Боль жизни ведёт не по той дорожке... Или может ты?

Чоусен вынырнул из сна, словно из проруби – резко, с пронзительным, хриплым вздохом, который застрял где-то в гортани, а сердце отчаянно колотилось, отдаваясь гулким эхом в ушах. Ему понадобилось несколько долгих, тягучих секунд, чтобы хоть как-то сориентироваться в пространстве: непроглядная тьма давила со всех сторон, его собственное тело казалось чужим, непомерно тяжёлым, липким от пота и дрожащим от остатков страха, который ещё не успел полностью отпустить его сознание. И только потом, когда пелена немного спала, он осознал, что на самом краю кровати, прямо у его ступней, кто-то сидит. Он не расслышал ни единого шага. Не почувствовал даже малейшего скрипа пружин, когда вес незнакомца опустился на матрас. Просто открыл глаза – и сквозь мутную пелену, рассеивающуюся в сознании, увидел силуэт, смутно знакомый, плотный, в полумраке напоминающий тень, которая вдруг обрела удивительную, почти осязаемую тяжесть. И эти волосы. Красные. Даже в почти полной темноте комнаты, куда свет едва-едва пробивался тонкой щелью между тяжёлыми шторами, они горели каким-то тусклым, но удивительно живым, мерцающим огнём. От них исходило странное, необъяснимое тепло, которое, казалось, противостояло холоду утреннего воздуха и затянувшемуся ужасу. —Дарк? — Голос Чоусена, ещё не отошедшего от шока, сел, прозвучал хрипло, надтреснуто и, самое главное, испуганно. Он с трудом приподнялся на локтях, пытаясь восстановить сбившееся дыхание, которое всё ещё рвалось из груди. — Ты… ты совсем сдурел? Какого чёрта ты здесь делаешь? —Ты кричал во сне, — ответил Дарк. Спокойствие в его голосе было почти нечеловеческим. Без тени смущения, без намёка на вину, будто он просто констатировал факт, не имеющий к нему никакого отношения. — Соседи стучали по стене. Я это услышал. Чоусен провёл ладонью по лицу, пытаясь стереть остатки липкого сна – лоб был влажным, холодным, и под пальцами пробивалась мелкая, неуправляемая дрожь. Очередной кошмар. Он не мог вспомнить ни единой детали того, что ему снилось, но тело помнило всё: мышцы были напряжены до предела, дыхание всё ещё сбивалось с ритма, и где-то глубоко внутри, под рёбрами, продолжал дрожать остаточный, животный ужас. Он чувствовал, как его зубы слегка стучат, и пытался сжать их, чтобы остановить этот неконтролируемый тремор. Каждый нерв в его теле был натянут, как струна. —И ты просто решил вот так прийти? — спросил Чоусен, стараясь, чтобы его голос звучал намного твёрже, чем он себя чувствовал, чтобы хоть немного скрыть свою уязвимость. Он пытался придать ему оттенок возмущения, но интонации предательски дрожали. —Ты не просыпался. Я звал тебя — ты не слышал, — Дарк сделал едва заметную паузу, и в окружающей темноте Чоусен почти физически ощутил, как тот внимательно, пристально смотрит на него. Это был взгляд, который, казалось, проникал сквозь кожу, сквозь плоть, прямо в самую душу. — Я беспокоился. Эти слова, произнесённые кем-то другим, должны были звучать трогательно, утешительно, возможно, даже мило. Но в устах Дарка они прозвучали как приговор, как холодное, бесстрастное подтверждение того, что он уже давно пересёк некую невидимую черту, о существовании которой Чоусен даже не догадывался, и теперь эти границы окончательно стёрлись, исчезли. Это было не заботой, а скорее заявлением о правах. Чоусен еще раз помассировал лицо, пытаясь избавиться от последних остатков сна, но голова все еще пульсировала от тупой, настойчивой боли. Перед глазами по-прежнему мельтешили калейдоскопические размытые пятна и странные туманные фигуры — навязчивые отголоски пережитого кошмара, которые никак не хотели рассеиваться. Тем временем Дарк сохранял полное спокойствие. Он неподвижно сидел на краю кровати, не включал свет и не делал никаких лишних движений, просто наблюдал. Чоусен ощущал этот пристальный взгляд не только физически, но и на более примитивном, врожденном уровне — что-то в нем говорило о неусыпной бдительности