Вредные лягушки и прочие неприятности.

Глава 1 — Тэхёни! Ты где, паршивец? Уставшая женщина стояла на крыльце, прикрывая ладонью глаза от солнца. Ветер трепал подол её юбки, где-то за домом перекликались птицы, а от пруда тянуло влажной прохладой и тиной. Но ответа не было. Маленький волчонок в это время был занят делом чрезвычайной важности. Он лежал у самой кромки воды, распластавшись на животе, и пытался поймать лягушонка — юркого, блестящего, совершенно невозможного. Тот прыгал с листа на лист, замирал, надувал горло и снова ускользал в последний миг. Волчонок прыгал следом. Промахивался. Пыхтел. Прыгал снова. Наконец, выбившись из сил, он рухнул в траву и тоненько, отчаянно заскулил — так, как умеют скулить только дети: всем телом, всей душой, от несправедливости бытия. Ох уж эти вредные лягушки. И вдруг его чуткий нос уловил запах. Не мамин. Не парного молока и не дыма из трубы. Другой. Но не чужой. Этот запах был знакомым — он помнил его столько, сколько вообще мог что-то помнить. Тёплый, древесный, немного смолистый, как нагретая солнцем кедровая кора. Он всегда был где-то рядом — на краю сознания, в безопасности стаи, в тени большого волка, который никогда не подходил близко, но и не уходил далеко. Волчонок встрепенулся и принюхался. В кустах на берегу, почти сливаясь с тенью, лежал молодой чёрный волк и вылизывал лапу. Из раны сочилась кровь — густая, тёмная, пачкающая влажную шерсть. Он был крупный, но ещё не взрослый, и двигался осторожно, бережно, как двигаются те, кто привык терпеть боль молча. Волчонок замер. Потом припал к земле и пополз — на брюхе, прижимаясь к траве, как учила мать. Ближе. Ещё ближе. Запах стал гуще. Тёплый. Свой. Чёрный волк оторвался от своего занятия и посмотрел на него. Взгляд был усталый и настороженный, но без угрозы. Волчонок подполз ещё немного и осторожно, едва касаясь, лизнул раненую лапу. Чёрный волк дёрнулся. Принюхался. От волчонка ещё пахло молоком — совсем детёныш, глупый, бесстрашный. Он фыркнул и отвернулся, делая вид, что маленький нарушитель его не касается. Но волчонок снова лизнул. Настойчиво. Серьёзно. Тогда чёрный волк повернул голову и носом, мягко, но решительно, отодвинул щенка. Тот заскулил, возмущённо и тонко, но не отступил — подполз обратно, покрутился и устроился калачиком, прижавшись спиной к тёплому животу. Шерсть у чёрного волка была густая, пахнущая домом, и от неё шло ровное, успокаивающее тепло — то самое, знакомое с первых дней. Волчонок заурчал. Чёрный волк вздохнул — тяжёлым, взрослым вздохом, каким вздыхают те, кто уже понял, что спорить с судьбой бесполезно, — и укрыл его своим пушистым хвостом.

***

Чонгук, сын вожака, был крупным волком. Даже в семнадцать он заметно возвышался над многими взрослыми альфами стаи — широкая грудь, мощные лапы, густая чёрная шерсть, отливающая синевой в лунном свете. О нём уже говорили как о лучшем охотнике: никто не приносил столько дичи, никто не выслеживал добычу так терпеливо и беззвучно. И, разумеется, ничьё имя не звучало так часто в разговорах омег. Стоило Чонгуку появиться на поляне после удачной охоты, как вокруг тут же собирался рой восхищённых взглядов. Омеги находили повод подойти: один просил помочь донести корзину, другой интересовался, не нужно ли зашить порванный рукав, третий просто оказывался рядом — случайно, разумеется. Чонгук принимал внимание легко, с ленивой улыбкой. Ему нравилось быть в центре, нравилось, когда им восхищаются, но не более. — Чонгук, не боишься, что придётся на всех сразу жениться? — Юнги откровенно стебался, скаля зубы в ухмылке. Он сидел на поваленном бревне и точил нож, не поднимая глаз, но уголки губ подрагивали. — Не боюсь, — отзывался Чонгук, потягиваясь так, что мышцы перекатывались