Обольстить джентльмена

Золоченый зал особняка леди Данбери дышал удушливой роскошью. Сотни восковых свечей в хрустальных люстрах истекали горячими каплями, заливая гостей безжалостным, слепящим светом. В воздухе стоял плотный, почти осязаемый шлейф из ароматов дорогого французского мыла, розовой воды и пудры, замешанный на спертом тепле сотен тел. Софи Бэк прижалась спиной к прохладной мраморной колонне, чувствуя, как этот запах забивает легкие, словно сырой лондонский туман. Ей казалось, что корсет стягивает ребра крепче обычного. Или дело было не в корсете? — Посмотри на неё, — донесся до Софи ядовитый шепот из-за веера какой-то мисс. — Настоящая фарфоровая кукла. Мать, должно быть, потратила целое состояние на это платье из брюссельского кружева. — И не зря, дорогая, — отозвалась её собеседница. — Леди Колуорт божилась, что мистер Бриджертон сделает предложение еще до конца мазурки. Всё решено. Безупречная партия для мисс Амелии. Софи стиснула пальцы на костяных пластинах собственного веера так, что те жалобно хрустнули. «Безупречная партия». «Фарфоровая кукла». Она перевела взгляд в центр зала, где у огромного зеркала стояла её младшая сестра. Амелия действительно напоминала дорогую статуэтку: бледная, с застывшей, выученной улыбкой, она едва дышала от волнения. Каждые несколько секунд Амелия бросала умоляющий взгляд на их мать, леди Бэк, которая коршуном застыла неподалеку, мысленно уже примеряя на дочь фамильные бриллианты Бриджертонов. — Софи, прекрати портить веер, — раздался рядом резкий, но тихий голос. Софи вздрогнула и повернулась. Элоиза Бриджертон, укрывшись в той же тени у колонны, с явным отвращением разглядывала бокал с лимонадом. — О, мисс Бриджертон, — Софи попыталась вернуть лицу маску светской вежливости. — Не знала, что вы тоже предпочитаете прятаться в углах. — Здесь хотя бы можно дышать, не опасаясь проглотить фунт чужой пудры, — Элоиза поморщилась и кивнула в сторону кружащихся пар. — И здесь не так слышно это глупое кудахтанье. Весь вечер только и разговоров, что мой брат вот-вот наденет петлю на шею. Извини, я имела в виду — свяжет себя узами брака. Софи горько усмехнулась, оценив прямоту девушки. — Вашему брату повезло, что у него есть выбор, мисс Бриджертон. Моей сестре выбирать не приходится. Если этот танец не закончится тем, чего ждет моя мать, Амелию просто заживо заколотят в гроб из родительских упреков. — Бенедикт — упрямый осел, — отрезала Элоиза, переводя взгляд на брата, который как раз пересекал зал, направляясь к Амелии. — Он ищет в женщинах то, чего сам не может сформулировать. Какую-то «искренность», «живой огонь». Глупости. В Тоне нет искренности, здесь есть только правила. И он обязан им подчиняться, как бы сильно ни кривил свой благородный нос в мастерской. Бенедикт Бриджертон двигался сквозь толпу с той небрежной грацией, которая выдавала в нем человека, уверенного в своем превосходстве. На нем был безупречный черный сюртук, идеально подчеркивающий разворот плеч, но выражение его лица оставалось отстраненным, почти скучающим. Софи проводила его взглядом, чувствуя, как внутри разгорается тяжелое, темное пламя. Этот человек держал в руках судьбу её сестры. Одним кивком он мог подарить Амелии жизнь, а одним отказом — уничтожить её репутацию навсегда. — Ну вот, смотри, — тихо сказала Элоиза, подавшись вперед. — Шоу начинается. Свидетели замерли, ставки сделаны. Бенедикт остановился перед Амелией и склонился в безупречном поклоне. Софи затаила дыхание. Она видела, как вздрогнули плечи сестры, как вспыхнул робкий румянец на её бледных щеках. Весь зал вокруг них словно затих, музыка оркестра отошла на второй