и постоянной готовности к нападению. Эти голубые глаза. Даже в кромешной тьме они, казалось, излучали какое-то внутреннее свечение — или, может быть, Чоусен просто вообразил его в своем полусонном, напуганном состоянии. Это было похоже на нервирующее наблюдение хищника, спокойно выжидающего своего часа. « —Уходи, — произнес Чоусен с глубокой усталостью в голосе. Он не ждал, что его послушают или что этот человек вообще обратит внимание на его просьбу. В его голосе слышались не столько мольба, сколько смирение и даже отчаяние. —Нет — последовал лаконичный, непреклонный ответ, прозвучавший твердо и непреклонно, словно высеченный из гранита. —Я серьезно, — возразил Чоусен, пытаясь придать своему тону больше серьезности и убедительности. Но голос все равно звучал слабо, надтреснуто и совершенно неубедительно. —Я тоже, — заявил Дарк с полным самообладанием, словно обсуждая прогноз погоды или какой-то другой столь же незначительный вопрос, не требующий эмоциональных вложений. — Ты кричал. Я не мог оставаться в своей комнате и просто слушать это через стену. Это было невыносимо. Чоусену вдруг захотелось отшатнуться — просто чтобы увеличить расстояние между ними, хоть немного личного пространства, чтобы перевести дух. Но Дарк перехватил его руку на полпути, прежде чем он успел осуществить задуманное. Это не было болезненно, просто его хватка была непоколебимой и удивительно уверенной. Чаусен мгновенно понял, что к чему: этот человек обладал превосходящей силой. И дело было не только в грубой физической силе, но и в чем-то более фундаментальном — в непреклонной решимости, с которой Дарк не собирался уступать ни пяди земли. Его хватка была решительной, но без жестокости, словно он стремился утвердить свое превосходство, не причиняя вреда. —Не трогай меня, — потребовал Чоусен. Его голос дрожал, выдавая крайнее изнеможение, первобытный ужас и полное непонимание происходящего. Он не мог понять, чего боится больше: призраков из своих ночных кошмаров или человека, который так непринужденно устроился на его кровати и с такой властной силой сжимал его руку. Он осознал, что его реальность обрела новое пугающее измерение. —Не прогоняй меня — ответил Дарк. В его голосе не было ни угрозы, ни категоричного требования, скорее странная, но непоколебимая мольба. Или, возможно, условие, за которым скрывалось нечто более глубокое, невысказанное. В его тоне слышалась приглушенная просьба, смешанная с непреклонной решимостью. Они застыли в неподвижности, словно в скульптурной композиции. Чоусен почувствовал, как бешено колотится его сердце — с пугающей скоростью и силой, отдаваясь глухим стуком в висках. Дарк тяжело, но ритмично дышал. Чоусен не мог понять, в чем причина: в том, что он быстро поднялся по лестнице, в спешке, вызванной криками, или в каком-то более глубоком, скрытом чувстве, которое он упорно не хотел выдавать? Казалось, воздух в комнате наэлектризовался, стал тяжелым и удушающим. —Отпусти меня», — взмолился Чоусен. Его голос стал тихим, почти шепотом, словно он боялся нарушить хрупкое равновесие. Рука Дарка излучала неожиданное тепло, и это тепло, странно не сочетавшееся с напряженной атмосферой и совершенно неуместное в ней, странным образом успокаивало. Чоусен ненавидел себя за эту внезапную, предательскую уязвимость. Дарк разжал руку. Не сразу: его пальцы разжались с явной неохотой, как будто ему не хотелось разрывать эту зарождающуюся странную связь. Затем он встал, подошел к окну и застыл там, глядя на пустынную, окутанную мраком улицу. В комнате сразу стало легче дышать. Физическое пространство, разделявшее их, расширилось, и невидимая психологическая тяжесть, которую Чоусен ощущал подсознательно, но не осознавал, теперь отступила, растворилась в окружающей тишине. Он почувствовал, как в легкие проникает чистый, хоть и ночной, воздух. —Ты каждую ночь так кричишь? — спросил Дарк, не глядя на Чоусена. Его голос звучал ровно, почти без эмоций, но Чаузен знал, что это тщательно