под загорелой кожей. — Я свободный волк. Одиночка. Какая семья? Я ещё молод. Намджун, сидевший рядом с раскрытой книгой (он повсюду таскал эти человеческие книги), тихо усмехался, качая головой: — Ты говоришь это каждый раз. А потом на утро провожаешь очередного омегу до самого дома. — Я просто вежливый. — Ты просто невыносим. Чонгук только фыркнул и закинул руки за голову. Жизнь была простой и понятной. Охота, друзья, восхищённые взгляды. Никаких обязательств. Никаких привязанностей. Но была у Чонгука одна маленькая проблема. _____ Ему тогда было пятнадцать. Он ушёл на охоту один — просто проветрить голову, размять лапы, уйти подальше от шумного поселения. Лес в тот день был особенно густым и тихим, солнце пробивалось сквозь кроны редкими золотыми пятнами. Чонгук забрался довольно далеко, туда, где тропы становились едва заметными, а воздух пах сырой землёй и папоротником. И вдруг он услышал звук. То ли писк. То ли скулёж. Тихий, жалобный, прерывистый. «Что за чертовщина? — Чонгук насторожился, повёл ушами. — Кто это может быть?» Он пошёл на звук, раздвигая мордой высокую траву. Скулёж доносился из глубокой ямы — старой ловчей ямы, вырытой, видимо, ещё прошлой осенью и забытой. На дне, перепачканный землёй и прелыми листьями, сидел крошечный щенок. Он не мог выбраться. Стены ямы были слишком крутыми для его коротких лап, и он просто плакал — тоненько, отчаянно, всем своим маленьким телом. Чонгук спрыгнул вниз без раздумий. Щенок при виде огромного чёрного волка сжался в комочек, но не зарычал, не оскалился — только задрожал и уставился на него огромными влажными глазами. Чонгук осторожно, боясь задеть зубами, подхватил его за шкирку и одним мощным прыжком выбрался наверх. Щенок висел в его зубах, поджав хвост и лапы, и тихонько поскуливал. В поселении уже поднялся переполох. Мать щенка — Хару, миловидная омега с усталыми, но добрыми глазами — с ног сбилась, разыскивая своего неугомонного сына. Когда Чонгук появился на краю поляны с её драгоценным, но совершенно чумазым ребёнком в зубах, она сперва ахнула, прижав ладони к щекам, а потом бросилась к ним. — Тэхён! Где ты был, паршивец?! Так Чонгук узнал его имя. Позже выяснилось, что Тэхён — а ему тогда было всего три года — увидел зайца. Заяц был быстрый и наглый, он мчался через лес, петляя между деревьями, а Тэхён мчался за ним, неуклюже переваливаясь с лапы на лапу, ещё не научившись толком управлять своим волчьим телом. Впереди была яма. Заяц лихо её перепрыгнул — лёгкий, почти невесомый. А Тэхён не заметил. И провалился. Хару была безмерно благодарна. Она усадила Чонгука за стол, налила ему полную миску мясной похлёбки — густой, ароматной, с кореньями и зеленью, — и всё приговаривала, что он спас её мальчика, что она в неоплатном долгу, что если ему что-то понадобится — надо только сказать. Чонгук ел похлёбку, кивал, смущённо отводил глаза — он не привык к такой благодарности. Тэхён тогда не мог оборачиваться. Он так и остался в волчьей шкурке — маленький, пушистый, пахнущий молоком и землёй — и уютно устроился у Чонгука на коленях. Свернулся калачиком, прижался тёплым боком и засопел. Чонгук замер. Он боялся пошевелиться, чтобы не потревожить щенка. Хару, заметив это, только улыбнулась и ничего не сказала. С тех пор всё и началось. Где бы Тэхён ни видел Чонгука — на поляне, у костра, после охоты, просто проходящим мимо, — он тут же с радостным визгом бежал к нему. Маленький, неуклюжий, с ещё короткими лапами и смешно торчащими ушами, он мчался через всё поселение с одной-единственной целью: забраться на Чонгука, прижаться, обнюхать, лизнуть в нос. Но просто прибежать Тэхёну было мало. Ему непременно нужно было что-то принести. Сначала это были камушки. Маленькие, гладкие, подобранные