план, уступая место душному, выжидающему шуршанию шелка и перьев. «Сделай это, Бриджертон, — мысленно приказала Софи, сжимая кулаки. — Будь послушным. Сделай то, чего от тебя ждут, и отпусти мою сестру». Оркестр заиграл вступление к мазурке — танцу, который по молчаливому уговору всего Тона должен был скрепить союз двух фамилий. В воздухе повисла звенящая, давящая тишина. Сотни глаз устремились на Бенедикта Бриджертона, когда он уверенным шагом пересек паркет и остановился перед Амелией. Софи сделала шаг назад, глубже ныряя в тяжелые складки бархатных портьер, закрывавших нишу у окна. Отсюда, из полумрака, ей было видно всё. Амелия подняла голову. В её огромных, оленьего цвета глазах плескалась такая отчаянная, хрупкая надежда, что у Софи сжалось сердце. Сестра едва заметно подалась вперед, её губы дрогнули в робкой улыбке, безмолвно умоляя его положить конец этому кошмару ожидания. Она смотрела на него как на спасителя. Бенедикт замер на секунду. Его взгляд скользнул по её лицу, но вместо того, чтобы встретить эту искренность ответным теплом, он резко, почти болезненно отвел глаза в сторону. На его породистом лице не дрогнул ни один мускул. Он склонился в безупречном поклоне и протянул руку. Амелия вложила свои пальцы в его ладонь, выдохнув с явным облегчением. Она думала, что они идут в круг. Но Бенедикт не повел её к танцующим парам. Вместо этого он мягко, но непреклонно увлек её за собой — прочь от центра зала, мимо шепчущихся мамаш, вглубь галереи, к уединенным колоннам, расположенным всего в нескольких шагах от укрытия Софи. Софи затаила дыхание, вжавшись в стену. Она видела профиль Бенедикта через щель в ткани — холодный, точно высеченный из мрамора. Амелия шла за ним, её шаги становились всё более неуверенными, а предвкушение триумфа на лице сменялось подступающим ужасом. Они остановились. Бенедикт мягко отпустил её руку и повернулся к ней лицом. — Мистер Бриджертон?.. — голос Амелии сорвался, прозвучав жалко и тонко в полумраке галереи. — Мы пропускаем начало фигуры. — Мисс Амелия, — Бенедикт заговорил тихо, но его низкий, бархатный голос отчетливо разносился в тишине ниши. В нем не было злости — лишь тяжелая, убийственная вежливость. — Простите мне мою прямоту, но я не могу позволить этому танцу состояться. И я не могу позволить вам и вашей матушке питать иллюзии, которые разрушат ваше будущее. Амелия качнулась, словно от сильного толчка. Её пальцы судорожно вцепились в шелк собственной юбки. — Я... я не понимаю. Вчера на прогулке вы были так добры... — Вчера я пытался разглядеть за вашими идеальными манерами ту, с кем мог бы разделить жизнь, — Бенедикт наконец посмотрел на неё, и его глаза потемнели от глубокого, искреннего разочарования. — Но я не нашел её, мисс Бэк. Вы безупречны. Каждое ваше слово выверено, каждая улыбка отрепетирована перед зеркалом. Вы — идеальный слепок того, что Тон называет хорошей невестой. Но в вас нет ни капли настоящей жизни. Лишь заученные движения. А я не умею любить фарфоровые куклы. За портьерой Софи впилась ногтями в ладони до крови. Слова Бриджертона падали как удары гильотины. Как он смел судить её сестру? Как смел требовать «жизни» от девушки, которую с пеленок учили душить в себе любые проявления чувств ради одобрения таких, как он? — Мистер Бриджертон, умоляю... — из глаз Амелии брызнули слезы, мгновенно размывая пудру на щеках. — Если вы сейчас уйдете... все видели, как вы увели меня. Меня же уничтожат. Мама... мама мне этого не простит. — Мне жаль, мисс Амелия, — в голосе Бенедикта послышалась глухая усталость. Он сделал шаг назад, восстанавливая дистанцию. — Вы заслуживаете того, кто будет