выстроенная маска. Дарк всегда так себя вел, когда боялся показать, что происходящее его волнует, что оно по-настоящему глубоко его задевает. — Это не твое дело, — огрызнулся Чаузен, стараясь вложить в свой голос как можно больше горечи. — О, но это мое дело. — Дарк медленно повернул голову, и в тусклом мерцающем свете уличного фонаря, едва пробивавшемся сквозь тонкую щель в шторах, его лицо зловеще осветилось. Один глаз блестел в тусклом свете, а другой был полностью погружен в глубокую чернильную тень, что придавало ему пугающий, угрожающий вид. — Все, что с тобой происходит, — это мое дело. Неужели ты еще не понял? Чоусен потерял дар речи. Это было не просто отсутствие слов, а физическое ощущение в горле, из-за которого он не мог издать ни звука. Это было сочетание непреодолимой усталости и странного, почти мистического чувства, что этот человек, так бесцеремонно вторгшийся в его личное пространство посреди ночи, так настойчиво схвативший его за руку и шепнувший: «Не выгоняй меня», похоже, говорит чистую правду. И эта правда пугала его куда сильнее, чем любой кошмар. Дарк развернулся и вышел из комнаты, аккуратно, почти бесшумно закрыв за собой дверь, словно не хотел разбудить соседей, которые, скорее всего, уже проснулись от шума. Его уход был таким же ненавязчивым и тихим, как и появление. Чоусен остался один в тишине, которая казалась еще более удушающей и гнетущей. Он подождал, пока шаги в коридоре не стихли, сначала отчетливые, потом едва различимые, а затем и вовсе затихли. Только тогда он медленно выдохнул, осознав, что уже давно задерживал дыхание, предчувствуя что-то. Он встал, ноги дрожали от холода, потрясения и осознания того, что Дарк был так опасно близко и он не знал, что делать. Холод пробирал до костей. Он подошел к окну и выглянул во двор, где стояла полная тишина. Пустота. Вдалеке мерцал лишь один уличный фонарь, словно подавая безмолвный знак, а где-то за гаражами тихо лаяла собака. Дарк ушел. Он растворился в темноте так же бесшумно и незаметно, словно был всего лишь призраком, оставив в душе лишь леденящий след. Избранный прижался лбом к ледяному стеклу, и его сердце постепенно успокоилось, дыхание вернулось в привычный ровный ритм. Он снова и снова повторял про себя слова Дарка: «Все, что с тобой происходит, — это мое дело». Он не мог отделаться от мысли, что это неоспоримая правда, от которой ему не уйти. Эта мысль пугала его больше, чем любой кошмар, который когда-либо снился ему. В конце концов, от кошмара всегда можно проснуться. Но от Дарка проснуться было невозможно. Последний лучик лунного света погас, когда он задернул тяжелые шторы, погрузив комнату в абсолютную, непроницаемую тьму. Его рука инстинктивно потянулась под кровать, нащупав знакомую маленькую плоскую шкатулку. Он тщательно проверял ее содержимое каждый вечер — это был глубоко укоренившийся ритуал, даже если он не собирался ее открывать. Отработанным движением он откинул крышку. Внутри лежали несколько тщательно скрученных косяков — аккуратных, плотно набитых, с идеально ровными швами. Рядом с ними лежал крошечный полупрозрачный мешочек с небольшим запасом и дешевая, потрепанная зажигалка с заметно потертыми боками. Чоусен выбрал один косяк и поднес его к носу. Знакомый, успокаивающий аромат — землистый запах сухой травы и почвы, переплетающийся с едва уловимыми, противоречивыми нотками сладости и горечи. Он опустился на пол, прислонившись спиной к прохладному изголовью кровати. Подтянув колени к груди, он уперся в них локтями. Зажав косяк между пальцами, он заметил легкую, едва заметную дрожь в кончиках пальцев. Это был остаточный эффект от накопившегося за день напряжения, непрекращающейся бессонницы и тревожной близости Дарка. Слишком близкой. В тишине раздался отчетливый щелчок зажигалки. Крошечное ярко-оранжевое пламя вспыхнуло в кромешной тьме, на мгновение осветив его лицо. Чоусен осторожно поднес огонь к кончику косяка, медленно поворачивая его, чтобы он равномерно прогорело. Бумага