Наследие морских королей

Каспиан проснулся с тем чувством, которое моряки называют «дурной вахтой», — когда вроде бы выспался, но тяжесть в теле такая, будто всю ночь таскал пушечные ядра. Гамак скрипнул, когда он спустил ноги на холодные доски пола. За крошечным иллюминатором уже разгоралось утро — бледное, туманное, обещавшее день без солнца. Где-то над головой размеренно звучали шаги вахтенного. Пять склянок. Пять часов утра. Сон всё ещё цеплялся за края сознания — обрывками, тенями, глухим эхом подводного города. Зеленоглазая женщина, протягивающая амулет на раскрытой ладони. Слова, прозвучавшие не в ушах, а где-то глубже: «Море помнит. Кровь помнит. Ищи имя». Он потёр лицо ладонями, прогоняя остатки видения. Вчерашний шторм, усталость, разговор с пираткой — всё это могло сыграть с разумом дурную шутку. И сыграло. Не стоило искать в этом сне больше, чем в нём было. Он встал, плеснул в лицо ледяной водой из кувшина и несколько минут просто стоял, опершись руками о край стола. Взгляд упал на карту. Маршрут на Нарнию — два, может быть, три дня при попутном ветре. А потом порт, суша, суд... и плаха. Он отогнал эту мысль и принялся одеваться. Свежий сюртук, сапоги, шпага на пояс. Волосы он собрал в низкий хвост, перетянув простым кожаным шнурком. Корона, оставшаяся в Кэр-Паравале, сейчас была бы здесь совершенно неуместна. Здесь он был не монархом, а капитаном. Но прежде чем выйти, он задержался. Взгляд обвёл тесное пространство запасной каюты: гамак, голые доски, тусклый иллюминатор. Запах солонины и лука с камбуза. И вдруг — совершенно неожиданно — он поймал себя на мысли, которая не приходила в голову вчера. Почему он поселил её там, а сам остался здесь? Это не имело смысла. Пленников держат в трюме. В крайнем случае — в каюте, но в такой, как эта: маленькой, тесной, без удобств. Он мог запереть её здесь, а сам остаться в своей каюте — с нормальной кроватью, с письменным столом, с картами под рукой. Это было бы разумно. Логично. Правильно. Но он этого не сделал… Почему? Потому что она была ранена? Врач сказал — ничего серьёзного. Потому что она — женщина? Он знавал женщин, которые в бою стоили троих мужчин, и эта явно была из их числа. Она не нуждалась в его снисхождении. Потому что в нём говорило благородство? Но благородство по отношению к пиратам — это глупость. Он знал это. Дриниан точно считал это глупостью. Возможно, так оно и было. Он не находил ответа. И это раздражало его сильнее, чем хотелось бы признать. Каспиан тряхнул головой, отбрасывая ненужные размышления, и вышел в коридор. Двое матросов, попавшихся навстречу, вытянулись по стойке «смирно». Он рассеянно кивнул. Поднялся по узкой лестнице на кормовую палубу. Направился к двери капитанской каюты. И замер, когда понял…дверь была не заперта… Вчера он собственноручно закрыл ее на два оборота ключа. И велел Дриниану, запереть снова — на все возможные обороты, — после того как пленнице передадут сухую одежду и ужин. Он положил ладонь на эфес шпаги. Медленно, без единого звука, надавил на ручку. В каюте было тихо. Утро ещё не до конца разогнало ночные тени, и свет единственного фонаря, должно быть догоравшего всю ночь, уже не давал прежнего тепла — только тусклое, дрожащее пятно на дубовых панелях. Каспиан шагнул внутрь и первым делом обвёл взглядом пространство. Его письменный стол был в порядке. Карты лежали так, как он их оставил. Книжный шкаф — нетронут. Походный сундук с королевской печатью — закрыт. Ничего не пропало. Ничего не перевёрнуто. А потом он заметил кресло. На