ценить вашу покорность больше, чем я. Но я не стану лгать у алтаря. Прощайте. Он коротко поклонился — низко, по всем правилам этикета, словно этот жест мог сгладить сокрушительный позор, который он только что обрушил на её голову. Повернувшись, Бриджертон пошел прочь, расстегивая на ходу верхнюю пуговицу жилета, словно ему не хватало воздуха. Амелия осталась стоять у колонны. Она не кричала. Она просто медленно опускалась на колени, закрыв лицо руками, а её плечи судорожно вздрагивали от беззвучных, удушающих рыданий. Софи решительно рванула портьеру в сторону и вышла из тени. Её глаза горели безумным, карающим огнем. Софи видела, как лицо Амелии потеряло последние капли цвета, став неотличимым от мертвенно-белого брюссельского кружева на её шее. Ноги сестры подкосились, она покачнулась, готовая рухнуть на безжалостный паркет прямо к ногам шепчущегося Тона. В этот миг в груди Софи не осталось места для жалости. Её затопила чистая, звенящая ярость — горячая, как жидкий свинец. Она обернулась и сквозь кружево толпы заметила яркий тюрбан их матери. Леди Бэк уже протискивалась между гостями, её ноздри хищно раздувались, а глаза горели обещанием жестокой расправы. Она шла не спасать дочь — она шла уничтожить её за то, что та посмела упустить Бриджертона. — Хватит, — процедила Софи. Одним резким движением Софи перехватила обмякшее запястье Амелии, удерживая её от падения. Её пальцы сжались на коже сестры мертвой хваткой. — Иди за мной. Не смей падать. Только не здесь, — жестко зашептала она на ухо Амелии, силой заставляя её переставлять ноги. Софи действовала стремительно и зло. Точно просчитав траекторию, она толкнула плечом тяжелую створку ближайшего французского окна, ведущего на скрытую в полумраке террасу. Насмешливый гул бального зала, запах воска и удушающего мыла остались позади, отрезанные стеклом. Они оказались в заброшенной части сада, куда не долетал свет факелов. Вокруг царила оглушительная прохлада майской ночи. Холодный, почти осязаемый лунный свет заливал дорожки, превращая белое платье Амелии в погребальный саван. Едва подошвы коснулись гравия, Амелия сломалась. Силы оставили её, и она разрыдалась — громко, навзрыд, хватая ртом ледяной воздух и пачкая слезами шелк на груди Софи. Её плечи судорожно вздрагивали, а из груди вырывались удушающие, животные всхлипы. — Он назвал меня куклой... Софи, он сказал, что во мне нет жизни... Мама... мама убьет меня... — давилась слезами Амелия, утыкаясь лицом в плечо сестры. Софи не обнимала её. Она стояла прямо, как натянутая тетива, глядя сквозь темноту сада туда, где за стеклом сияли тысячи свечей леди Данбери. Её лицо, освещенное луной, казалось высеченным из камня, а губы вытянулись в тонкую, опасную линию. Каждое всхлипывание сестры ложилось тяжелым грузом на весы её ненависти к Бенедикту Бриджертону. Этот человек возомнил себя судьей. Он захотел «живого огня» от сломанной воспитанием девочки. Софи медленно подняла руку и аккуратно, но твердо отстранила от себя плачущую Амелию. Её голос, когда она заговорила, прозвучал тише ночного ветра, но в нем был свист летящего клинка: — Вытри слезы, Амелия. Мать ничего тебе не сделает. Я не позволю. Она снова повернулась к сияющим окнам дворца, и в её глазах отразился холодный блеск звезд. Софи сжала кулаки так, что ногти вонзились в ладони. — Он заплатит за каждое слово, — тихо, но отчетливо произнесла она, давая клятву самой ночи. — Каждое из них я заставлю его выжечь на собственном сердце. Он хотел жизни и искренности, этот чистоплюй-художник? Что ж. Он получит их столько, что они сожгут его дотла. Я уничтожу его, Амелия. Клянусь тебе. В груди Бенедикта