Шаолиньский Монах в Мире Животных

Лю Цзянь открыл глаза за минуту до того, как старый медный гонг за спиной статуи Будды издал первый низкий удар. Пять утра. Шаолинь. Тишина, которую можно потрогать руками. Он сел на циновке из рисовой соломы, сложил ладони в молитвенном жесте и бесшумно выдохнул. Двадцать один год, из них шестнадцать в монастыре. Его тело знало каждое упражнение до того, как мозг успевал отдать приказ. Лю Цзянь поднялся, накинул оранжево-красное монашеское одеяние, затянул пояс и шагнул во двор. Каменные плиты были холодными, но он не чувствовал холода. Только утреннюю росу, которая приятно щекотала босые ступни. Он подошёл к статуе Будды — трёхметровой фигуре из тёмного камня, покрытой золотыми прожилками. Будда сидел в позе лотоса, с закрытыми глазами и лёгкой улыбкой. Лю Цзянь опустился на колени, коснулся лбом холодного камня и прошептал: — Здравствуй, Великий Будда. Потом он сел рядом со статуей, прислонившись спиной к постаменту. Достал небольшой медный котелок, налил воды из керамического кувшина, бросил горсть рисовой лапши и чистое растительное масло. Ладонью он аккуратно подул на воду, и его дыхание превратилось в тонкую струю жара — пламя не вырывалось наружу, только нагревало металл до нужной температуры. Пирокинез был его врождённым даром, который он долгие годы учился контролировать, чтобы не сжечь монастырь дотла. Сейчас он мог закипятить воду ровно до ста градусов, не перегревая и не оставляя копоти. Лапша заварилась. Лю Цзянь вытащил бамбуковые палочки и начал медленно есть, глядя на восходящее солнце. Гармония разливалась по телу как тёплый чай. Он чувствовал каждую травинку во дворе, каждую каплю росы на листьях лотоса в маленьком пруду. Это был его мир. Маленький. Безопасный. Понятный. Хлопок. Воздух напротив него вспыхнул голубыми искрами. Лю Цзянь даже не дёрнулся — только отложил палочки и сложил руки в молитвенном жесте. Из разрыва пространства вышел высокий мужчина в широкополой соломенной шляпе и тёмно-синей мантии, расшитой серебряными молниями. Его глаза светились белым светом, а когда он ступал, под его сандалиями на секунду проступали крошечные электрические разряды. — Здравствуй, Лорд Рейден, — Лю Цзянь поклонился, коснувшись ладонями земли. Бог Грома остановился в трёх метрах от статуи Будды. Его лицо, обычно бесстрастное, сейчас имело странное выражение — не то улыбку, не то напряжение. — Здравствуй, Лю Цзянь. Для тебя хорошая новость. Монах поднял бровь. Рейден не часто навещал Шаолинь. А если навещал, то обычно с новостями о турнире или вторжении внешних сил. Но сейчас его голос звучал… мягко. Почти по-отечески. — Новость? — переспросил Лю Цзянь, поднимаясь на ноги. — Какая? Рейден сделал шаг вперёд, снял шляпу и повесил её на выступ статуи Будды. Тот, казалось, не возражал. Бог Грома заложил руки за спину и посмотрел на горизонт, где солнце уже полностью оторвалось от линии гор. — Ты отправляешься в другой мир. Лю Цзянь замер. Лапша в котелке начала остывать, но он этого даже не заметил. Внутри что-то щёлкнуло — не страх, но лёгкое беспокойство. — Что? — его голос оставался ровным, хотя в груди появилась странная тяжесть. — Зачем? Рейден повернулся к нему. Серебряные молнии на мантии слабо мерцали в лучах утреннего солнца. — Ну… — он сделал паузу, словно подбирая слова. — Почему бы и нет? Ты не выходишь с монастыря уже семь лет, Лю Цзянь. Твои братья — Лю Кан и Кун Лао — защищают Земное Царство на турнирах. Ты же сидишь здесь, молишься, ешь лапшу и медитируешь. Пора попутешествовать. Расширить кругозор. Монах нахмурился. В словах Рейдена была логика, но он чувствовал подвох. Боги не отправляют смертных в другие миры просто «попутешествовать». — Но! — начал Лю Цзянь, поднимая указательный палец. Рейден перебил его, взмахнув рукой: — Что «но»? Ты боишься? Ты — шаолиньский