Teacher Kim and Good Boy Jeon

Секундная стрелка на настенных часах словно увязала в густом, застоявшемся воздухе аудитории. Время тянулось невыносимо медленно, превращаясь в какую-то липкую субстанцию. Чонгук чувствовал, как к шее и щекам приливает жар — и дело было вовсе не в майском солнце, заглядывающем в окна. Его обжигало чужое внимание. Физически, почти осязаемо. Профессор Ким не просто наблюдал за ходом работы — он смотрел прямо на него. Острый, нечитаемый взгляд из-под полуопущенных век гипнотизировал, заставляя Чонгука замереть над тетрадью. В груди теснило от участившегося пульса. Это глупое, томительное напряжение между ними крепло с каждой лекцией. Чонгук давно перестал обманывать себя, пытаясь уложить их отношения в строгие рамки «преподаватель — студент». Между ними росло что-то гораздо более глубокое, темное и притягательное. Взаимно ли это? Чонгук едва заметно прикусил губу. Конечно. Тот, кто видит в тебе лишь строчку в журнале посещаемости, не станет так пристально, с едва уловимым собственничеством, прожигать взглядом на каждом занятии. — Перепишите таблицу полностью, — раздался низкий, бархатистый голос Кима, нарушив тишину аудитории. — Не нужно просто сопоставлять цифры и буквы. Пропишите каждое соединение вручную. По рядам пронесся тихий, разочарованный вздох, но Чонгук лишь едва заметно улыбнулся. Для него это задание было сущим пустяком. Он учился безупречно — не из-за страха перед оценками, а ради самого ощущения триумфа. Ему жизненно необходимо было быть лучшим, греться в лучах чужого признания, ловить редкую, но такую желанную ласку в скупых словах одобрения. Чонгук опустил взгляд на лист и прижал кончик ручки к бумаге. Его почерк всегда был поводом для гордости — безупречная, каллиграфическая вязь, идеальный наклон, ровные, уверенные линии. Другие преподаватели часто просили его заполнить важные документы или написать тему на доске, открыто любуясь этой аккуратностью. Чонгук знал себе цену и умел этим пользоваться. В его личном зачете существовало только первое место. Любое другое казалось личным оскорблением. Правда, один раз был исключением. Кончик ручки на мгновение замер, оставив на бумаге чуть более жирную точку. Воспоминание отозвалось уколом фантомной обиды. Прошлая контрольная по истории, которую профессор Ким оценивал с особой строгостью, выстраивая личный рейтинг студентов. Тогда на вершине оказался Пак. Тот самый Пак, одного присутствия которого Чонгуку хватало, чтобы внутри закипало глухое раздражение. Самое невыносимое заключалось в том, что Чонгук был виноват сам. В порыве странного, совершенно несвойственного ему великодушия он тогда помог Паку, подсказав сложное соединение в тесте. В итоге выскочка занял его законный пьедестал, а Чонгуку пришлось довольствоваться вторым местом под спокойным, разочарованным взглядом профессора Кима. Повторять эту ошибку он не собирался. Чонгук чуть расправил плечи, концентрируясь на задании, и вывел следующую букву с абсолютным, безупречным изяществом, зная, что за каждым движением его пальцев внимательно следят темные, внимательные глаза напротив. Эта глупая, упрямая безотказность всегда выходила Чонгуку боком. Ладно бы он помогал от чистого сердца, но нет — просто не умел вовремя сказать «нет», а потом сам же и страдал, пережевывая обиду. Хуже всего было наблюдать, как профессор Ким, судя по всему, души не чаял в Паке. По крайней мере, Чонгуку из своего угла это казалось очевидным. Пак вечно крутился у преподавательской кафедры, ловил каждый взгляд, искал повод заговорить, и это липкое, навязчивое присутствие раздражало Чонгука до зуда под кожей. Резкий скрип стула заставил Чонгука вздрогнуть. Пак поднялся с места и вальяжно направился к столу преподавателя. Закончил раньше. В груди Чонгука мгновенно вспыхнула чистая, обжигающая злость, вытесняя все остальные мысли. «Вот же мразь надоедливая», — процедил он про себя. Челюсти сжались до боли, зубы до