Бриджертона словно ворочался раскаленный камень. Воздух ночного сада, который секунду назад казался спасением от душного зала, теперь застревал в легких колючим комком. Ему было тяжело дышать. Как бы он ни упрямился, как бы отчаянно ни бежал от навязанного брака с безупречной, но совершенно безжизненной Амелией, сейчас его накрыло удушливой волной жгучего, липкого стыда. Он обидел юную леди. Он, считавший себя благородным джентльменом, тонко чувствующим художником, только что хладнокровно раздавил чужие надежды и швырнул девушку в бездну светского позора. Перед глазами всё еще стояло лицо его матери, леди Вайолет. Бенедикт успел поймать её взгляд за секунду до того, как толкнуть створку окна. Этот взгляд, полный предвкушения и гордости за сына, мгновенно изменился, стоило ей увидеть, что Бенедикт идет по проходу один. Мать всё поняла. Её лицо осунулось, а в глазах промелькнула такая острая боль и тревога, что Бенедикту действительно стало дурно. Желудок скрутило спазмом, к горлу подступила тошнота. — Черт, черт, черт! — Бенедикт вскрикнул, не заботясь о том, что его могут услышать сквозь приоткрытые окна. Он ходил кругами по каменным плитам террасы, словно раненый зверь в клетке. Пальцы, сжимавшие хрустальную ножку бокала, побелели от напряжения. Одним резким глотком он полностью осушил шампанское, даже не почувствовав вкуса — лишь покалывание пузырьков на обожженном горле. Если честно, этого было мало. Слишком мало. Ему безумно хотелось напиться. Залить этот стыд крепким бренди, забыться, вытравить из памяти полные слез глаза Амелии. Потому что завтра наступит расплата. Бенедикт замер, сжав зубы, и прикрыл глаза, уже отчетливо представляя, что его ждет. Энтони устроит ему грандиозный разнос в своем кабинете, меряя комнату тяжелыми шагами и напоминая об ответственности перед фамилией. Колин будет качать головой с непривычно серьезным лицом, отпуская редкие, но бьющие под дых замечания. Элоиза одарит его презрительным взглядом, в котором будет читаться разочарование во всех мужчинах Тона, а Франческа просто промолчит, но её холодное осуждение окажется невыносимым. «И не дай бог эта новость дойдет до Дафны, — подумал он, и по спине пробежал мороз. — Леди Гастингс точно устроит мне такую взбучку, от которой не скроешься даже в загородном поместье». Бенедикт судорожно схватился за перила террасы, подставляя лицо прохладному ночному ветру. Рубашка под жилетом взмокла. Он глубоко, до боли в ребрах, вдохнул воздух, отчаянно пытаясь прийти в себя, унять дрожь в руках и вернуть контроль над собственным разумом. Софи оставила Амелию в тени увитой плющом беседки, наказав ей сидеть тихо и размазывать слезы там, где никто не увидит. Сама же она быстрыми шагами направилась обратно к залитой лунным светом террасе. Формальной причиной была кружевная шаль, которую она «случайно» выронила у балюстрады, когда уводила сестру. Настоящей причиной была слепая, клокочущая ярость, требующая выхода. Она не ожидала встретить его так скоро. Софи думала, что Бриджертон уже вернулся в удушливый бальный зал, чтобы блистать среди других дебютанток. Но судьба решила сыграть по её правилам. Бенедикт стоял у самого края каменного помоста, опершись ладонями о резные перила. Софи замерла в тени колонны, её взгляд сузился. Отсюда ей казалось, что он выглядит вызывающе спокойным. На его породистом лице не было и следа волнения; он закинул голову назад, подставляя шею прохладному ночному ветру, словно наслаждаясь своей безоговорочной победой над хрупким сердцем Амелии. Вся его поза дышала той невыносимой, вальяжной уверенностью, которая бывает только у мужчин, рожденных с золотой ложкой