монах, владеющий пирокинезом. Ты способен голыми руками разбить каменную плиту толщиной в локоть. Ты медитировал под водопадом сорок девять дней. Чего ты боишься? — Я не боюсь, — спокойно ответил Лю Цзянь. — Я просто хочу понять цель. — Цель проста: помочь, если потребуется. Наблюдать. Возможно, научиться чему-то новому. Этот мир… он странный. Очень странный. Там есть опасности, с которыми даже опытные воины не всегда справляются. Но я верю, что ты справишься. Лю Цзянь скрестил руки на груди. Он был худым, но жилистым — все мышцы, закалённые годами тренировок, перекатывались под кожей как верёвки. — И что это за мир? Рейден вздохнул. Вздох Бога — это всегда событие, потому что боги не вздыхают по пустякам. — Там будут нелюди. — Как — не люди? — Лю Цзянь наклонил голову. — Злые духи? Демоны? Онгёки? — Нет, — Рейден покачал головой. — Не демоны. Животные. Повисла тишина. Где-то вдалеке запела птица, и Лю Цзянь подумал, что ослышался. — В смысле… — он медленно поднял руку и почесал затылок. — Какие животные? Обычные? Тигры, медведи, обезьяны? — Нет, — отрезал Рейден. — Не обычные. Лю Цзянь опустил руку. Обычных животных он бы понял — с ними он общался каждый день. Белки прыгали по крыше монастыря, лисы заглядывали во двор, а один раз даже забрёл старый кабан, которого пришлось выгонять метлой. — А какие? — спросил он осторожно. Рейден посмотрел ему прямо в глаза. Белый свет в зрачках Бога стал ярче. — Антропоморфные, — сказал он. Лю Цзянь замер. Слово было длинным и звучало как заклинание. — Это… как? — переспросил он. Рейден вздохнул во второй раз. Затем поднял руку, и между его пальцами запрыгали голубые молнии. Они сложились в маленькую голограмму — фигурку волка, стоящего на двух ногах, в полицейской форме, с шестиконечной звездой на груди. — Как этот, — пояснил Бог Грома. Лю Цзянь уставился на парящее изображение. Волк был лохматым, с серьёзным выражением морды и кобурой на поясе. Монах моргнул. Моргнул ещё раз. Потом медленно перевёл взгляд на Рейдена. — Волк… в форме полицейского? — голос Лю Цзяня звучал ровно, но внутри у него всё переворачивалось. — Лорд Рейден, вы… вы уверены, что это не ваш шутливый сон? — Я бог, Лю Цзянь. Я не сплю. — Рейден щёлкнул пальцами, и голограмма исчезла. — Этот мир существует. И в нём живут десятки, сотни таких существ. Кошки, собаки, медведи, лисы, еноты — все они ходят на двух ногах, говорят на человеческом языке, носят одежду, водят машины, работают в полиции и пекут пирожные. И, кстати, некоторые из них дерутся не хуже твоих братьев. Лю Цзянь почувствовал, как у него начинает слегка кружиться голова. Он снова сел рядом с Буддой, прижался спиной к холодному камню и закрыл глаза. Его дыхание стало глубже. Он начал медитировать, пытаясь успокоить разум. — Но зачем я им? — спросил он через минуту, не открывая глаз. — У них есть своя полиция. Свои герои. Свои законы. — Ты будешь не полицейским, — ответил Рейден. — Ты будешь наблюдателем. И, возможно, защитником. В этом мире тоже есть зло. И не все антропоморфные животные — добрые и пушистые. Лю Цзянь открыл глаза. В его взгляде зажглось что-то — не страх, скорее любопытство. — А монстры там есть? — Есть, — кивнул Рейден. — Но ты справишься. Или я плохо тебя учил? Монах медленно поднялся, отряхнул рясу от соломы и сложил ладони перед собой. — Когда отправляться? — спросил он. Рейден улыбнулся — впервые за всё время разговора. Он протянул руку, и молнии вокруг его пальцев сложились в маленький золотой амулет на тонкой цепочке. — Прямо сейчас, — сказал Бог Грома. — Надень это. Портал откроется, как только ты произнесёшь имя того места, куда хочешь попасть. Но учти — бросить амулет на полпути нельзя. И вернуть тебя смогут не раньше, чем через месяц. Твой месяц, не их. Лю Цзянь взял амулет. Металл был тёплым, как живой. Он надел цепочку на