его спинке висела одежда. Её одежда. Та самая, вчерашняя. Синий корсаж был аккуратно перекинут через верхнюю перекладину. Рукава белой рубашки свисали с подлокотника — ещё влажные на вид. Кожаные бриджи были разложены на сиденье, тщательно расправленные, чтобы сохли без складок. На полу, у ножки кресла, стояли её сапоги — голенища были отвернуты наружу, внутрь кто-то заботливо напихал скомканных тряпок, чтобы впитывали влагу. Всё было разложено хаотично, но не скомкано. На краю стола стоял пустой поднос — остатки ужина. Кто-то принёс ей еду, как он и приказывал. И видимо этот кто-то забыл запереть дверь. Не могла же она сама ее открыть….Или могла? В каюте пахло солью. И чем-то ещё — едва уловимым, чужим. Он шагнул дальше, к кровати, и замер. Тёмно-синее покрывало с алым львом было наполовину стянуто с кровати. И в него, как в кокон, завернулась человеческая фигура. Из этого свёртка торчала только макушка — спутанные каштановые волосы, разметавшиеся по подушке. Всё остальное было скрыто тканью. Живой свёрток. Она дышала — медленно, размеренно, с тем особым ритмом, который бывает только у крепко спящих. Или у тех, кто очень хорошо притворяется. Каспиан сделал шаг. Ещё один. Он обходил кровать медленно, стараясь не шуметь, хотя половицы под ним всё равно едва слышно поскрипывали. Каждый скрип отдавался в тишине гулко, как удар колокола. Теперь он видел её лицо — расслабленное во сне, лишённое вчерашней колючей насмешки. Ресницы отбрасывали крошечные тени на щёки. Губы были чуть приоткрыты. На виске, у самой линии волос, виднелась тонкая царапина — должно быть, оставленная во вчерашней схватке. Она казалась моложе, чем вчера. Беззащитнее. Но он уже знал: эта беззащитность обманчива. Как тихая вода над рифом. Он наклонился ближе, вглядываясь. Спит или нет? Если она смогла открыть замок и выйти из каюты — а он почти не сомневался, что смогла, — то могла и сбежать. Но не сбежала. Почему? — Если ты надеешься, что я не заметил, что дверь открыта, — произнёс он негромко, — то ты меня недооцениваешь. Ресницы дрогнули. Но глаза не открылись. — А если ты надеешься, что я сплю, — ответила она, не меняя позы, голосом тягучим и ленивым, как патока, — то ты переоцениваешь свою способность ходить бесшумно. У тебя скрипят каблуки. И половица у двери. И ты дышишь как загнанная лошадь. Теперь она открыла глаза. Зелёные, ясные, ни капли не затуманенные сном. Она смотрела на него снизу вверх всё с той же знакомой дерзостью, хотя её тело оставалось расслабленным, почти вальяжным. Словно она возлежала не на кровати короля, а в собственном гамаке на «Призраке Морей». — Доброе утро, Ваше Величество, — добавила она. — Вы всегда врываетесь к дамам без стука или это особое королевское право? Каспиан выпрямился и скрестил руки на груди. — Дверь была не заперта. — Правда? — она изобразила удивление, которое не обмануло бы и ребёнка. — Должно быть, тот милый человек, что принёс мне ужин и одежду, забыл её закрыть. Какая досадная оплошность. — Мы оба прекрасно знаем, что он закрыл. — Тогда, должно быть, замок сломался, — она зевнула, прикрывая рот ладонью. — Старые корабли, знаешь ли, вечно страдают от сырости. Механизмы ржавеют... — Замку нет и года. Он выкован лучшими мастерами Кэр-Параваля. Я лично проверял его перед выходом в море. — Значит, мастера переоценены. — Она села на кровати, кутаясь в покрывало. Под ним, как успел заметить Каспиан, была та самая одежда, что ей принесли вчера, — простая матросская рубаха серого цвета, которая была ей явно велика, и свободные