начала тлеть, и едва уловимый аромат усилился, превратившись из запаха сухой травы в едкий, живой, едкий дым. Первая затяжка была глубокой, невероятно глубокой — он втянул дым так глубоко, что почувствовал тупую боль под ребрами. Дым попал в легкие горячим, расширяющимся клубком, а затем растекся по бронхам вязким, согревающим потоком. Чоузен задержал дыхание — раз, два, три, — чувствуя, как все его тело сжимается в бунтарском спазме, а затем медленно, неохотно расслабился. На выдохе из его ноздрей и уголков губ вырвалось облачко молочно-белого дыма — призрачное, белесое присутствие в темноте, эфемерное эхо непрекращающегося напряжения, которое терзало его весь вечер. Он закрыл глаза. Второй вдох был не таким резким, более спокойным. Его плечи заметно опустились, словно он сбросил с себя невидимый груз. Легкая дрожь в пальцах утихла. Голову окутала ощутимая легкость, как будто с плеч наконец свалился огромный, давящий камень — бремя, которое Чоузен нес так долго, что уже забыл о его тяжести. Третий вдох погрузил его в еще более глубокое состояние. Тело наполнилось приятной тяжестью — не изнуряющей усталостью, сковывающей движения, а приятной, обволакивающей тяжестью. Мышцы расслабились сами собой, отпустив хватку. Суматоха в голове утихла, мысли замедлились, стали вялыми и податливыми, как теплая, вязкая патока. Чоусен откинул голову назад, затылком прислонившись к изголовью кровати. Потолок над ним, окутанный тьмой, казался мягким, переливисто-серым, с нечеткими, размытыми тенями, отбрасываемыми далеким уличным фонарем. Сама тишина преобразилась — это была уже не пустота, а насыщенное, резонирующее пространство, наполненное едва различимыми звуками, которые он обычно не замечал. Где-то в дальнем углу тихо гудели трубы отопления. Из-за стены доносилось ритмичное *кап-кап* — звук капающего крана, похожий на стук метронома. А его собственное дыхание — глубокое, размеренное, идеально ритмичное — теперь казалось самым глубоким и важным звуком в этой тишине. Он докурил сигарету почти до конца, наслаждаясь каждым медленным, размеренным затягом, растягивая момент удовольствия. Затем он затушил его о дно маленькой пепельницы, которая всегда была под рукой, спрятанная под кроватью, как раз для таких случаев. Огарок самокрутки тихо зашипел, выпустил последний слабый дымок и погас. Чоусен тщательно пересчитал оставшуюся у него заначку. В коробке лежали три идеально скрученных самокрутки, а одна, наполовину выкуренная, обещала еще одну затяжку утром. В маленьком мешочке оставалось достаточно материала еще на пять самокруток, если он будет экономить. На данный момент у него было достаточно средств, стипендии хватало на самое необходимое. Но каким-то образом ему всегда удавалось раздобыть немного лишнего. Он аккуратно закрыл коробку и спрятал ее в тайник под кроватью — в укромное место, невидимое для посторонних, куда Дарк и не подумает заглядывать. Ведь Дарк в своей слепой самоуверенности считал, что полностью понимает Чоузена. Но эта тайная деталь, этот личный ритуал оставались для него загадкой. И так будет всегда. Чоусен растянулся на кровати, даже не потрудившись раздеться. Его тело было удивительно тяжелым и невероятно теплым; одеяло казалось совершенно лишним, а кожа наполнялась приятным, мягким теплом. Он закрыл глаза. Мысли текли неспешно, не тревожа и не цепляясь за сознание. На периферии его восприятия мелькал образ Дарка: эти пронзительные голубые глаза, эти руки, крепко сжимающие его запястье. Если бы только он знал… — подумал Чоусен, но мысль оборвалась, так и не оформившись. Ведь он просто не должен знать. Он погрузился в сон, в мирное забвение. Больше сегодня из его груди не вырвался ни один крик. Утром Чоусен проснулся от того, что за окном было уже неестественно светло — слишком ярко и навязчиво для того, кто забылся сном только под утро. Солнце бесцеремонно лезло сквозь дешёвые занавески, безжалостно расчерчивая пол жёлтыми, почти болезненными полосами. Голова