у ручья — один серый с белой полоской, другой рыжеватый, третий прозрачный, как замёрзшая капля мёда. Тэхён выкладывал их перед Чонгуком, аккуратно подталкивая носом, и замирал, глядя снизу вверх сияющими глазами: «Смотри, что я тебе принёс!» Чонгук смотрел. Кивал. Убирал камушки в карман, потому что выбросить их при этом взгляде было невозможно. Потом настал черёд жуков. Тэхён где-то откопал бронзовку — крупного жука, чья спинка переливалась на солнце чистым изумрудом, — и примчался, бережно зажав добычу в зубах. Жук сердито гудел, Тэхён гордо сиял. Чонгук, стараясь не думать о том, как это выглядит со стороны, принял и этот дар. Жука, разумеется, отпустил — но только когда Тэхён не видел. Но венцом всего стал куст малины. Тэхён притащил его в зубах, путаясь в собственных лапах и периодически падая мордочкой в землю. Куст был вырван с корнем — со всеми корнями, комьями земли и, кажется, половиной муравейника в придачу. Ветки цеплялись за траву, за кусты, за хвост самого Тэхёна. Репейник облепил его с головы до задних лап. Нос был перемазан в земле, одно ухо заляпано чем-то зелёным. Он дотащил этот кошмар до ног Чонгука, бросил — и забил хвостом так, что во все стороны полетели листья. Счастливый. Абсолютно, совершенно, бесповоротно счастливый. Чонгук закрыл глаза. Медленно вдохнул. Медленно выдохнул. — Ты издеваешься, — сказал он куда-то в небо. Небо не ответило. Тэхён тявкнул и начал нарезать круги вокруг куста, явно ожидая похвалы. И Чонгук — сын вожака, лучший охотник стаи, покоритель омежьих сердец и, по его собственному убеждению, свободный волк-одиночка, — сел на землю. Посадил это чумазое, репейное, хвостатое недоразумение перед собой. И начал вытаскивать из его шерсти траву. Веточки. Репейник — колючий, цеплючий, совершенно невозможный. Отряхивать комья земли. Распутывать колтуны. Тэхён сидел смирно ровно три секунды. Потом начинал ёрзать. Потом пытался лизнуть Чонгука в нос. Потом заваливался на бок и подставлял пузо — «чеши». — Ты невыносим, — вздыхал Чонгук. И чесал. Это стало ритуалом. Каждый раз, когда Тэхён приносил очередной подарок — а он приносил их исправно, с завидной фантазией и нулевым пониманием ценности, — Чонгук садился, вытряхивал из него лес и вздыхал. Тяжело. Обречённо. Закатывал глаза. Делал вид, что ему всё равно. Но никогда не отходил. И никогда не убирал хвост, если Тэхён решал на нём поспать. Когда Чонгуку стукнуло шестнадцать, природа заявила о себе громко и бесцеремонно. Он и раньше замечал взгляды омег — любопытные, оценивающие, иногда откровенно приглашающие. Но одно дело замечать, и совсем другое — чувствовать ответный жар внутри, тяжёлый и требовательный. Инстинкты просыпались не постепенно — они обрушивались лавиной: запахи стали острее, прикосновения — желаннее, а общество хорошенького омеги, который смотрел снизу вверх и касался плеча «совершенно случайно», — приятнее. Чонгук открыл для себя, что быть лучшим охотником и сыном вожака — это не только про добычу и уважение. Это ещё и про то, что омеги сами подходят. И если природа требует, а тебе дают — почему бы не взять? Всё бы ничего. Но был Тэхён. Тэхён, которому исполнилось всего четыре, не понимал слова «некогда». Он не понимал слова «отстань». Он не понимал, почему вдруг тёплый бок Чонгука, на котором так уютно спалось, стал недоступен, а знакомый запах теперь часто смешивался с чужими — сладковатыми, цветочными, раздражающими. И Тэхён ревновал. Он не знал этого слова. Он просто чувствовал: что-то отнимают. Его место. Его волка. И действовал единственным доступным способом. Когда Чонгук сидел с каким-нибудь омегой у костра, Тэхён бесцеремонно втискивался между ними. Маленький, пушистый, абсолютно не считающий себя