штаны, обёрнутые на несколько оборотов пеньковым шнуром вокруг талии. Узел был затянут на боку — крепкий, морской, какие вяжут только те, кто привык иметь дело с парусами. Рукава рубахи были закатаны до локтей, открывая тонкие предплечья с парой синяков— память о вчерашней драке. — Может, подашь на них жалобу? По возвращении в столицу. Уверена, королевские бюрократы будут в восторге. Каспиан смотрел на неё и пытался понять, что именно его раздражает сильнее: то, что она снова выставила его дураком, или то, что ему почти смешно. Он подавил второе и сосредоточился на первом. — Ты выходила ночью, — сказал он. Не вопрос — утверждение. Она пожала плечами. Покрывало сползло ещё на дюйм, но она не стала его поправлять. — Мне нужно было подышать. В твоей каюте душно. — Ты обошла вахтенного. — Твой вахтенный спит на посту. Или мечтает о доме. Или просто слепой. Я не проверяла. — Ты могла сбежать. — Куда? — она вскинула бровь. — В открытое море? Без еды, без воды, без навигации, в тумане? Я, конечно, хороша, но ходить по воде пока не научилась. — Ты могла попытаться захватить шлюпку. — Одна?Без оружия? — Она покачала головой, и мокрые пряди качнулись вместе с ней. — Я не самоубийца, король. По крайней мере, не сегодня. Может быть, завтра… Она потянулась — лениво, по-кошачьи, выгнув спину и разведя плечи. Покрывало соскользнуло с одного плеча, открывая простую серую рубаху, которая сползла ещё ниже. Каспиан отвёл взгляд — быстрее, чем хотелось бы. Она заметила. Разумеется, заметила. И уголок её губ дрогнул в той самой усмешке, которая за прошедший день стала ему почти знакомой. — И всё же ты вышла, — подытожил он, глядя в стену над её головой. — Ты взломала замок. — Я его не взламывала, — возразила она с лёгкой обидой в голосе, словно её профессиональную гордость задели. — Я его открыла. Разница есть. Спроси у своих мастеров. Он не нашёлся с ответом. И это повторялось уже не в первый раз за их короткое знакомство. Повисла пауза. Она сидела на кровати, завёрнутая в его покрывало, в одежде с чужого плеча, и смотрела на него с тем же выражением, что и вчера, — как на интересный экспонат, который ещё не до конца изучен. Он стоял посреди собственной каюты, чувствуя себя незваным гостем. В собственном помещении. На собственном корабле. Это начинало походить на дурной сон. — Тебе нужно переодеться, — сказал он наконец. — Твои вещи уже высохли. Она перевела взгляд на спинку кресла, где висели её корсаж и бриджи. Оценила. Кивнула. — Было бы неплохо. Не то чтобы меня не устраивал этот наряд, — она дёрнула рукав рубахи, который тут же снова сполз с плеча, — но я предпочитаю одежду, которая не пытается с меня свалиться при каждом движении. Каспиан развернулся к двери. — Я подожду снаружи. — Как благородно, — протянула она, и в голосе снова мелькнула та самая усмешка, которую он начинал узнавать — уже не просто дерзкая, а какая-то почти интимная, словно они делили секрет, о котором не знал больше никто на корабле. — Сначала кровать, потом сухая одежда, потом личное пространство для переодевания. Боюсь, к концу плавания я привыкну к королевскому сервису. Начну требовать горячую воду для ванны и свежие цветы на стол. Каспиан проигнорировал ее фантазии и вышел, плотно закрыв за собой дверь. Прислонившись спиной к стене коридора, он скрестил руки на груди и уставился в потолок. Сверху доносились привычные звуки: скрип снастей, окрики боцмана, топот матросских ног по палубе. Утренняя вахта начиналась своим чередом. Корабль жил своей жизнью — размеренной, предсказуемой, правильной. А