была тяжёлой, чугунной — не от кошмаров, а от травы, которая всё ещё тягучим, липким остатком сидела в крови, не желая отпускать. Он с трудом сел на кровати, устало потёр лицо шершавыми ладонями. Пальцы пахли дымом — вчерашним, застоявшимся, пропитавшим кожу насквозь. Тело было вялым, безжизненным, как после долгой изнурительной болезни, когда силы покидают тебя ещё до того, как ты откроешь глаза. Он лениво потянулся, хрустнул затекшей шеей — и взгляд сам собой упал на край кровати, где на полу, у самой ножки, лежала небольшая плоская коробка. Он не закрыл её вчера. Точно, он отчётливо это помнил. После того, как затушил дымящийся косяк о край пепельницы, он просто задвинул коробку под кровать — но крышку, проклятую крышку, не защёлкнул. И сейчас она стояла чуть приоткрытой, зияющей узкой щелью, как рот, который забыли плотно закрыть после последнего слова. Чоусен нагнулся, с усилием достал коробку. Кончиками пальцев откинул непослушную крышку. Внутри лежал недокуренный косяк — тот самый, драгоценный, который он предусмотрительно оставил на утро. Толстый, плотно, почти любовно скрученный, с обгоревшим почерневшим концом, который за ночь успел затвердеть и превратиться в чёрную спекшуюся корку. Рядом покоились зажигалка, маленький пакетик с жалкими остатками и пара запасных самокруток на чёрный день. Чоусен осторожно взял недокуренный косяк. Поднёс к лицу, принюхиваясь — запах выветрился почти полностью, осталась только горьковатая, чуть сладковатая бумажная нота и нечто отдалённо похожее на старый, вылежавшийся табак в захламлённой пачке. Он покрутил его в пальцах, прикидывая на глаз — много ли счастья осталось. На треть, может, на жалкую четверть. Но и этого хватит, чтобы убрать давящую тяжесть из головы, чтобы разогнать серую муть перед глазами. Щелчок зажигалки. Маленький оранжевый язычок нетерпеливо лизнул обгоревший конец — бумага тотчас ожила, затлела рыжим, пульсирующим ободком. Чоусен глубоко, с наслаждением затянулся, впуская дым в самую глубину лёгких. Дым вошёл жёстче, грубее, чем вчера — косяк уже не дышал свежестью, и горло чуть саднило, будто от тёплой наждачки. Но через секунду знакомое тепло растеклось по бронхам, мягко спустилось в грудную клетку, разжало там какие-то узлы, туго завязанные за прошедшую ночь. Второй вдох пошёл легче, свободнее. Третий — почти привычно, будто и не было этой утренней разбитости. Чоусен выпустил дым в потолок, наблюдая заворожённым взглядом, как он расползается сизым облаком, как медленно, нехотя тает в утреннем свете, пробивающемся сквозь дешёвую ткань занавесок. Голова стала легче — не так, как вечером, когда всё тело превращается в вату, а мысли беспечно плывут, точно сонные рыбы в аквариуме. Сейчас тяжесть просто отступила, уступив место ясности. Будто кто-то заботливой рукой протёр запотевшее изнутри стекло, и мир за ним обрёл чёткость. Он докурил почти до самого фильтра. Косяк предательски зашипел, обжигая пальцы сухим жаром. Чоусен затушил его о дно пепельницы, где уже горкой лежал вчерашний пепел, и с тихим вздохом бросил окурок в коробку — туда же, где лежал заветный пакетик с остатками. Потом достал этот пакетик, пересчитал содержимое на глаз, прикинул в уме. Хватит ещё на четыре, может, на пять самокруток, если не жадничать. Денег пока хватало, с грехом пополам. Если, конечно, не тратить на совершенные пустяки и лишнее. Он аккуратно закрыл коробку, задвинул её под кровать — в самое надёжное место, туда, где никто не смотрит, куда Дарк никогда не заглядывает в своём бесконечном любопытстве. Потом с наслаждением потянулся, разминая затёкшую, одеревеневшую шею — и вдруг замер, заметив нечто неожиданное. Под дверью, прямо на грязном полу, который Чоусен клялся помыть еще с неделю назад, лежал пакет. Белый, предательски шуршащий, до боли знакомый пакет. Чоусен узнал бы этот пакет из тысячи, из десятка тысяч — Дарк всегда покупал продукты в одном и том же дешёвом супермаркете на углу, где пакеты были тонкими, белыми и