шею, спрятал под рясу и глубоко вздохнул. — А что там с лапшой? — спросил он, кивнув на котелок. — Я не доел. Рейден закатил глаза. Даже боги иногда теряли терпение. — Там тоже есть лапша, — сказал он. — Едят все. Даже коты. — Коты едят лапшу? — удивился Лю Цзянь. — Антропоморфные коты — да. Обычные коты — нет, если ты их не заставишь. — Рейден махнул рукой. — Иди уже. Не задерживай просветление. Лю Цзянь ещё раз поклонился статуе Будды, затем — Рейдену. Подобрал посох, который лежал у входа в монастырь — семифутовую палку из тикового дерева, закалённую в масле. Навершие посоха было вырезано в форме драконьей головы, внутри которой тлел маленький красный камень — фокус для его пирокинеза. — Прощайте, Лорд Рейден, — сказал он. — Увидимся через месяц, — ответил Бог Грома. — Если, конечно, тебя не съедят. — Шутка? — спросил Лю Цзянь. — Половина, — ответил Рейден и исчез в голубой вспышке. Лю Цзянь остался один во дворе. Солнце уже поднялось выше, и первые лучи упали на статую Будды, заставив золотые прожилки засиять. Монах повертел в руках амулет, посмотрел на котелок с остывшей лапшой, вздохнул и прошептал: — Антропоморфные животные. Ну, Будда, за что? Он закрыл глаза и сосредоточился на образе — городе, где на улицах ходят звери в одежде. Копошение лап, хвостов и ушей. Говорящие коты и собаки, несущие чушь. — Открывай портал, — сказал он амулету. Мир вокруг него взорвался золотыми искрами. Лю Цзянь шагнул в золотую вспышку, и мир вокруг него схлопнулся в точку. На секунду стало темно, тихо и холодно — так бывает, когда ныряешь в ледяную воду с закрытыми глазами. А потом земля снова оказалась под ногами, и он открыл глаза. Вокруг был лес. Но не китайский, не бамбуковый, не сосновый — какой-то мультяшный. Деревья были слишком яркими, трава слишком зелёной, а небо — неестественно голубым, без единого облачка, будто кто-то залил его из ведра с краской. Лю Цзянь моргнул. Пахло цветами, мёдом и чем-то сладким, как в кондитерской. — Ну и где я? — пробормотал он, оглядываясь. Он стоял на грунтовой дорожке, окружённой клумбами с гигантскими тюльпанами. Метрах в десяти виднелась детская площадка с горками в виде жирафов и качелями-черепахами. Всё было слишком чистым, слишком аккуратным, слишком... пластмассовым. И тут он опустил взгляд на себя. Оранжево-красная ряса. Пояс, завязанный узлом. На груди — чётки из тикового дерева. На ногах — сандалии из рисовой соломы. На голове — выбритая тонзура. — Вещи... — медленно произнёс он. — Я же вещи не взял. Вообще никакие. Даже сменного белья. Чётки есть, посох есть, котелка нет. Лапши нет. Спичек нет. А я — пирокинетик, блин, спички мне не нужны. Но лапши-то нет! Он провёл ладонью по голове, потом по рясе. Потрогал амулет на шее — тот был всё ещё тёплым. — В Шаолиньской одежде... мда. Лю Цзянь огляделся по сторонам, надеясь увидеть хотя бы придорожный столб с указателем. Или прохожего. Или кого угодно. Вместо этого он заметил небольшую деревянную табличку, врытую прямо в клумбу. Табличка была ярко-жёлтой, с красными буквами и улыбающейся мордашкой какого-то зверька. Он подошёл ближе и прочитал: "BabyBus" — Baby... — Лю Цзянь склонил голову. — Бус? Что такое BabyBus? Это название остановки? Имя божества? Детский сад для автобусов? Он поднял амулет, сжал его пальцами и мысленно позвал: — Лорд Рейден. Ответьте. Секунда тишины. Две. Потом голос Бога Грома раздался прямо в голове — сухой, чёткий, как удар молнии: — Слушаю. — Что такое BabyBus? — спросил Лю Цзянь, не открывая рта. Рейден помолчал. Потом сказал: — Это компания. Китайская компания, которая делает мобильные приложения и мультфильмы для детей. Очень маленьких детей. Про машинки, зверушек, цвета и цифры. Лю Цзянь замер. Он ожидал услышать что угодно — «это портал в ад», «это название демонического клана», «это секретная база Чернильного