крови прикусили внутреннюю сторону губы. Первенство, которое должно было принадлежать ему, ускользало из-под носа, и смириться с этим было выше его сил. Быстро, едва успевая высушивать чернила, Чонгук доставил последнюю точку в первой таблице. Но просто сдать работу теперь казалось мало — нужно было перебить триумф соперника, доказать свое абсолютное превосходство. В голову стукнула азартная, шальная мысль: сделать еще и вторую таблицу, факультативную, к которой остальные даже притрагиваться боялись. Он схватил карандаш. Времени на идеальную каллиграфию катастрофически не оставалось, поэтому Чонгук решил пойти на компромисс со своими принципами — начал набрасывать только буквы, сухие ответы, без полного переписывания. Оправдание было простым: объем работы покроет это мелкое нарушение правил. Да и кто вообще физически способен успеть расписать обе таблицы за один урок? Пристроившись в самый хвост очереди у преподавательского стола, Чонгук демонстративно закатил глаза. Пак уже сидел на первой парте, буквально впиваясь взглядом в профессора, словно преданный пес. В этот момент к кафедре подошел Сынчоль — еще один персонаж из личного списка врагов Чонгука. Иногда казалось, что в этой аудитории против него ополчился весь мир. Сынчоль с гордым видом протянул тетрадь, но профессор Ким даже не взял ее в руки. Стоило его глазам скользнуть по странице, как лицо мужчины сделалось холодным и непроницаемым. — Переделать, — сухо отрезал Ким, отодвигая тетрадь кончиками пальцев. — Я ясно дал понять: расписывать соединения полностью. Штамповать буквы мне не нужно. Внутри у Чонгука все стянулось в тугой узел. Сердце пропустило удар. Карандашные наброски во второй таблице, которыми он так гордился секунду назад, вдруг показались огромной, глупой ошибкой. Он уже приготовился сделать шаг назад, чтобы спрятать работу и стереть написанное, но не успел. Профессор Ким поднял голову. Среди десятка студентов он безошибочно выцепил взглядом Чонгука. На дне его темных, глубоких глаз промелькнуло что-то едва уловимое — мягкое, понятное только им двоим. Игнорируя застывшего в ступоре Сынчоля и остальную очередь, Ким медленно, не разрывая зрительного контакта, протянул раскрытую ладонь вперед. Он подзывал его к себе. Без слов. Вне очереди. Чонгук сделал шаг вперед, отделяясь от замершей очереди, и мягко, едва заметно улыбнулся. Этот жест предназначался только одному человеку. Он аккуратно опустил свою тетрадь на широкую, теплую ладонь профессора. Тэхён поднял голову. Его взгляд, глубокий и внимательный, на мгновение задержался на губах студента, прежде чем вернуться к его глазам. — У вас найдется красная ручка, Чон? — негромко спросил Ким. Его голос звучал подчеркнуто ровно. Профессор Ким со всеми держал дистанцию, строго соблюдая рамки субординации, но иногда, словно случайно, он ронял эту официальную маску. Это происходило редко, вполголоса, и касалось лишь двоих в этой аудитории — Чонгука и Чимина. В такие моменты привычное «вы» приобретало совсем иной, интимный оттенок. — Да, конечно, — Чонгук послушно полез в карман. У него всегда было наготове абсолютно все, что могло понадобиться его учителю. Он протянул ручку — тонкую, в корпусе цвета спелой, почти темной крови. Тэхён потянулся навстречу, и его пальцы словно намеренно, без тени спешки, скользнули по тыльной стороне ладони Чонгука. Короткое, едва ощутимое прикосновение отозвалось у Чонгука резким ударом пульса в самое горло. По телу пробежала горячая волна. — Спасибо, — выговорил Ким, наконец разрывая этот невыносимый зрительный контакт и опуская взгляд в тетрадь. Он прекрасно знал, что у Чонгука всегда все идеально. Его работы можно было подписывать в печать без единой правки. Но стоило Тэхёну перевернуть страницу, как его брови едва заметно сошлись к переносице. На белом листе, сразу за безупречной каллиграфией первой таблицы, шли серые, торопливые карандашные наброски. Тэхён медленно поднял на него