противно, нервно шуршали при малейшем прикосновении. Он совершенно не помнил, когда Дарк мог незаметно подложить его. В пять утра, когда серая мгла ещё липла к стёклам? В шесть, когда первые птицы пробовали голоса? Может быть, он вообще не уходил, а просто бесшумно ждал за дверью, притаившись в полумраке, пока Чоусен не откроет глаза и не сделает свой первый, утренний вдох. От этой мысли стало не по себе… Нет, точнее, Чоусен почти всегда испытывает фантомное чувство того, что что-то не так, но сейчас оно было сильнее. Чоусен встал, с усилием оторвавшись от кровати, и бесшумно подошёл к двери. Ноги всё ещё были ватными, непослушными — каждое движение давалось через силу, как под водой. Но голова заметно прояснилась, спасибо утреннему косяку, который мягко растворил ту тяжесть, что давила на затылок и виски. Он нагнулся, хрустнув поясницей, поднял пакет — белый, шуршащий, наглый в своей обыденности. Развернул его медленно, почти с опаской. Внутри оказался термос. Старый, потрёпанный жизнью, с потёртостями на боках и отколотым кусочком пластика на крышке — щербатый, как усмешка старого приятеля. Чоусен узнал его сразу, безошибочно. Это был термос Дарка, тот самый, с которым тот ходил на лекции в те дни, когда не спал по ночам и нуждался в постоянной кофеиновой капельнице, чтобы просто не упасть лицом в конспекты. Рядом с термосом, прижатая к холодному металлу, лежала записка. Тот самый тетрадный листок в клетку, вырванный с краю — неровно, торопливо, с длинным клочком бумаги, оставшимся от спирали, словно Дарку было некогда возиться с аккуратностью. Чоусен развернул листок дрожащими пальцами. Почерк был крупным, торопливым, с непривычным давлением — буквы врезались в бумагу глубокими бороздами, почти процарапывали её, оставляя белые следы на синих линиях разлиновки. «Ты не выспался. Выпей.» Точка в конце. Чёткая, жирная, безжалостная. Ни «привет», ни «доброе утро», ни подписи, ни единого лишнего слова. Только суть, только факт, только констатация того, что уже и так понятно. Простой приказ, искусно замаскированный под заботу, но Чоусен слишком хорошо знал Дарка, чтобы обманываться. Он усмехнулся уголком губ — Дарк умел говорить даже в коротких записках так, будто никаких сомнений в исполнении просто не оставалось. Будто возражать было бессмысленно и глупо. Он открутил крышку термоса. Та поддалась с лёгким шипением, и из горлышка тотчас повалил густой пар — горячий, насыщенный, с резким запахом обжаренных зёрен. Кофе. Дешёвый, но настоящий. Чоусен вдохнул поглубже. Горький. Дарк никогда не добавлял сахар, никогда — ни единой крупинки, даже когда заваривал крепкую чёрную жижу для себя в бессонные ночи. И для Чоусена он тоже не добавлял. Не потому, что не мог или забывал. Просто Дарк искренне считал, что кофе должен быть настоящим, без прикрас, таким, какой он есть. Или, может быть, он хотел, чтобы Чоусен пробовал этот мир на его вкус — терпкий, несладкий, без снисхождения. Чоусен сделал глоток. Маленький, осторожный, пробный. Кофе обжёг губы, язык, нёбо — жидким огнём прошёл по горлу, заставив поморщиться. Горький, терпкий, с явственной кислинкой на послевкусии. Самый дешёвый растворимый, каких полно на полках магазинов в спальных районах. Тот самый, которого Дарк покупал пачками, потому что другого кофе им обоим просто не хватало. Вкус был непривычным, почти чуждым. Чоусен всегда любил сладкое, любил густое молоко в кофе, любил, когда напиток не сопротивляется, а мягко ластится к нёбу, обволакивает, успокаивает. Этот кофе сопротивлялся. Он был жёстким, мужским, безжалостным к неподготовленным рецепторам. Без компромиссов, без скидок на утро и беззащитность. Чоусен поморщился, но всё же сделал ещё один глоток. Чуть смелее, чем первый. Почему-то он не мог остановиться. Может быть, потому что термос был тёплым — Дарк принёс его совсем недавно, не дал остыть в холодном коридоре, пока Чоусен спал, ничего не подозревая. Может быть, потому что внутри всё ещё сидела глухая утренняя тяжесть, и