во рту. В груди Софи снова закипел гнев, но на этот раз она заставила его отступить, превращая чистую эмоцию в холодный расчет. План. Ей нужно было начать воплощать свой план. И этот момент, когда он стоял совершенно один, уязвимый перед ночной тишиной, подходил как нельзя кстати. Она сделала глубокий вдох, расправила плечи и решительно шагнула на освещенные луной плиты. Софи не собиралась склонять голову в угодливом, рабском реверансе. Вместо этого она пошла прямо на него, чеканя каждый шаг, пока каблуки её туфель не застучали по камню. Она подошла почти вплотную. На её губах играла легкая, слегка ироничная улыбка, а голос, когда она заговорила, прозвучал так непринужденно и легко, словно они были давно и близко знакомы: — Знаете, мистер Бриджертон, если вы надеялись спрятаться здесь от леди Данбери, то выбрали слишком приметный костюм. Она найдет вас даже на Луне, если вы не вернетесь к мазурке. Бенедикт резко повернулся. На его лице еще читалсь тень недавних тяжелых мыслей, но стоило ему увидеть Софи, как он замер. Он устремил взгляд на её аккуратное, точеное личико, резко выделяющееся в серебряном лунном свете. В полумраке его глаза, расширившиеся от удивления, мгновенно зацепились за пухлые, капризно изогнутые губы и до безумия красивые, сверкающие вызовом глаза. Острый, почти осязаемый импульс пронзил его грудь. Бенедикт неосознанно схватился рукой за сердце, чувствуя, как оно пропустило удар. Эта девушка не была похожа ни на одну из тех фарфоровых кукол, от которых он только что бежал. — Что вы здесь делаете, мисс... — его голос прозвучал непривычно хрипло, он запнулся, понимая, что не знает её имени. — Софи. Я Софи, — она чуть склонила голову набок, глядя на него снизу без тени того благоговения, к которому он привык. — Софи... — повторил Бенедикт, пробуя это имя на вкус, словно редкое вино. Имя отозвалось в его мыслях странным, будоражащим эхом. Он быстро вернул себе светское самообладание, хотя его взгляд по-прежнему оставался прикованным к её губам. — Так что же вы делаете здесь одна, мисс Софи? Куда смотрит ваша дуэнья? Софи тихо рассмеялась — этот смех был выдавлен изголодавшейся по мести душой, но прозвучал легко и кокетливо. Она сделала полшага вперед, сокращая и без того опасную дистанцию. — Убегаю от шумного зала, мистер Бриджертон. И, честно признаться, я просто забыла свою шаль у балюстрады. Не думала встретить вас тут, брат номер два. Бенедикт на секунду лишился дара речи от такой дерзости. «Брат номер два». Ни одна леди в Тоне не позволила бы себе назвать его так в лицо. Но вместо того, чтобы рассердиться, он почувствовал, как удушливый стыд, терзавший его минуту назад, внезапно отступает, уступая место азартному, горячему интересу. Он лишь усмехнулся, качнув головой, и в его глазах впервые за вечер загорелся живой, настоящий огонек. — Брат номер два, значит? — переспросил он, прищурившись . Софи тоже усмехнулась, победоносно глядя на него. Вместо того чтобы возмутиться нарушением всех мыслимых приличий, Бенедикт замер, окончательно пораженный. Он видел эту девушку впервые в жизни. В ней не было ни капли той приторной покорности, которая до тошноты надоела ему в бальных залах, ни капли того кукольного глянца, который он только что безжалостно растоптал в галерее. Эта дерзость, эта живая, бьющая через край энергия — это его цепляло. Цепляло так глубоко и остро, что у него перехватило дыхание. Бенедикт сделал медленный, почти неосознанный шаг к ней. Он подался вперед, заглядывая в её глаза, пытаясь в зыбком полумраке террасы рассмотреть её лицо еще лучше, еще пристальнее, запомнить каждую черточку, поймать неуловимую игру лунного