Леса». Но «мобильные приложения для детей»... это было слишком странно даже для Mortal Kombat. — Мультфильмы? — переспросил он. — Для детей? То есть я... ты меня в мультики отправил?! — В один из них, — спокойно ответил Рейден. — В мире, созданном китайской компанией. Но ты не в Китае, Лю Цзянь. Ты условно в... ничьей земле. Это пространство, где границы размыты. — То есть я даже не в своём измерении?! — Ты в чужом мультяшном измерении. И не кричи, я всё слышу. Лю Цзянь глубоко вздохнул. Сжал посох так, что дерево скрипнуло. — Ладно. Где ближайший населённый пункт? Я вижу только табличку и детскую площадку. — До ближайшего города примерно четыре километра. На восток. Иди по дороге, не сворачивай в лес — там живут персонажи, которые... ну, они не опасны, но могут заговорить тебя до смерти. — Четыре километра? — Лю Цзянь посмотрел на свои сандалии. — Ладно... пойду пешком. Тренировка ног. Он поправил рясу, перекинул посох через плечо и зашагал на восток. Дорога была ровной, как стол, — будто её только что проложили и прогладили утюгом. По сторонам тянулись аккуратные газоны с подстриженными кустами в форме сердечек и звёздочек. Ни одного камня, ни одной ветки, ни одной лужи. — Слушай, — сказал Лю Цзянь, обращаясь к амулету, — ты меня серьёзно в мультики для малышей отправил? Я думал, там будут крутые звери-полицейские, драки, расследования. А тут... BabyBus? Это же для трёхлеток. — Не ной, — ответил Рейден. — BabyBus — это только начало. Ты ещё не видел остальных. Там есть и полицейские, и детективы, и даже супергерои. Просто иди. — А кто тогда тут живёт? Говорящие автобусы? — Говорящие животные. Машинки. Роботы. И все они очень добрые. И очень любят обниматься. Лю Цзянь остановился. Повернулся лицом к небу. — Обниматься? — Да. И петь песенки. И учить цвета радуги. Монах закрыл глаза. Мысленно досчитал до десяти. Потом до двадцати. Потом до ста. — Лорд Рейден, — сказал он тихо, — вы меня ненавидите? — Нет. Просто тренирую твоё терпение. Это испытание. — Ага. Испытание. Святой Будда, за что... Он пошёл дальше. Через полкилометра дорога привела его к развилке. Слева стоял указатель: «Лесная деревня — 3 км», справа — «Центр Развлечений BabyBus — 500 м». И на каждом указателе были нарисованы улыбающиеся звери. Лю Цзянь остановился, почесал затылок и снова позвал Рейдена. — Так, ещё вопрос. Люди на меня как смотреть будут? Ну, косо? Рейден вздохнул — третий раз за день. Это было рекордом. — Боюсь, будут. И не просто косо. — В смысле? — Понимаешь... — Рейден замялся. — В этом мире, ну, во вселенной этих мультфильмов, у них нет религии. Вообще. Атеисты. Все. Никто не знает, что такое буддизм, христианство, ислам, индуизм. Для них слово «мона́х» — это пустой звук. А твоя ряса и тонзура... для них ты будешь выглядеть как человек из костюмированного цирка. Или как косплеер. Или как сумасшедший. Лю Цзянь опустился на ближайшую скамейку (розовую, в форме клубнички), положил посох на колени и уставился в одну точку. — То есть... у них нет священных текстов. Нет храмов. Нет медитаций. Нет кармы. Нет перерождений. — Нет. — Будду они не знают? — Не знают. — И я буду единственным, кто молится. В мире, где все верят только в то, что можно потрогать руками. — Да. И к тому же у них своя страна. У них свои законы. Своя полиция. Свои обычаи. Ты для них — чужак, иностранец, не пойми кто. Но при этом ты выглядишь как человек, а не как зверь. А в этом мире людей почти нет. Ты будешь исключением. Лю Цзянь провёл рукой по лицу. Потом посмотрел на свои сандалии. Потом на посох. Потом на розовую скамейку. — Пиздец, — сказал он тихо, но отчётливо. — Я не знаю такого слова, — ответил Рейден сухо. — Это слово с другого языка. Означает «полный и абсолютный хаос». — Тогда да. Пиздец. Лю Цзянь встал. Подобрал посох. Посмотрел на указатель, где было написано «Лесная деревня — 3 км». — Куда идти? — спросил он. — Выбирай сам. Но в Лесной деревне живут те самые антропоморфные звери. Полицейские, пекари, пожарные. Там хотя бы есть работа и еда. В BabyBus — только малыши и обучающие игры. Монах задумался на секунду. — А у них есть лапша? — У них есть всё, что связано с Китаем. Это же компания из Китая, забыл? — Тогда в Лесную деревню, — решил Лю Цзянь. — Хотя бы посмотрю на этих ваших говорящих собак в форме. Он свернул на левую тропинку и зашагал быстрее. Через километр лес начал меняться — деревья стали выше, трава гуще, и в воздухе появился запах свежей выпечки и чего-то мясного. — Лорд Рейден, — сказал он по пути. — Да. — Вы сказали, что люди на меня будут смотреть косо. А как же звери? Они-то люди не люди. Им должно быть всё равно? — Им — да. Но в этом мире звери живут отдельно от людей. Людей вообще почти нет. Ты будешь первым, кого они увидят за много лет. И для них ты тоже будешь странным. Но не потому, что у тебя религия, а потому что у тебя нет шерсти и хвоста. Лю Цзянь остановился. Посмотрел на свои руки. Гладкие. Без шерсти. Без когтей. — То есть я — лысый голый человек среди пушистых зверей, — подытожил он. — Можно сказать и так. — Ещё и без лапши. — Лапшу найдёшь. — А чётки? Мне их носить или спрятать? — Носи. Ты — это ты. Если начнут задавать вопросы — объясни. Если не поймут — не настаивай. Главное — не пытайся обратить их в буддизм. У них своя голова на плечах. Или на шее. Или где у них там голова. Лю Цзянь вздохнул, поправил чётки, перехватил посох поудобнее и пошёл дальше. — Ладно, — пробормотал он. — Посмотрим, что это за звери такие. И почему они решили жить без религии. Из леса донёсся далёкий лай. Не агрессивный, скорее радостный, как будто кто-то кого-то встречал. — Кажется, меня уже ждут, — сказал Лю Цзянь сам себе и ускорил шаг. Лю Цзянь досчитал до трёх, выдохнул и сделал шаг вперёд. Тропинка расширилась, превратившись в аккуратную дорожку, вымощенную цветной плиткой. Слева и справа появились домики — маленькие, разноцветные, с черепичными крышами, которые выглядели так, будто их слепили из мармелада. Где-то вдалеке лаяла собака, и этот лай был совершенно обычным, не звериным, не человеческим — просто собачьим. Но Лю Цзянь уже знал, что это не так. Он шёл медленно, стараясь держать спину прямой, а дыхание — ровным. В монастыре его учили: когда мир рушится вокруг, возвращайся к телу. Чувствуй ступни на земле, ветер на коже, воздух в лёгких. И он чувствовал. — Вдох... — прошептал он. — Выдох... «Вспомню учение Будды», — подумал он. Четыре благородные истины. Восьмеричный путь. Страдание есть, у страдания есть причина, страдание можно прекратить, есть путь к прекращению страдания. Всё просто. Абсолютно просто, даже когда ты шаолиньский монах с пирокинезом, которого бог-громовержец отправил в мир разговаривающих зверей. — Вдох... — повторил он. — Выдох... Дорожка вывела его на небольшую площадь. В центре стоял фонтан — бронзовый котёнок с поднятой лапой, из которой била тонкая струйка воды. Вокруг фонтана — лавочки. На одной из лавочек кто-то сидел. Лю Цзянь остановился. Это была кошка. Но не обычная — не та, что охотится на мышей и спит на батареях. Она сидела на задних лапах, как человек, положив одну лапу на спинку скамейки, а другой — сжимая небольшую книгу в кожаном переплёте. На ней был тёмно-синий костюм с высоким воротником и серебряными нашивками на рукавах. Шерсть — серебристо-серая, с тёмными полосами, как у европейской короткошёрстной. Глаза — большие, зелёные, с вертикальными зрачками, которые сейчас сузились, разглядывая его. Кошка заметила его первой. Она отложила книгу, поднялась — вся её поза выдавала спокойную уверенность. На груди у неё висел маленький золотой значок в виде щита, а в ухе — крошечная серёжка-колечко. — Здравствуйте, — сказала