лишним. Омега ошарашенно замолкал. Чонгук закатывал глаза к небу. Когда Чонгук разговаривал с кем-то, стоя слишком близко (по мнению Тэхёна), маленький волчонок подбегал и начинал требовательно тыкаться носом в его ладонь. Или ложился прямо на ноги Чонгуку, прижимаясь всем телом, и смотрел на омегу красноречивым взглядом: «Занято». Один раз, когда Чонгук наклонился слишком близко к симпатичному омеге по именем Ыну, Тэхён подкрался сзади и ухватил Чонгука зубами за ногу. Не больно, но настойчиво. Потянул. — Тэхён! — рявкнул Чонгук, оборачиваясь. — Ты что творишь?! Тэхён отпустил хвост и сел. Вид у него был до того оскорблённый, что Ыну прыснул в ладонь. С того дня Чонгук начал отгонять его. Не грубо — никогда грубо. Но твёрдо. Когда Тэхён подбегал к нему при других омегах, Чонгук больше не подхватывал его на руки. Не чесал пузо. Не давал устраиваться на коленях. Вместо этого он говорил ровным тоном: — Не сейчас. Иди к матери. Тэхён не уходил. Он садился поодаль и смотрел. Смотрел своими огромными глазами, в которых читалось: «Ты же мой. Ты всегда был мой. Почему ты меня прогоняешь?» Чонгук делал вид, что не замечает. Он уходил с омегами подальше от чужих глаз. Он больше не разрешал Тэхёну спать у своего порога. Он перестал принимать его подарки — камушки, жуков, цветы — оставляя их лежать там, где положили. Но. Когда Тэхён однажды сорвался со склона у ручья и навернулся в воду, Чонгук оказался рядом раньше, чем кто-либо успел охнуть. Вытащил за шкирку. Встряхнул. Осмотрел — цел ли. Когда какой-то пришлый альфа на окраине поселения рыкнул на Тэхёна слишком громко, Чонгук вырос за его спиной неслышной чёрной тенью. Ничего не сказал. Просто посмотрел. Альфа осёкся на полуслове и попятился. Когда Тэхён заснул под деревом, умаявшись за день, Чонгук проходил мимо. Заметил. Остановился. Вздохнул — тяжело, обречённо. Снял с себя рубаху, накрыл спящего волчонка и ушёл прежде, чем кто-то заметил. Он игнорировал его днём. На людях. Демонстративно. Но ночью, когда никто не видел, он всё ещё сидел у порога его дома и слушал, как тот сопит во сне. Просто чтобы убедиться, что всё в порядке.

***

Оборот случился с Тэхёном поздно. В пять лет. Другие щенки оборачивались в человека до трёх лет — сперва неуклюже, с хвостами и ушами, которые не хотели исчезать, потом всё увереннее. К пяти годам они уже бегали в обеих формах, осваивали речь, учились держать ложку. А Тэхён всё оставался волчонком — пушистым, лопоухим, с вечно перепачканным носом. Хару не волновалась. Старшие говорили: бывает. Но сам Тэхён иногда смотрел на человеческих детей и тихо скулил — он не понимал, чем хуже. В тот день — тёплый летний вечер, воздух густой от запаха прогретой хвои и речной воды — он как всегда искал Чонгука. Солнце уже клонилось к закату, красило верхушки сосен в рыжий. В поселении было тихо и мирно: где-то стучал топор, где-то перекликались женщины, развешивающие бельё. Тэхён обежал обычные места: дом Чонгука — пусто, тренировочная поляна — никого, костровая площадь — только Намджун с книгой. Чонгука нигде не было. Он остановился напротив дома Юнги. Альфа сидел на лавочке, вытянув ноги, и лениво точил нож — его вечное занятие. Заметил Тэхёна, усмехнулся краешком губ: — Опять его ищешь? Тэхён сел. Просто сел напротив и уставился на Юнги своими глазищами — слишком большими, слишком серьёзными для маленького волчонка. В них читалось всё: и нетерпение, и надежда, и готовность бежать в ту же секунду, как только скажут куда. Юнги чуть наклонился вперёд, опуская нож. Голос его звучал негромко и — Тэхён не знал этого слова — сочувственно: — Не до тебя ему, малыш. Он сейчас у ручья. С омегой. Тэхён подскочил раньше, чем Юнги договорил. Он бежал со всех лап, перепрыгивая через