этот обжигающий, колючий кофе помогал прояснить голову окончательно, добивая остатки тумана. А может быть, потому что это был кофе Дарка. Сваренный для него. Принесённый под дверь, пока он видел сны, в которых, возможно, не было места ни Дарку, ни этому горькому напитку. Заботливый, пусть и грубый жест человека, который не умел быть мягким, но умел быть рядом. Чоусен закрыл глаза и вдруг отчётливо представил себе эту картину. Как Дарк идёт по пустому коридору в шесть утра, когда все нормальные люди ещё спят. Красные волосы растрёпаны, под глазами тени — тяжёлые, лиловые, как у того, кто тоже не спал всю ночь, но не подал виду. В руке термос, тот самый, старый, с отколотой крышкой. Как Дарк останавливается у его двери, замирает, прислушивается — дышит ли Чоусен, кричит ли во сне, пахнет ли дымом из-под двери. Как осторожно, почти невесомо ставит пакет на пол — так, чтобы не зашуршать, не разбудить, не нарушить это хрупкое утреннее спокойствие. Как пишет записку, прислонив листок к стене — быстро, давя на ручку, выводя эти четыре слова. И как потом уходит — неслышно, бесшумно, как всегда, словно его и не было. Только термос на полу и горечь на губах доказывают обратное. Чоусен отпил ещё. Кофе стал чуть теплее, уже не жёг слизистую, не заставлял морщиться — просто грел изнутри, растекаясь по груди неспешным, ленивым теплом. Горечь никуда не делась, но к ней можно было привыкнуть. Как к Дарку. Сначала это обжигает, ошарашивает, заставляет искать, как бы вывернуться. А потом становится нормой. Потом уже не представляешь, как можно иначе. Он не любил горький кофе. Никогда не любил, с самого детства, когда мать подсыпала ему в чашку три ложки сахара. Но этот кофе он допил до самого дна, до последней жгучей капли. В мыслях почти сразу всплыла мысль о том, чтобы дать Дарку оплеуху за то, что опять притащил горький, но без обиды и возражения — так, чтобы не расслаблялся. Поставил термос на стол, на самое видное место, прямо поверх вчерашних крошек и рядом с грязной кружки. Записку не выбросил — сунул в карман джинсов, туда же, где уже лежали другие, сложенные в небрежную стопку. Там их было уже три, а может, четыре. Чоусен не считал, никогда не считал, но почему-то ни одну не выбросил. Лежали себе, грели бок, шуршали при каждом шаге. Он посмотрел на пустой термос — чужой, потёртый, с отколотым кусочком пластика на крышке, с мелкими царапинами на боках, которые Дарк, наверное, даже не замечал. Подумал: «Надо будет вернуть». И тут же понял, глубоко, не раздумывая, что не вернёт. Потому что Дарк специально оставил его. Принёс, поставил, ушёл. Это лишь прямой знак, что парню просто хочется лишний раз побывать тут, когда забирать будет. Чоусен усмехнулся, качнув головой. Подумал: Вот придурок. Но где-то там, под рёбрами, в том месте, которое утром разминал и разгонял дым, прошла тёплая, почти ласковая волна. Не обжигающая, как кофе, а просто согревающая изнутри, как одеяло, в которое кутаешься холодным утром. Он встал, лениво размял затёкшую шею — хруст, ещё хруст, привычный и почти приятный. Пошёл умываться, шлёпая босиком по прохладному полу. В зеркале отразилось бледное лицо с взъерошенными, торчащими в разные стороны волосами, тени под глазами — глубокие, словно он неделю не спал. Но взгляд был спокойным, даже каким-то отстранённо-ясным. Глаза чуть поблёскивали — то ли от недосыпа, то ли от того, что косяк до сих пор мягко, лениво кружил голову, не давая мыслям окончательно проснуться и навалиться всей тяжестью. Он не выспался. Это было очевидно по каждому движению, по каждой секундной заминке. Но кофе помог. Жёсткий, горький, обжигающий — он забрал на себя часть утренней апатии. А косяк помог справиться с тем, о чём кофе даже не знал. С тем, что не лечится кофеином. С усилиями человека, который как будто пахает на заводе весь день, парень натянул на себя стандартный комплект одежды, что мило и заботливо был оставлен самим Чоусеном сушиться. Какие-то балахонистые штаны черного