он стоял здесь, как часовой у собственной каюты, и ждал, пока пленница переоденется. В этом было что-то неправильное. Даже абсурдное. Он снова уступал. Снова отдавал своё пространство, словно оно ей принадлежало. Словно она была здесь хозяйкой, а он — гостем, которому позволили зайти, но ненадолго, и только с разрешения. Почему? Он снова не находил ответа. За дверью послышался шорох ткани — она стаскивала рубаху. Звякнула пряжка корсажа. Лёгкие шаги — босая, догадался он, ходит по доскам бесшумно, как и подобает вору. Потом снова шорох, на этот раз ближе к двери. Он подождал ещё немного и уже поднял руку, чтобы постучать. Но дверь распахнулась раньше. Солнечный свет хлынул в коридор из кормового иллюминатора — широким, золотым потоком, разрезавшим полумрак надвое. И в этом потоке, в проёме двери, стояла она. Корсаж снова облегал её талию — плотно, как доспех, подчёркивая каждый изгиб. Рубашка, высохшая за ночь, сияла свежестью, и кружево на манжетах было заботливо расправлено. Бриджи сидели точно по фигуре, заправленные в высокие сапоги. Волосы она не стала собирать банданой, повязав ту на бедра. Она стояла в дверном проёме — высокая, прямая, с задранным подбородком, — и солнечный свет играл в её зелёных глазах, делая их почти прозрачными. Почти нечеловеческими. Свет скользил по её скулам, по линии шеи, по серебряным нитям корсажа. И было в этом виде что-то, что заставляло смотреть дольше, чем следовало. Они оказались лицом к лицу. Так близко, что он чувствовал запах — не духов, не цветочной воды, а чего-то другого: соли, ветра, моря. Запах, который не выветривается из одежды, сколько её ни суши. Она смотрела на него. Он смотрел на неё. Никто не отступил. Расстояние между ними было меньше вытянутой руки, и воздух в этом расстоянии словно наэлектризовался. — Что? — произнесла она, и уголок её губ дрогнул в той самой усмешке. Каспиан выдохнул — оказывается, он задержал дыхание. — Твоя шляпа, — сказал он, прочистив горло. — Я распорядился, чтобы её принесли. Она на палубе. Усмешка на её лице на мгновение дрогнула. Что-то мелькнуло в зелёных глазах — быстро, как тень облака над водой. Не радость. Не благодарность. Скорее... удивление. Словно она ожидала чего угодно — насмешки, угрозы, приказа, — но не того, что король Нарнии позаботится о пиратской треуголке. — Моя шляпа, — повторила она медленно. — Ты сохранил её. — Я ничего не сохранял, — ответил он суховато. — Просто... она была на палубе. Кто-то из команды подобрал. Я счёл неправильным выбрасывать чужую вещь, даже если её владелец — пират. — Пиратка, — поправила она. — Что? — Владелица — пиратка. Существительные женского рода, Ваше Величество, — она склонила голову к плечу, и в этом движении снова была насмешка, но теперь — иная. Почти тёплая. — Или в королевских школах не проходят грамматику? — В королевских школах проходят искусство ведения войны, — парировал он. — И законы. В том числе те, что касаются морского разбоя. — А, ну да. — Она вышла в коридор и прислонилась плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди. — Как я могла забыть. Виселица, суд, плаха. Ты, кажется, упоминал. — Упоминал. — И всё же сохранил шляпу. Это был не вопрос. И он снова не нашёлся что ответить. Она отлепилась от косяка и, не дожидаясь его, направилась по коридору к выходу на палубу. Шла легко, бесшумно, словно не по шатким доскам корабля, а по бальной зале. Сапоги ступали уверенно, плечи были расправлены, подбородок вздёрнут. Каспиан на мгновение задержался, глядя ей вслед. «Ты