касался чужого. — Чоусен, — тихо позвал Дарк. — М? — Спасибо за киви. Чоусен не ответил. Только чуть сильнее прижал палец к пальцу. Этого было достаточно. Лекция закончилась. Аудитория опустела. Дарк всё ещё сидел — не двигался, не собирался уходить. Чоусен тоже не вставал. — Ты идёшь? — спросил он. — А ты? — Я спросил первым. Дарк усмехнулся. Сунул киви в карман своей старой толстовки. Встал. — Идём. Я тебя угощаю кофе. У меня осталось. — И на киви ты потратился, — заметил Чоусен. — Киви был не мой. Ты принёс. — сказал тот так убедительно, будто не сам подложил его. А ведь в глазах действительно была неподдельная вера в это. Чоусен покачал головой. Но встал. Они вышли в коридор — вместе. Плечо к плечу. Не вплотную, но так, что любой, кто посмотрел бы со стороны, понял: эти двое — уже не просто знакомые. Чоусен чувствовал тепло чужого тела через разделяющие сантиметры. Дарк чувствовал то же самое. — Слушай, — сказал Дарк, когда они спускались по лестнице. — А ты знал, что киви можно есть с кожурой? — Что? — Чоусен скривился. — Это отвратительно. — Не отвратительнее твоего кекса с шоколадной крошкой. — Ты просто не понимаешь сладкого. — А ты не понимаешь киви. Они спорили до самого выхода из общаги. О киви, о кексах, о том, кто из них страннее. И Чоусен вдруг поймал себя на том, что смеётся. По-настоящему — не из вежливости, не через силу. Дарк смотрел на него — и улыбался. Не криво, не ехидно, не безумно. Просто — радостно. — «Он мой», — подумал Дарк. — «Кажется, я пропал», — подумал Чоусен. Они пошли пить кофе — горький, без сахара, потому что Дарк так любил. И Чоусен впервые не добавил сахар. Просто чтобы попробовать — каково это, быть как Дарк. Киви разрезался там же, Чоусену даже понравилось подобное сочетание горького и кисло-сладкого. Это не отменяет, что кофе был отвратительным. Но Чоусен допил до конца.