она. Голос был мягким, но твёрдым. Женским. С лёгкой хрипотцой, как у учительницы, которая привыкла, чтобы её слушались. Лю Цзянь замер. «Здравствуйте», — сказала она. На русском. Или на английском. Или на языке этого мира. Но он понял её. Амулет, висевший на шее, слабо пульсировал — видимо, он переводил всё в реальном времени. Он открыл рот, закрыл, снова открыл. Потом поклонился — низко, почтительно, сложив ладони перед грудью, как учили в монастыре. — Nǐ hǎo, — сказал он. Здравствуйте. На китайском. Серебристая кошка наклонила голову. Её уши дёрнулись — одно вперёд, другое чуть в сторону. Она явно не поняла ни слова. — Это... другой язык? — спросила она, аккуратно подбирая слова. — Я не узнаю этот диалект. Вы не из наших краёв? Лю Цзянь выпрямился. Он вдруг остро почувствовал, как странно он выглядит. Оранжевая ряса, выбритая голова, деревянные чётки, босые ноги в сандалиях — среди этих ухоженных аккуратных домиков и говорящей кошки в деловом костюме. — Простите, — сказал он уже на том языке, который понимал амулет. — Я... да, я не местный. Кошка кивнула, прищурив зелёные глаза. Она осмотрела его с головы до ног — без враждебности, скорее с профессиональным любопытством. — А что за одежда на вас странная? — спросила она. «Это долго объяснять», — подумал Лю Цзянь. Вслух он сказал: — Это... одежда монаха. Серебристая кошка замерла. Её хвост, который до этого спокойно лежал на скамейке, медленно поднялся и застыл в воздухе. — Монаха? — переспросила она так, будто услышала слово на неизвестном языке. — Что значит «монаха»? Лю Цзянь посмотрел на неё. В её взгляде не было насмешки или недоверия — только искреннее непонимание. Она правда не знала, что это за слово. Никто здесь не знал про буддизм. Никто не знал про монахов. Никто не знал про Будду, про карму, про перерождения, про Шаолинь. «Пиздец», — мысленно повторил он. — Это... — начал он и запнулся. — Это человек, который посвятил свою жизнь духовным практикам. Медитации. Самосовершенствованию. Кошка моргнула. Дважды. Её усы дрогнули. — Вы хотите сказать... — медленно произнесла она, — что вы... молитесь? Какому-то богу? — Будде. — А кто это? Лю Цзянь глубоко вздохнул. «Вдох... выдох...» — Это... учитель. Наставник. Тот, кто достиг просветления и указал путь другим. Кошка молчала несколько секунд. Потом села обратно на скамейку, жестом приглашая его сесть рядом. — Меня зовут Грейс, — сказала она. — Я учитель в Школе супергероев. И я должна признаться... я никогда не слышала ничего подобного. У нас нет... как вы сказали... «монахов». Нет богов, которым молятся. Есть законы, есть правила, есть добро и зло, но нет... религии. — Я знаю, — тихо ответил Лю Цзянь, садясь на край скамейки. — Мне уже объяснили. Грейс посмотрела на его чётки, на посох, на выбритые виски. — И вы... носите это всё время? Вашу одежду? Вы не переоденетесь во что-то... обычное? — Это не просто одежда, — сказал Лю Цзянь. — Это напоминание. О моём пути. О моих обязательствах. — Перед кем? — спросила Грейс. Он хотел сказать «перед Буддой», но осекся. Она не поймёт. Никто здесь не поймёт. — Перед самим собой, — ответил он. — И перед теми, кто нуждается в помощи. Грейс кивнула, как будто это объяснение её устроило. Она поднялась, поправила воротник костюма и протянула ему лапу — мягкую, с подушечками, с аккуратно подстриженными когтями. — Что ж, странник в странной одежде, — сказала она, и в её голосе проскользнула лёгкая улыбка, — добро пожаловать в наш мир. Надеюсь, вы найдёте здесь то, что ищете. Лю Цзянь пожал её лапу. Подушечки были тёплыми и чуть шершавыми, как у настоящей кошки. — Спасибо, — сказал он. — Я тоже на это надеюсь. Она ушла — быстрой, бесшумной походкой, почти не касаясь земли. А он остался сидеть на скамейке, глядя на фонтан с бронзовым котёнком, и думал о том, что объяснять буддизм