опять уступаешь…», — сказал он себе. И всё же пошёл следом. --- На палубе жизнь шла полным ходом. Утренний туман почти рассеялся, открыв бледно-голубое небо и спокойное, ленивое море. Волны были мягкими, как дыхание спящего ребёнка — ничего общего со вчерашним штормом. Ветер был попутным, но слабым — паруса едва надувались, и «Покоритель» шёл медленно, словно нехотя. Матросы занимались привычной утренней работой: драили палубу, проверяли снасти, перекликивались между собой хриплыми, невыспавшимися голосами. От камбуза тянуло дымом и запахом каши — кок готовил завтрак для команды. При виде короля некоторые вытягивались, но Каспиан движением руки велел им продолжать работу. Он не любил церемоний в море. Здесь важнее было, чтобы снасти были в порядке, а не спины прямыми. Его пленница (хотя судя по условиям, что он сам ей предоставил, скорее «гостья») стояла у грот-мачты и смотрела вверх. Отцовская треуголка висела на одном из крючьев для снастей, куда её, видимо, пристроил кто-то из команды. Перо, вчера сломанное пополам во время шторма, было кое-как выпрямлено. Оно всё ещё топорщилось в сторону под неестественным углом, напоминая крыло подбитой птицы, но в целом шляпа была цела. Она потянулась вверх и сняла шляпу с крюка. Взяла бережно — так, как не брала даже амулет. Повертела в руках, разглядывая. Провела пальцами по золотому канту, по обвисшим полям, по сломанному перу. Задержалась на том месте, где тулья была чуть протёрта — там, где отец обычно поправлял шляпу большим пальцем. — Его парадная шляпа, — произнесла она едва слышно. — Не самая ценная. Но самая любимая. Он надевал её только на важные дела. Каспиан подошёл ближе и встал рядом, но не вплотную. — На такие, как ограбление королевского корабля? Она не ответила на укол. Просто надела шляпу. Та села на голову всё с тем же лихим наклоном, чуть набок, и на мгновение перед Каспианом снова оказалась не пленница в чужой одежде, а та самая незнакомка с абордажной саблей, которая вчера едва не одолела его в бою. Не хватало только сабли и стилетов. — Хорошо сидит, — заметил он. — Я знаю, — ответила она просто. И впервые за всё их знакомство в её голосе не было ни насмешки, ни яда. Только усталость. И что-то ещё, чего он не смог распознать. В этот момент к ним быстрым шагом подошёл Дриниан. Лейтенант выглядел так, словно тоже не выспался — под глазами залегли тени, — но его выправка оставалась безупречной. Мундир застёгнут на все пуговицы, сабля на боку, взгляд собранный. Он бросил короткий взгляд на пленницу, на шляпу, снова на пленницу — и обратился к Каспиану: — Сир, разрешите доложить. — Докладывай. — Курс держим на Нарнию. Ветер слабый, идём медленно, не больше пяти узлов. Раненые в порядке, врач говорит, что все поправятся. Двое уже просятся обратно на палубу, но я велел им лежать до полудня. — Он помедлил. — И ещё кое-что. Каспиан напрягся. — Что именно? Дриниан покосился на девушку и понизил голос: — Вперёдсмотрящий заметил парус на горизонте. Очертания знакомые. Очень знакомые. Каспиан перевёл взгляд на пленницу. Она всё ещё стояла у мачты, но теперь её плечи были напряжены, а пальцы, сжимавшие край шляпы, побелели. Она тоже смотрела на горизонт — туда, где в остатках утренней дымки темнела крошечная точка. Выражение её лица было застывшим, запертым. Как у человека, который изо всех сил делает вид, что ничего особенного не происходит. — Привести корабль в состояние повышенной готовности, — приказал Каспиан, не сводя с неё глаз. — Без паники. Сигнальные флаги поднять. Пусть обозначат