света на её пухлых губах. Он уже открыл рот, чтобы сказать что-то, протянул руку, словно пытаясь удержать это мимолетное видение… Но Софи оказалась быстрее. Стоило ей заметить этот хищный, завороженный блеск в его глазах, как на её губах промелькнула едва заметная победная улыбка. Она резко развернулась и скользнула обратно к французскому окну, мгновенно растворяясь в удушливой, шумящей толпе бального зала. Она исчезла так же внезапно, как и появилась, оставив Бенедикта стоять на пустой террасе в полном одиночестве. Лишь в прохладном ночном воздухе еще несколько секунд отчетливо читался шлейф её парфюма — терпкого, дразнящего аромата жасмина и сандала. Бенедикт судорожно вдохнул этот запах, понимая, что сегодня ночью он не сможет сомкнуть глаз. Этот аромат, эти дерзкие глаза и имя «Софи» будут сниться ему, преследуя в самых потаенных мыслях. За стеклом, в гуще танцующих пар, Софи Бэк на ходу поправляла платье. Её сердце бешено колотилось, но это был сухой, расчетливый азарт охотника, который точно вонзил стрелу в намеченную цель. Она оглянулась на пустую террасу, и её губы сжались в жесткую, триумфальную линию. План пришел в действие. Первое семя его грядущего краха было успешно посеяно. Особняк семьи Бэк встретил их звенящей, гнетущей тишиной, которая бывала перед самой страшной бурей. Едва за ними закрылась тяжелая дубовая дверь, леди Бэк сорвалась. Её крик, полный удушливой ярости и уязвленной гордости, эхом разносился по мраморному холлу. Амелию, бледную и совершенно обессилевшую от слез, мать лично уволокла на верхний этаж и заперла в комнате, пообещав, что та не увидит солнечного света до тех пор, пока Тон не забудет этот позор. Софи осталась одна. Она медленно поднялась по лестнице, игнорируя доносящиеся из-за дверей рыдания сестры и гневные тирады матери. Шагнув в свою спальню, она не зажгла свечей. Ей хватало блеклого лунного света, пробивавшегося сквозь неплотно задернутые шторы. Она подошла к секретеру, села на жесткий стул и решительным движением достала из ящика чистый блокнот в грубом кожаном переплете. Софи не собиралась писать жалобное письмо или плакаться в дневник. Она взяла остро заточенный угольный карандаш. Её пальцы сжали дерево так сильно, что побелели костяшки. Софи начала рисовать. Резкими, рваными, агрессивными штрихами она набрасывала на белой бумаге не портрет, а саму суть своей мести. Линии ложились на лист со свистом, ломая грифель, но она продолжала вести их дальше. В её голове, подгоняемая стуком собственного сердца, уже окончательно созрела и оформилась безумная, опасная идея. Она знала его слабость. Элоиза сама подсказала её: Бенедикт ищет «живой огонь», ищет искренность. Что ж, Софи станет этим огнем. Она внедрится в его жизнь, проникнет в его святая святых — в его сердце. Станет его музой. Той единственной, без которой его кисть откажется подчиняться. Она заставит его вывернуть перед ней душу наизнанку, обнажить каждый страх, каждую потаенную мысль. Она приручит его, шаг за шагом взращивая в его сердце одержимость своей персоной. Заставит полюбить её до беспамятства, до полной потери разума, чтобы он дышать не мог без её взгляда. А затем, когда он будет уверен в своей победе и готов будет пасть перед ней на колени перед всем миром… Она нанесет удар. В самый торжественный, самый важный для него момент она швырнет его любовь ему в лицо и бросит его так же жестоко, расчетливо и публично, как он сегодня бросил её сестру. Карандаш с треском сломался, оставив на бумаге жирную черную точку, похожую на клеймо. Софи откинулась на спинку стула, тяжело дыша и глядя на испещренный резкими линиями лист. История началась.