тяжелый, косой взгляд, который буквально прожигал насквозь. — Вы тоже решили пойти по стопам Шим Сынчоля? — в его голосе проскользнула холодная, разочарованная нотка. Внутри у Чонгука все перевернулось от глухой, удушающей ярости. Он ненавидел. Физически ненавидел, когда его с кем-то сравнивали, а уж упоминание Сынчоля резануло по самолюбию, как лезвие. Ставить его, Чонгука, в один ряд с человеком врагом, чью работу только что с позором отвергли? Это было слишком. — Я набросал вторую таблицу карандашом, чтобы сэкономить время, — Чонгук снова до боли прикусил изнутри многострадальную губу, пытаясь удержать голос в рамках приличия. — Как только приду домой, я перепишу её полностью. Чернилами. Тэхён ничего не ответил. На его лице не дрогнул ни один мускул. Он слегка повернул голову к первой парте, где, затаив дыхание, за ними наблюдал Чимин. — Можно было успеть написать сразу две таблицы? — спросил Ким, адресуя вопрос уже Паку. В его тоне послышался тонкий, почти незаметный вызов. Чимин тут же подался вперед, ловя возможность утвердить свое превосходство: — Я написал обе, господин Ким. Правда, не переписывал текст дословно — сокращал некоторые формулировки, оставлял только самую суть. Главное же было передать смысл. Тэхён медленно перевел взгляд обратно на Чонгука. Он смотрел на то, как парень нервно, почти до крови терзает зубами нижнюю губу, как под тонкой кожей на его шее испуганно бьется жилка. На дне темных глаз профессора промелькнуло что-то похожее на мягкую, торжествующую усмешку. — Вот видишь... — тихо, почти интимно произнес Тэхён, слегка коснувшись кончиком алой ручки карандашных строчек в чужой тетради. — Оказывается, это было вполне возможно. — Тэхён снова скользнул глазами по строчкам. — А это что у вас? — Тэхён слегка наклонился над столом, ведя колпачком ручки по торопливым карандашным строчкам. — «О»? Или это вы так букву «С» изобразили? Очевидная «О». С первой парты донеслось тихое, язвительное хмыканье. Чимин даже не скрывал своего торжества. Это стало последней каплей. Внутри у Чонгука с оглушительным треском оборвался предохранитель. Ярость, копившаяся весь долгий урок, лавиной затопила сознание, выжигая остатки здравого смысла, субординацию и страх. Плевать на приличия. Плевать на замершую позади очередь студентов. Он шагнул вплотную к преподавательской кафедре, уперся ладонями в лакированное дерево и заговорил — тихо, но с такой ледяной, звенящей отчетливостью, что в аудитории мгновенно воцарилась мертвая тишина. — Во-первых, никогда не сравнивайте меня ни с Шином, ни тем более с Паком, — под кожей бешено заиграл адреналин, но голос Чонгука оставался твердым. — Во-вторых, вы на ужасный почерк Пака посмотрите — там без лупы ничего не разобрать. В-третьих, я вообще начал с опозданием, потому что по вашему же личному поручению проверял стопку тетрадей параллельного потока. В-четвертых, я сдал не одну, а две таблицы, пусть вторая и набросана карандашом. Чонгук подался еще немного вперед, сокращая расстояние между их лицами до непозволительного, и, буквально впиваясь взглядом в темные глаза напротив, чеканно выговорил по слогам: — А в-пятых… купите себе очки получше, профессор К-и-м Т-э-х-ё-н. Чтобы буквы наконец научиться отличать. Тэхён замер. Его обманчиво спокойная, привычная маска преподавателя раскололась в долю секунды. Взгляд изменился, потяжелел, а на самом дне расширившихся зрачков отчетливо заплясали опасные, безумные искры. Это был вызов. Чистая, концентрированная провокация, от которой воздух в кабинете, казалось, стал осязаемо горячим. — Вы закончили, Чон? — низкий, рокочущий бас Тэхёна прозвучал пугающе тихо. Этот глубокий, вибрирующий звук мгновенно прошил позвоночник Чонгука острой волной фантомных мурашек. Сердце сделало судорожный кувырок, но гордость требовала стоять до конца. Он не отвел глаз, продолжая прожигать мужчину ответным, упрямым взглядом. — Мне перечислить еще несколько пунктов? Тэхён не