говорящей кошке в мире без религии — это, наверное, новый уровень кармического испытания. «Будда, — мысленно обратился он к статуе, оставшейся за тысячу миров отсюда, — если вы меня слышите... дайте мне сил. И лапши. Пожалуйста. Очень много лапши». — Если у вас нет религий, — спросил Лю Цзянь, прищурившись, — то откуда вы знаете, что такое «религия»? Грейс застыла. Её хвост, который до этого спокойно лежал на скамейке, дёрнулся и замер в воздухе. Зелёные глаза сузились, зрачки стали вертикальными щёлками. — Э-э... — она отвела взгляд, почесала лапой за ухом и быстро добавила: — Неважно. Лю Цзянь хотел было надавить, но вспомнил наставление Рейдена: «Не пытайся обратить их». Он промолчал, лишь чуть заметно улыбнулся уголком губ. Грейс быстро пришла в себя. Она поправила воротник своего тёмно-синего костюма, встряхнула головой, расправив усы, и снова посмотрела на него — теперь с другим выражением. Деловым. Даже чуть игривым. — Слушай... — сказала она, наклоняя голову. — А не хочешь к нам в Школу супергероев? Раскрыть свой потенциал, стать супергероем. С другими котятами. Лю Цзянь моргнул. Он представил себя в облегающем трико, с маской на глазах и плащом за спиной. Рядом с ним прыгают разноцветные котята и кричат что-то про справедливость. Эта картина вызвала у него внутренний спазм, похожий на тот, что бывает, когда съешь слишком много острого тофу. — А... нет, — сказал он, слегка покачав головой. — Я откажусь. — Почему? — удивилась Грейс. Её уши встали торчком. — Ты выглядишь как сильный воин. У тебя есть потенциал. Наши котята — Али, Ния, Бао, Вася, Соня — они тоже не сразу стали героями. Но мы учим их контролировать свои силы, работать в команде... — Я уже состою в школе, — перебил её Лю Цзянь, спокойно, но твёрдо. — В какой ещё школе? — Грейс нахмурилась. — В школе Шаолиньских монахов. Наступила тишина. Фонтан журчал. Где-то вдалеке пискнула птица. — Шаолиньских... — повторила Грейс медленно, пробуя слово на вкус. — Монахов? Что значит «монахов»? — Людей, посвятивших жизнь духовному совершенствованию, — терпеливо объяснил Лю Цзянь. — Мы следуем учению Будды, практикуем медитацию, боевые искусства и стремимся к просветлению. Грейс села обратно на скамейку, положив лапу на подбородок. Её хвост обвился вокруг талии — жест задумчивости. — И кто такие Будда и... как ты сказал? — Бо Рай Чо, — сказал Лю Цзянь. — Мой учитель. Грейс наклонила голову на другой бок. — Кто такой Будда и кто такой Бо Рай Чо? Лю Цзянь вздохнул. Он понял, что сейчас начнётся то, чего он боялся больше всего. Не драки. Не незнакомого мира. Не говорящих кошек. А объяснения буддизма тому, кто никогда не слышал ни одного из этих слов. — Будда... — начал он медленно, — это не бог в том смысле, как вы, наверное, думаете. Будда — это человек, который достиг просветления. Просветление — это состояние полного понимания природы реальности. Когда ты видишь мир таким, какой он есть, без иллюзий, без привязанностей, без страданий. Его звали Сиддхартха Гаутама. Он жил больше двух тысяч лет назад в Индии. Был принцем, но отказался от трона, чтобы искать истину. — Принц, который отказался от трона? — переспросила Грейс, и в её голосе прозвучало что-то похожее на уважение. — Ради чего? — Ради понимания, почему люди страдают, — ответил Лю Цзянь. — И как прекратить это страдание. — И... он нашёл ответ? — Нашёл. Четыре благородные истины, Восьмеричный путь. Это основа учения. Грейс молчала, переваривая информацию. Её зрачки расширились, потом снова сузились. — А Бо Рай Чо? — спросила она. Лю Цзянь улыбнулся. Впервые за всё время разговора его лицо стало мягче. — Бо Рай Чо — мой учитель. Он из Внешнего Мира, если ты понимаешь, что это значит. Тучный старик, который никогда не расстаётся с флягой рисового вина. Он мастер боевых искусств, создатель стиля «Пьяный