себя. Если ответа не будет — готовимся к любому развитию событий. — Слушаюсь, сир. Дриниан развернулся и начал отдавать приказы. Палуба ожила — но иначе, чем при утренней уборке. Теперь в движениях матросов появилась та особая, отточенная слаженность, которая отличает военный корабль от торгового. Заскрипели лебёдки, поползли вверх сигнальные флаги, зазвенели цепные ядра. Боцман проорал команду, и канониры заняли места у орудий. Никто не кричал, никто не паниковал — но напряжение повисло в воздухе, как натянутая тетива лука. Каспиан подошёл к девушке и встал рядом — не вплотную, но достаточно близко, чтобы разговор остался между ними. — Это он? Она пожала плечами — слишком небрежно для человека, чьи пальцы стиснули шляпу до побелевших костяшек. — Понятия не имею. Я не вижу сквозь туман. — Зато я вижу, как ты держишься за эту шляпу. — Он помедлил. — Если это твой отец — что он будет делать? Она не ответила сразу. Её взгляд был прикован к горизонту, где точка постепенно приобретала очертания: наклонённая вперёд фок-мачта, высокий ют, чёрный корпус с серебристыми полосами по ватерлинии. Ошибки быть не могло. — Не нападёт, — произнесла она наконец. — По крайней мере, не сразу. — Потому что на борту — ты? Она сжала челюсти. Молчание было ответом. Каспиан кивнул и направился к шканцам. --- Шло время. Медленно, тягуче, как патока на холоде. «Призрак Морей» держался на расстоянии — чёрный силуэт на фоне бледного неба, носовая сирена с ятаганом, золотая молния на флаге. Он не приближался и не отдалялся. Просто скользил по кромке видимости — то появляясь в разрывах тумана, то снова исчезая. Ждал. Каспиан стоял на шканцах, расставив ноги по-морскому, чтобы компенсировать качку. Рядом Дриниан вполголоса докладывал обстановку: команда на местах, пушки заряжены, но не выкачены — чтобы не провоцировать раньше времени. Раненые внизу, врач говорит, что все стабильны. Ветер по-прежнему слабый, маневрировать трудно. — Он играет с нами, — процедил лейтенант. — Как кот с мышью. — Он не играет, — ответил Каспиан. — Он думает. — О чём? — О том же, о чём и я. Стоит ли рисковать. — Он бросил взгляд через плечо. — Доложи о парусах. Любое изменение — сразу мне. — Слушаюсь. Каспиан перевёл взгляд на пленницу. Она стояла у поручней шканцев, вцепившись в отполированное дерево, и смотрела на горизонт. Её лицо было спокойным, почти скучающим. Но Каспиан уже научился читать это спокойствие. Слишком ровное. Слишком выверенное. Так спокойны только те, кто изо всех сил сдерживает бурю внутри. Она поймала его взгляд. — Долго ещё? — Пока твой отец не решит, что делать. Или пока я не решу за него. Она хмыкнула, но ничего не добавила. А потом Дриниан вдруг напрягся. Он вскинул подзорную трубу, всмотрелся в горизонт — сначала по правому борту, потом по левому. Линзы блеснули в утреннем свете. Лейтенант замер на несколько секунд, затем его лицо озарилось изумлением пополам с облегчением. — Сир! — он почти крикнул, забыв о субординации. — С правого борта — паруса! И с левого! Каспиан шагнул к поручням. В туманной дымке, ещё далеко, но уже различимо, темнели силуэты. Два корабля. С правого борта — быстрый фрегат, стремительный, как гончая. С левого — тяжёлый, медлительный, но с двумя рядами орудийных портов. — «Доблестный» и «Страж Востока», — доложил Дриниан, не отрываясь от трубы. — Та эскадра, что вы запросили вчера вечером из ближайшего порта. Альбатрос долетел. Они успели. Каспиан выдохнул — медленно, позволяя плечам наконец опуститься. Он не был уверен, что птица долетит. Не