разозлился. Напротив, в уголках его губ на мгновение затаилась едва заметная, темная и абсолютно двусмысленная улыбка. От этого выражения лица у Чонгука перехватило дыхание. — Этим вы займетесь после уроков, — негромко, с бархатистым намеком отрезал профессор и ленивым, властным жестом указал в сторону рядов. — Садитесь на место. Против этой спокойной, подавляющей силы у Чонгука не нашлось аргументов. Тело подчинилось само. Он резко, едва не порвав страницу, выдернул свою тетрадь из-под пальцев профессора, развернулся и зашагал к своей парте. Упав на стул, он со злостью закатил глаза — так сильно, что перед ними на секунду поплыли белые пятна. Грудная клетка ходила ходуном, а лицо все еще горело от пережитого всплеска эмоций. Но самое невыносимое происходило у доски. Тэхён продолжал смотреть на него. Открыто, гипнотизирующе, игнорируя всех остальных студентов в классе. Мужчина медленно перехватил оставшуюся у него алую ручку — ту самую, которую Чонгук только что отдал ему в руки. С убийственной, демонстративной неторопливостью Тэхён поднес ее к губам, прикусил зубами колпачок и медленно, скользя языком по гладкому пластику, облизал его, словно дорогую сладость. Он не сводил с Чонгука потемневших, обещающих глаз, давая четко понять: эта ручка — лишь суррогат. И то, что он делает с ней сейчас, после звонка ждет самого Чонгука. От этого откровенного, почти непристойного жеста глубоко внизу живота сладко и тяжело потянуло. Чонгук судорожно выдохнул сквозь стиснутые зубы и резко отвернулся к окну, упрямо разглядывая кроны деревьев. «Нет. Только не это. Не смей вестись на его провокации.» Он отчаянно пытался разозлиться, мысленно обзывая Тэхёна самым невыносимым, самовлюбленным козлом на свете. Это была единственная доступная ему самозащита, потому что предательское, горячее тепло уже вовсю разливалось по венам, лишая воли. Следующие десять минут превратились в изощренную пытку. Оглушительный треск звонка наконец разорвал удушливую тишину аудитории. Студенты зашуршали сумками, спеша поскорее раствориться в коридорах. Чонгук демонстративно медленно собирал свои вещи, дожидаясь, пока класс полностью опустеет. Стоило тяжелой двери захлопнуться за последним сокурсником, как Чонгук резко поднялся. Шаги к преподавательской кафедре казались неестественно громкими в наступившей тишине. Он подошел вплотную, намереваясь просто забрать свою ручку — ту самую, которая до сих пор покоилась в пальцах мужчины. Чонгук потянулся к пластиковому корпусу, но Тэхён даже не шелохнулся. Его пальцы сомкнулись вокруг ручки мертвой хваткой. Чонгук потянул сильнее — безрезультатно. — И что это было? — негромко, сохраняя то самое абсолютное, бесящее спокойствие, спросил Тэхён. Он чуть наклонил голову набок, глядя на парня снизу вверх. — Что за концерт ты устроил, Чон? — Тот, который вы, судя по всему, еще ни разу в жизни не видели, — отрезал Чонгук, вздернув подбородок. Скрывать раздражение больше не имело смысла. Тэхён среагировал мгновенно. Не выпуская ручки, он свободной рукой резко перехватил Чонгука за запястье. Хватка оказалась железной, горячей. От этого внезапного прикосновения «кожа к коже» внутренности Чонгука скрутило в такой тугой, болезненный узел, что у него на секунду перехватило дыхание. — Разве ты не знаешь, Чон... — Тэхён ухмыльнулся, и в этой ухмылке не осталось ни капли профессиональной этики. — ...