цвета, которые он купил Бог знает когда и, считай, домашняя серая футболка. Чоусен вышел из комнаты, прихватив ключи. На лестнице, на площадке между вторым и третьим этажом, столкнулся с соседом — тот зевнул, шумно, кивнул и ничего не сказал. Утренний ритуал. Чоусен спустился на первый этаж, толкнул тяжёлую дверь подъезда времён еще прошлого века и вышел на улицу. Дарк сидел на лавочке у подъезда. Курил, отрешенно глядя куда-то в бледно-голубое утреннее небо, где ещё держались прозрачные ошмётки облаков. Сигаретный дым тянулся вверх тонкой, неровной нитью. Увидел Чоусена — и не улыбнулся. Просто кивнул, коротко, будто они расстались пять минут назад, а не несколько часов. Будто не было ни ночи, ни термоса, ни записки под дверью. — Спал как? — голос низкий, чуть хрипловатый от долгого молчания и дыма. — Нормально. — Кофе пил? — Допился. До самой капли. Дарк посмотрел на него. Долго, пристально, тем своим внимательным взглядом, от которого у Чоусена по спине иногда пробегали мурашки. Потом спросил, чуть сощурившись: — Ну как? Горький? — будто даже издевательски прозвучал столь простой вопрос. — Отвратительный, — ответил Чоусен без тени улыбки. — Как всегда. — Будешь ещё? Чоусен помолчал. Ветер шевельнул его немытые волосы. Где-то вдалеке загудел автобус. Обычное утро, обычный разговор, ничего особенного. Только в груди всё ещё держалось то странное тепло, и на языке — терпкое кофейное послевкусие. — Завтра, — сказал он наконец. Коротко. Будто бросал кость. Дарк кивнул — спокойно, будто другого ответа и не ждал. Затушил сигарету о край урны, раздавив фильтр ленивым, привычным движением. Встал, отряхнул джинсы. — Пошли. Лекция через десять минут. Они пошли рядом. Чоусен чувствовал тепло чужого плеча через плотную ткань куртки. Дарк не касался, не прижимался, не искал контакта — просто шёл вплотную, на границе, где личное пространство уже заканчивается, а чужое ещё не начинается. И Чоусен не отодвигался. Не делал лишнего шага в сторону. Просто шёл — плечо к плечу, локоть к локтю. Горький кофе всё ещё стоял во рту, не желая выветриваться. Где-то под рёбрами ещё теплился дым, разгоняя последние утренние узлы. Чоусен думал, что надо будет сказать Дарку: «Добавляй сахар. Я же не ты, мне не нравится эта горечь настолько как тебе». Но не сказал. Потому что Дарк и так уже знал. Он всегда знал, иногда даже без слов. И всё равно каждое утро приносил горький. Терпкий. Жёсткий. Может быть, в этом и было что-то важное. Что-то такое, что словами не объяснить. Чоусен пока не понял — что именно. Но кофе допил. И завтра, он это знал с какой-то странной уверенностью, повторит. Всё сначала. Кофе. Косяк. Дарк на лавочке. Это была уже рутина. Но не та, которая тяготит, а та, что умиратворяет душу среди той самой рутины. Они прошли уже полквартала, когда Чоусен, не сбавляя шага, резко развернулся и легонько шлёпнул Дарка по затылку. Открытой ладонью, без злости, без силы — так, как бьют старого друга за какую-нибудь давнюю, уже не обидную, но ещё смешную подлость. Дарк вздрогнул — от неожиданности, не от боли. Замер на секунду, потом медленно повернул голову. В его тёмных глазах мелькнуло что-то похожее на удивление, смешанное с ленивым любопытством. — Ты чего? — спросил он без обиды. Скорее устало, как спрашивают у ребёнка, который только что бросил игрушку в стену. — За кофе, — ответил Чоусен, пряча ладонь в карман. — Горький. Отвратительный. Я пообещал себе дать тебе по лбу еще когда пил его. Дарк посмотрел на него. Молча. Потом уголок его рта чуть дёрнулся — не улыбка, не усмешка, что-то среднее. Он ничего не ответил. Просто отвернулся и пошёл дальше, чуть быстрее, чем раньше. Чоусен догнал его через пару шагов. Снова рядом, снова плечо к плечу. Дарк не обиделся — Чоусен знал это без слов. А если и обиделся, то самую малость, на полминуты. До следующего поворота. Они шли по утренней улице, молчаливые, почти спокойные. И почему-то на душе стало легче, чем должно было быть в такое серое, неласковое утро.