корни, не разбирая дороги. Ветки хлестали по морде, но он не замечал. Внутри билось одно: «Найти. Увидеть. Быть рядом». Ручей открылся внезапно — полоска серебрящейся воды между старыми ивами. И Тэхён замер. В пяти шагах от берега. Может, в шести. На поваленном бревне сидел Чонгук. Его Чонгук. Его альфа — тот, кто вытащил его из ямы, кто вытряхивал из его шерсти репейник, кто чесал пузо и прятал камушки в карман. Он сидел и обнимал чужого омегу. А ещё — целовал его. Медленно, с наклоном головы, касаясь губами губ. Тэхён заскулил. Тихо сперва. Потом громче. Жалобно, протяжно, с подвыванием — звук, который рвался откуда-то изнутри, из самого сердца. Он переминался с лапы на лапу и не мог отвести взгляд. Чужой омега обнимал ЕГО альфу в ответ. Гладил по плечу. Прижимался ближе. Мир сузился до этой картинки. До этого движения чужих рук. До этого поворота головы. Тэхён взвыл — тонко, по-щенячьи, пронзительно. И в этот момент Чонгук повернулся. Их взгляды встретились. Тэхёна затрясло мелкой дрожью, потом всё сильнее. Он сжался в комочек — пушистый, вздрагивающий. Мир вокруг поплыл, подёрнулся дымкой — и вдруг исчез. Без боли, без единого звука. Просто миг — и всё стало иначе. На траве сидел малыш. Мальчик лет пяти, со светло-каштановыми волосами, мягкими кудряшками, рассыпавшимися по худеньким плечам. Кожа — смуглая, золотистая, ещё хранящая тепло летнего солнца. И глазищи — огромные, карамельные, влажные от слёз, которые текли по щекам, не переставая. Они смотрели прямо на Чонгука. В них стояло всё: боль, предательство, немой вопрос, от которого не спрятаться. Чонгук застыл. На одно бесконечное мгновение он просто перестал дышать. А потом внутри у него что-то щёлкнуло. Даже не щёлкнуло — сорвалось с цепи. Волк, дремавший где-то глубоко, резко поднял голову и клацнул зубами: «МОЁ». Окончательно. Бесповоротно. У Чонгука защемило сердце — остро, сладко, невыносимо. Так, как не щемило никогда и ни от кого. Он смотрел на этого кудрявого ангела с огромными глазищами, на эти мокрые щёки, на дрожащие плечи — и не мог понять, как дышал до этого момента. Как жил. Как мог целовать кого-то у ручья, когда где-то в мире существовал ОН. Забрать. Немедленно. Прямо сейчас. Не отдавать никому. Никогда. Спрятать, унести, укутать, закрыть собой. Чтобы ни одна сволочь не посмела посмотреть косо. Чтобы эти карамели никогда больше не плакали. Чтобы этот кудрявый ангел был ЕГО — под боком, под рукой, под сердцем. Чонгук вскочил. В три шага пересёк расстояние между ними. На бегу стянул рубаху, бухнулся на колени прямо в траву, закутал маленькое тело в ткань — тёплую, пахнущую им, — и подхватил на руки. — Тэ... Малыш... — голос сел, сорвался почти до шёпота. Он прижал его к груди — крепко, так крепко, как не прижимал ничего и никогда. Чувствовал, как колотится крошечное сердце — или это его собственное колотилось так, что отдавало в горло? Чувствовал мокрые щёки у своего плеча. Кудряшки щекотали шею. — Я здесь. Я тебя держу. Всё. Всё хорошо. Он повторял это снова и снова — «всё хорошо, я здесь», — не понимая уже, кого успокаивает: Тэхёна или себя. Своего волка, который рвался наружу. Своё сердце, которое теперь точно знало то, что разум отказывался признавать годами. Он поднялся и быстрым шагом пошёл в поселение, совсем позабыв об омеге, оставшемся у ручья. Тот исчез из его мира — вычеркнутый, неважный, растворившийся в тот самый миг, когда Тэхён заскулил. Ыну — тот самый омега — смотрел им вслед. Губы сжались в тонкую линию. Кулаки стиснулись до побелевших костяшек. Ногти впились в ладони. «Опять этот недоросток. Опять липнет к ЕГО Чонгуку. Надо с этим что-то делать». Скрипнул зубами. Медленно выдохнул. И улыбнулся — тонко, холодно, не предвещая ничего хорошего.