что за повышение голоса на своего профессора полагается наказание? Мужчина медленно, без тени спешки поднялся из-за стола. Его массивная фигура выросла перед Чонгуком, мгновенно перекрывая собой дневной свет и загоняя парня в глухую тень. Тэхён возвышался над ним, подавляя своей статью, широким разворотом плеч и этой пугающей, темной аурой абсолютного превосходства. Разница в росте сейчас казалась колоссальной, почти осязаемой. Чонгук судорожно, до боли прикусил нижнюю губу. Вся его недавняя спесь, смелость и заготовленные язвительные ответы вмиг испарились, оставляя лишь оглушительный стук собственного сердца где-то в районе горла. Он замер под этим тяжелым взглядом, не в силах произнести ни единого слова. — Сейчас же возвращайся за парту и перепиши обе таблицы заново. С самого начала, — ровным, не терпящим возражений тоном произнес Тэхён, окончательно лишая Чонгука пространства для маневра. Внутри все закипело от жгучей, удушающей несправедливости. — Что?! Вы издеваетесь? — Чонгук не сдержался, демонстративно закатив глаза, и, резко отвернувшись, едва слышно выругался сквозь зубы. Слово сорвалось почти неосознанно, но в пустой, гулкой аудитории оно прозвучало подобно выстрелу. Чонгук мгновенно пожалел о своей вспышке: хватка на его запястье сжалась сильнее, до легкой вспышки боли, намертво фиксируя его на месте. — Повтори, — это был не вопрос. Спокойный, леденящий приказ, от которого по спине пробежал отчетливый холодок. Чонгук упрямо молчал, чувствуя, как в горле пересохло. — Я сказал: повтори, Чон. Тэхён подался вперед, практически вжимая его в край преподавательского стола. Отступать было некуда. — Сука... — едва слышно, на самой грани выдоха повторил Чонгук, глядя прямо в эти темные, нечитаемые глаза. Тэхён медленно толкнул язык за щеку. Этот короткий, хищный жест выглядел до невозможного, до судороги в груди сексуально. Мужчина словно взвешивал, что делать со стоящим перед ним мальчишкой, и это секундное промедление сводило с ума. — М-м-м, значит, так? — Тэхён опасно занизил голос, и в его интонациях прорезалось что-то темное, властное. — А я-то наивно полагал, что ты послушный, хороший мальчик... Видимо, я сильно ошибался. Стоило с самого первого дня проучить тебя за этот грязный, дерзкий язык. У Чонгука внутри все перевернулось. Глаза округлились, а сердце заколотилось в ребра с такой силой, словно пыталось пробить грудную клетку. Ему не послышалось? Это не игра его воспаленного воображения? Внутри вспыхнула шальная, безумная мысль: неужели все его догадки, все эти долгие, плавящие взгляды на уроках были правдой? Неужели он действительно до дрожи, до безумия необходим этому человеку? — Не делай вид, будто удивлен, малыш, — Тэхён словно прочитал его мысли насквозь. Его ладонь медленно, обжигающе двинулась вверх по руке Чонгука, скользнула по плечу и остановилась на шее. Горячие пальцы легли на горло, не сжимая, но заставляя остро чувствовать силу этой хватки. Чонгук судорожно вздохнул, и из его груди вырвался тихий, прерывистый стон — звук, который он отчаянно пытался сдержать, но тело окончательно предало своего хозяина. — Маленькая сучка, — почти прорычал Тэхён. Его взгляд потемнел до угольной черноты. Мужчина переместил ладонь выше, к лицу, и его большой палец требовательно, с силой надавил на нижнюю губу Чонгука, заставляя того подчиниться и приоткрыть рот. И Чонгук сдался. Безвольно, ведомый этой непреодолимой силой, он впустил чужой палец, позволяя Тэхёну коснуться горячей влаги, ловя каждое движение с каким-то отчаянным, покорным упоением. Когда Тэхён медленно вытянул палец обратно, Чонгуку показалось, что у него отобрали возможность дышать. Но мужчина не остановился: удерживая неразрывный, гипнотизирующий зрительный контакт, он поднес испачканный палец к своим губам и медленно, демонстративно провел по нему языком, слизывая чужой след. Чонгук почувствовал, как земля уходит из-под ног. Воздуха катастрофически не хватало, а колени дрожали так сильно, что он удерживался лишь благодаря столу позади и тяжелому, собственническому взгляду профессора Кима, который держал его крепче любых оков. — Пожалуйста... — сорвалось с губ Чонгука едва слышным, надрывным шепотом. Тэхён чуть наклонился, его горячее дыхание опалило чуткую кожу возле уха. Ладонь мужчины властно легла на талию парня, намертво прижимая его к себе, в то время как пальцы другой руки медленно, почти невесомо очертили линию скулы, заставляя Чонгука держать подбородок поднятым. — Пожалуйста что, Чон? — вкрадчиво, с