был уверен, что эскадра успеет выйти в море затемно. Но они успели. Два корабля. Не много, но достаточно. «Доблестный» — с двумя десятками пушек, быстрый как ветер. «Страж Востока» — медленнее, но с сокрушительной огневой мощью. Против них у «Призрака» не было шансов, и Король Пиратов должен был понимать это не хуже него. Матросы «Покорителя» разразились приветственными криками. Кто-то засвистел, кто-то застучал кулаком по планширу в знак одобрения. Боцман проорал что-то одобрительное, и канониры, ещё минуту назад стоявшие в напряжённом ожидании, позволили себе расслабиться. Дриниан, всегда сдержанный, позволил себе короткую, резкую усмешку. — Слава Аслану, — выдохнул он. — Теперь у него нет шансов. И только один человек на всём корабле не радовался. Девушка перевела взгляд с приближающихся кораблей на Каспиана. Теперь её лицо не было ни спокойным, ни скучающим. Холод. Чистый, неподвижный холод — такой, какой бывает только у тех, кто только что увидел, как захлопывается последняя дверь. — Ты знал, — произнесла она. Не вопрос. Констатация. Каспиан встретил её взгляд. — Знал. — И всё это время стоял тут и ждал. — Она коротко, невесело хмыкнула — звук, похожий на скрежет стали. — Строил из себя героя. А сам всю ночь молился, чтобы подмога подоспела вовремя. Трус. Слово упало в тишину. Дриниан поперхнулся воздухом. Матросы, стоявшие поблизости, замерли — кто с приоткрытым ртом, кто с расширенными глазами. Так королю не говорил никто и никогда. Каспиан ничего не ответил. Он смотрел на неё — долго, тяжело, без единого движения. Его лицо осталось неподвижным, только желваки на скулах обозначились резче. Когда он заговорил, голос был ровным, почти ледяным: — Ты забываешься. — А ты напомни, — она вздёрнула подбородок, и в её глазах блеснул вызов. — Расскажи, как честно вышел против одного корабля, а потом отправил птицу в ближайший порт за подмогой. Очень по-королевски. — Я не молюсь. Я планирую. — Ну да. Спланировал. Два боевых корабля против одного пиратского. Какая доблесть. Какая честь. Барды сложат баллады об этом великом сражении. — Твой отец грабит мои суда, — произнёс Каспиан, и в его голосе зазвенела сталь. — Калечит моих людей. Нападает на мой корабль. И ты ждёшь, что я буду с ним церемониться? Один на один, как на дуэли? Это не дуэль. Это закон и порядок. А ты — пленница, которая забыла своё место. Она выдержала его взгляд. Усмешка сбежала с её губ, но подбородок остался вздёрнутым. Пальцы, стискивавшие поручень, побелели до костяшек. — Ох, Ваше Величество, сегодня ночью вы явно дали понять что мое место в вашей каюте, - двусмысленная фразе не ускользнула ни от Каспиана, ни от членов экипажа, стоявших достаточно близко, чтобы собраться и сделать вид что не слышали такой колкости в адрес своего Короля. Больше она ничего не сказала. Отвернулась к поручням. Разговор был окончен. Каспиан собирался приструнить наглую пиратку. И в этот момент «Призрак Морей» дрогнул. Паруса, ещё секунду назад натянутые ветром, заполоскали — громко, беспорядочно, как крылья раненой птицы. Чёрный корпус начал медленно, тяжело разворачиваться. Носовая сирена, вонзавшая ятаган в горизонт, теперь смотрела прочь — туда, где ещё не растаял утренний туман. На палубе «Покорителя» взорвались криками. Матросы, которые последние полчаса стояли в напряжённом молчании, теперь хлопали друг друга по спинам, свистели, вскидывали руки к небу. Боцман гаркнул что-то одобрительное — хрипло, от души. Кто-то затянул первые строчки старой морской песни — победной, разухабистой. Дриниан, всегда