***

Он шёл через лес, прижимая к себе спящего малыша. Тэхён засопел у него на плече — тёплый, беззащитный, пахнущий молоком и луговым мёдом. Его аромат — тот самый, что проявился в миг оборота, — витал в воздухе, и волк внутри Чонгука всё повторял, как заведённый: «Моё. Истинный. Моё». Чонгук стиснул зубы. «Ему пять лет, — сказал он себе. — Пять. Он ещё молоком пахнет. Какой, к духам, истинный?» Волк не ответил. Он просто лежал внутри — огромный, чёрный, — и смотрел на Чонгука с немым укором. Чонгук встряхнул головой и ускорил шаг. Ничего не изменилось. Он всё ещё свободный альфа. Он всё ещё не собирается связывать себя никакими узами — тем более с этим кудрявым недоразумением, которое ещё вчера таскало ему жуков и путалось в лапах. «Я сам решаю, — сказал он себе. — Не судьба. Не волк. Я». Волк внутри фыркнул и отвернулся. Но промолчал. И от этого молчания Чонгуку было почему-то тревожнее, чем от рыка. Чонгук шёл через поселение быстро, но осторожно — так, чтобы не потревожить драгоценную ношу. Тэхён спал у него на плече, уткнувшись носом в изгиб шеи, и тихонько сопел. Его кудряшки щекотали Чонгуку подбородок, а маленькая ладошка сжимала край рубахи — той самой, в которую его завернули. Чонгук чувствовал тепло детского тела, чувствовал запах — молочный, с ноткой лугового мëда, что проявился только сегодня, — и не мог понять, почему внутри всё переворачивается от этого запаха. Он гнал эти мысли. Задвигал поглубже. Дом Тэхёна показался из-за деревьев — небольшой, но уютный, с деревянным крыльцом и пучками сушёных трав под крышей. Хару стояла во дворе, развешивая бельё на верёвках. Простое светлое полотно, ещё влажное после стирки, хлопало на ветру. Солнце золотило её волосы. Она работала споро, привычно, и что-то тихонько напевала себе под нос. — Хару, — позвал Чонгук тихо, чтобы не разбудить Тэхёна. Она повернулась. — Тэхён обернулся. Она поняла мгновенно. Материнское сердце узнало раньше, чем глаза. Хару подошла быстро — почти подбежала, но у самого Чонгука замедлилась, боясь спугнуть момент. Тот осторожно, почти благоговейно, чуть повернулся, приоткрывая ей вид на спящего мальчика. Тэхён спал. Сладко, безмятежно, чуть приоткрыв рот. Светло-каштановые кудряшки разметались по виску и плечам, длинные ресницы бросали тень на смуглые щёки. Одна рука всё так же сжимала рубаху Чонгука — не отдавал, даже во сне. Хару зажала рот ладонью. — Какой же ты красивый... — прошептала она одними губами. Голос дрогнул. — Весь в отца. Она смахнула слезинку — быстро, почти сердито, как смахивают те, кто не привык плакать прилюдно. Но глаза у неё сияли. В них было столько нежности, столько тихой, долгожданной радости, что Чонгук на мгновение отвёл взгляд — ему показалось, что он подсматривает что-то очень личное. — Занеси его в дом, — попросила Хару, касаясь его локтя легко, почти невесомо. — Пожалуйста. Чонгук прошёл в дом, пригнув голову в дверном проёме. Внутри было чисто и тепло. Пахло травами — теми самыми, что сушились под крышей, — и чем-то уютным, домашним, неуловимым. Он опустил Тэхёна на постель — медленно, бережно, будто тот был сделан из самого хрупкого фарфора. Маленькое тело утонуло в подушках. Тэхён на мгновение нахмурился во сне, завозился, но тут же свернулся калачиком и снова засопел. Чонгук задержался на секунду дольше, чем следовало. Просто стоял и смотрел. На эти кудряшки. На эти глазища, закрытые сейчас, но всё равно огромные — он помнил. На пальцы, сжимающие край ЕГО рубахи. Волк внутри молчал. Но Чонгук чувствовал его. Он вышел на крыльцо. Хару стояла там же, обхватив себя руками, и смотрела на дверь, за которой остался её сын. Когда Чонгук появился, она подняла на него глаза — тёплые, карие, совсем как у Тэхёна, только усталые. — Спасибо, — прошептала она. В этом одном слове было больше, чем в долгих речах. Она провожала его до калитки и ещё долго стояла, глядя вслед. Чонгук коротко кивнул. Сказать что-то он не мог — горло сдавило. Просто кивнул и ушёл. А в голове билось: «Моё». А вслед ему неслось: «Ему пять лет. Пять». И он шёл быстрее, чем обычно, потому что хотел оказаться как можно дальше от этого дома, где остался спящий кудрявый ангел с глазищами и ароматом, который сводил его волка с ума.