явной издевкой переспросил он, понизив голос до интимного полушепота. — «Пожалуйста, оттрахайте меня как последнюю сучку» или «Пожалуйста, простите, учитель, я буду послушным»? Какой из вариантов тебе ближе, м-м? — П-первое... — едва выдохнул Чонгук. По телу новой, сокрушительной волной пробежали мурашки. Боже. Сколько раз он прокручивал этот сценарий в своей голове? Сколько ночей подряд он просыпался в удушливом жару, задыхаясь от собственных мокрых фантазий, в которых этот невыносимый, идеальный мужчина подчинял его себе прямо здесь, на преподавательском столе? Чонгук до безумия, до дрожи в коленях хотел почувствовать Тэхёна внутри, бредил им наяву. И теперь это был не сон. Осязаемая, горячая реальность ломала его волю. — Попроси нормально. Чонгук замер. Казалось, он сейчас просто сгорит — кровь бешено прилила к лицу, окрашивая щеки и шею в пунцовый цвет. Гордость боролась с диким, первобытным желанием, которое выжигало все внутренности, требуя подчинения. — П-пожалуйста... трахните меня. Тэхён пристально вгляделся в его расфокусированные, темные от желания глаза. На мгновение в глубине его зрачков промелькнула абсолютная, трезвая серьезность. — Ты правда этого хочешь? Я тебя не заставляю, Чон. — Да... Да, хочу. Мне уже давно восемнадцать, п-пожалуйста, учитель Ким, — жалобно, почти со стоном выдавил Чонгук. Он сам подался вперед, окончательно стирая последние границы субординации и отчаянно прижимаясь своим разгоряченным телом к крепкой, широкой груди Тэхёна. Ему нужно было это подтверждение, этот осязаемый контакт. — На колени, — на губах Тэхёна снова проступила та самая хищная, торжествующая ухмылка. Чонгук медленно, послушно опустился на пол. Тэхён едва заметно кивнул, и младшему, с его безупречной сообразительностью, не нужно было повторять дважды. Он мгновенно уловил этот невербальный посыл. Тэхён намеренно отдавал ему контроль над началом, позволяя самому задавать темп — Ким, несмотря на всю свою подавляющую доминантность, не собирался причинять ему дискомфорт и хотел, чтобы Чонгук руководил процессом. Пальцы Чонгука слегка подрагивали, когда он потянулся к поясу профессора. Он ухватился за тяжелую металлическую пряжку ремня. В тишине пустой аудитории щелчок расстегнувшегося замка показался оглушительным. Вслед за этим Чонгук уверенным, хотя и немного лихорадочным движением потянул вниз молнию ширинки, а затем принялся за пуговицы на брюках, чувствуя, как сердце готово выпрыгнуть из груди от бешеного предвкушения. Чонгук на мгновение замирает, когда ткань брюк подается под его пальцами. Секундное замешательство заставляет его поднять голову и несмело взглянуть на учителя. Тэхён смотрит сверху вниз — его лицо обманчиво спокойно, но в глубине потемневших зрачков горит одобряющий, едва заметный огонь. Он едва заметно кивнет, уверенно и мягко, давая безмолвное разрешение продолжать. Чонгук сглатывает вставший в горле ком и осторожно стягивает брюки вместе с боксерами, обнажая чужую плоть. И снова застывает, забывая, как дышать. «Блять, почему он такой большой...» — паническая, оглушительная мысль проносится в голове, выбивая из легких остатки воздуха. Тэхён, словно безошибочно прочитав этот испуг и благоговение на его лице, хрипло усмехается. Большая, горячая ладонь ложится на макушку Чонгука, зарываясь в шелковистые русые волосы, и мягко поглаживает, успокаивая взвинченные до предела нервы. Чонгук, ведомый инстинктивным нетерпением, уже подается вперед, готовый взять его в рот, но Ким плавно, но настойчиво отстраняется, разрывая дистанцию. Младший недовольно хмурится, снизу вверх глядя на мужчину с нескрываемой обидой и жаждой. — Попроси, малыш, — гортанно, с темной усмешкой роняет Тэхён, наслаждаясь его беспомощностью. — Пожалуйста... можно вам отсосать? — голос Чонгука срывается, звучит непривычно тихо и надрывно. — Ты можешь лучше, Чон. Кожа горит от стыда и желания. Чонгук сжимает пальцы на чужих бедрах: — Пожалуйста... можно я отсосу ваш член... — он запинается, внезапно теряясь и не зная, как назвать своего преподавателя в этой новой, сорвавшей все маски реальности. Официоз здесь казался совсем ненужным. — Папочка, — бархатным баритоном подсказывает Тэхён. Ему двадцать шесть, и эта разница в возрасте сейчас ощущается как непреодолимая, пьянящая власть. — Папочка... — послушно, как в бреду, эхом отзывается Чонгук. — Хороший мальчик, — эта скупая, тяжелая похвала окончательно сносит Чонгуку крышу. Тэхён сам направляет свою плоть к его губам. Чонгук подается навстречу. Сначала робко, пробуя на вкус, он проводит кончиком языка по горячему стволу, медленно обводя каждую вздувшуюся венку. Боже, как же это сладко и правильно. Теряя остатки контроля, он втягивает бордовую, налившуюся головку глубоко в рот, издавая влажный, непристойный причмокивающий звук. Он сознательно не опускает глаз — смотрит снизу вверх на своего папочку, жадно ловя каждую чужую эмоцию, тяжелые вздохи и подрагивание ресниц. Чонгук обхватывает пальцами горячее основание возбужденной плоти, помогая себе рукой и делая несколько уверенных движений вверх и вниз. В какой-то момент, слишком увлекшись процессом, он тянет пальчики ниже, к яичкам, и случайно задевает их ногтями. Острая царапина заставляет его испуганно отпрянуть. — Извините... Я случайно, папочка, правда случайно, — лепечет он, вскидывая полные паники глаза и моментально прося прощения. Конечно, Тэхён прекрасно понимает, что это вышло ненамеренно. И сдерживаться больше не намерен. Вместо ответа он просто жестко кладет ладони на затылок Чонгука, фиксируя его голову, и сильным толчком подается вперед, заставляя заглотить член целиком, до самого основания. Чонгук судорожно давит в себе рвотный рефлекс, чувствуя, как горло сжимается вокруг горячей плоти. Из глаз брызнули невольные слезы, а кончик носа практически уперся в чужой лобок, но он даже не думает вырываться. Тэхён перехватывает инициативу полностью. Потеряв остатки преподавательской сдержанности, он начинает резко, глубоко вдалбливать свой член в податливый рот Чонгука. Младший глухо стонет прямо вокруг чужого достоинства — жалобно, как последняя сучка, не в силах сдержать рвущиеся наружу звуки. Мягкие, влажные стенки горла плотно обхватывают пульсирующий ствол. Тэхён двигается жестко, зло, с какой-то яростной, накопившейся за долгие месяцы страстью. Чонгук, теряя равновесие от этого бешеного, рваного темпа, судорожно цепляется руками за крепкие бедра Тэхёна, чтобы просто не упасть на пол. Еще несколько мощных, резких толчков, и Чонгук чувствует, как глубоко в горле разливается горячая, густая белая жидкость с резким, солоновато-сладким вкусом. Она мгновенно заполняет весь рот. Тэхён с тяжелым, хриплым выдохом выходит из него. Мужчина замирает и с явным, темным любопытством смотрит сверху вниз, ожидая, что сделает его послушный мальчик. Чонгук, не отрывая взгляда от Тэхёна, делает медленный, осознанный глоток. Профессор выглядит нереально, умопомрачительно сексуально: на лоб налипли влажные от пота пряди челки, дыхание тяжелое, взгляд шальной. Тэхён наклоняется и снова проскальзывает указательным пальцем в рот Чонгука, заставляя того послушно приоткрыть губы, проверяя чистоту. Проглотил. Все, до единой капли. Довольный результатом, Ким легко, словно Чонгук ничего не весит, подхватывает его под мышки, поднимает с пола и усаживает прямо на край лакированного учительского стола, раздвигая его колени. Не давая опомниться, он грубо, собственнически впивается в его губы глубоким, развратным поцелуем, отчетливо чувствуя на чужом языке свой собственный вкус. Чонгук протяжно, сладко стонет прямо в этот поцелуй, когда Тэхён ощутимо прикусывает его язык, заставляя выгнуться навстречу. — Люблю тебя, моя сучка, — хрипло выдыхает Ким в самые губы, прерывая ласку лишь на миллиметр. — И я тебя... папочка, — отзывается Чонгук, окончательно растворяясь в чужих родных руках.