сдержанный, позволил себе короткий, резкий смешок. На шканцах, у самого поручня, стояла Сандра. И она не смеялась. Не ликовала. Не кричала. Она даже не двинулась. Просто стояла и смотрела — туда, где чёрный парус становился всё меньше и меньше, превращаясь в точку, в тень, в ничто. Лицо её было неподвижным. Таким неподвижным, каким бывает только лицо человека, который изо всех сил держит себя в руках — и знает, что прямо сейчас на него смотрят. Ни слезинки. Ни дрогнувшего мускула. Только пальцы, сжимавшие поручень, побелели до костяшек, и дыхание стало чуть более глубоким, чуть более размеренным — как у человека, который считает вдохи, чтобы не сорваться. Она знала, что он отступает из-за неё. Что где-то там, на капитанском мостике «Призрака», он стоит сейчас и смотрит в ответ — и, возможно, видит её так же ясно, как она его. И от этого было только хуже. Лучше бы он атаковал. Лучше бы разнёс тут всё к чертям, разнёс все три корабля, прорвался, попытался. Но они оба понимали цену такой импульсивности. — Отступает, — произнесла она едва слышно. Ни к кому не обращаясь. Просто чтобы сказать это вслух. Чтобы сделать реальным. Чтобы услышать это слово собственными ушами. Никто её не услышал. Праздник продолжался. Она стояла так ещё долгую минуту. Потом выпрямилась. Поправила шляпу на голове — всё с тем же лихим наклоном, хотя руки чуть заметно дрожали. И повернулась к Каспиану. В глазах — ни мольбы, ни страха, ни даже злости. Только холод. И пустота. Та самая пустота, которую он уже видел вчера, когда амулет исчез за бортом. — Ну и что теперь? — спросила она ровным голосом. — Казнишь по расписанию? Каспиан выдержал паузу. Потом повернулся к конвоирам. — Пленницу — в каюту. Дверь запереть. На этот раз — на все обороты. И выставить часового. Она не сопротивлялась. Не прощалась. Просто пошла к кормовой лестнице — спина прямая, шаг ровный, шляпа на голове. Конвоиры шагали по бокам, но ей не нужно было сопровождение — она знала дорогу. У самой двери капитанской каюты она на мгновение задержалась. Бросила последний взгляд через плечо — не на Каспиана, а на горизонт, где уже ничего не было видно. Только море и небо. И пусто. Дверь закрылась. Ключ повернулся в замке — тяжёлый, надёжный, выкованный лучшими кузнецами Кэр-Параваля. Часовой занял пост. Дриниан приблизился. Его лицо всё ещё хранило следы облегчения пополам с недоумением. — Сир, разрешите вопрос? — Разрешаю. — Почему вы не отправили её на один из кораблей эскадры? Там есть трюмы. Крепкие. Надёжные. И оттуда ей точно не сбежать. Каспиан помолчал. Ветер трепал край его сюртука, играл с прядями волос, выбившимися из хвоста. «Доблестный» и «Страж Востока» уже заняли позиции по флангам «Покорителя» — молчаливые, грозные, готовые ко всему. «Призрак Морей» окончательно растворился в утренней дымке, не оставив за собой ничего, кроме воспоминания. Где-то впереди лежала Нарния. — Она — моя пленница, лейтенант, — ответил он наконец. — Я за неё отвечаю. — Но... — Это всё. Дриниан отдал честь и удалился. Каспиан остался на шканцах один. Ветер был всё ещё слабым, но теперь, когда напряжение спало, он казался почти ласковым. Матросы постепенно возвращались к своим обязанностям — праздник кончился, работа осталась. Запах каши с камбуза стал сильнее. Солнце поднялось выше, рассеивая последние клочья тумана. День обещал быть ясным. Каспиан смотрел на горизонт и думал. И ещё он понимал, что отступление — это ещё не поражение. Особенно для Короля Пиратов. И особенно, если дело касается его дочери.