кулак». Выглядит он как неуклюжий толстяк, но в бою от него невозможно увернуться. Он обучил моего брата Лю Кана приёму «Летящий дракон», которым тот победил Шан Цунга на турнире. А ещё... — Лю Цзянь запнулся. — А ещё у него есть привычка, которую я не буду описывать в приличном обществе. — В приличном обществе? — Грейс подняла бровь. — Мы тут все звери. Говори как есть. — Он может... использовать свою физиологию как оружие, — деликатно сказал Лю Цзянь. — Скажем так, противнику очень неприятно оказаться рядом с ним, когда он... не сдерживается. Грейс поморщилась, но кивать не стала. — Так, — сказала она, возвращаясь к теме. — У тебя есть Будда и Бо Рай Чо. Но ты упомянул что-то про... три направления? — В буддизме есть три основные ветви, — кивнул Лю Цзянь. — Тхеравада, Махаяна и Ваджраяна. — А... что? — переспросила Грейс, и в её глазах появился тот стеклянный взгляд, который бывает у людей, когда им начинают объяснять дифференциальное исчисление. — Неважно, — быстро сказал Лю Цзянь. — Нет уж, — упёрлась кошка. — Ты начал — теперь заканчивай. Лю Цзянь почесал затылок. Посох он положил на колени и теперь вертел его в руках, как китайские шары для медитации. — Я из направления Махаяны, — сказал он. — Это «Большая Колесница». — Колесница? — переспросила Грейс. — Как повозка? — Не буквально. Это метафора. Путь, который ведёт к просветлению. В Махаяне главная идея в том, что мы стремимся к просветлению не только для себя, но и для всех живых существ. Бодхисаттва — это тот, кто мог бы уйти в нирвану, но остаётся в мире страданий, чтобы помочь другим освободиться. Грейс нахмурилась. — То есть... ты хочешь стать супергероем, но отказываешься идти в мою школу? — Я не хочу быть супергероем, — терпеливо сказал Лю Цзянь. — Я хочу быть просветлённым. И помогать другим на этом пути. Это разные вещи. — И чем они отличаются? — спросила Грейс. — Герои тоже помогают другим. Спасают от злодеев. Защищают слабых. Лю Цзянь посмотрел на фонтана с бронзовым котёнком. Вода струилась из поднятой лапы, переливаясь на солнце. — Герой спасает тело, — сказал он наконец. — Монах спасает ум. Герой побеждает врага снаружи. Монах побеждает врага внутри. Жадность, гнев, невежество — вот настоящие демоны. И их нельзя победить ударом ноги. Грейс замолчала. Её хвост перестал двигаться. Она сидела неподвижно, как статуя, и смотрела на Лю Цзяня глазами, в которых боролись любопытство и непонимание. — Че это всё значит? — спросила она наконец. Лю Цзянь вздохнул. — Это значит, что я буду жить по своим правилам. Медитировать. Тренироваться. Помогать, если увидят необходимость. Но носить трико и бегать за злодеями по крышам... это не для меня. — А если злодей будет угрожать невинным? — спросила Грейс. — Ты пройдёшь мимо? Лю Цзянь поднял посох и поставил его вертикально перед собой. Драконья голова навершия сверкнула красным камнем. — Тогда я сделаю то, чему меня учили в Шаолине, — сказал он. — Защищу. Но не ради славы. Не ради звания героя. А потому что это правильно. По закону кармы — каждое действие имеет последствия. Если я могу предотвратить страдание и не делаю этого — я накапливаю негативную карму. Грейс встала. Она подошла к фонтану, зачерпнула воды лапой и выпила. Потом повернулась к нему. — Я всё равно ничего не поняла, — призналась она. — Про карму, колесницы, просветление... Но ты выглядишь как человек, который знает, зачем он здесь. Это уже много. — Спасибо, — сказал Лю Цзянь. — Но если передумаешь насчёт школы, — Грейс достала из кармана визитку и протянула её, — приходи. Котята будут рады. Особенно Соня. Она любит задавать странные вопросы. Лю Цзянь взял визитку. На ней был отпечатан золотой значок щита и надпись: «Школа супергероев. Грейс, наставник». — Я подумаю, — сказал он, хотя знал, что не подумает. Грейс кивнула, развернулась и ушла — быстрой, бесшумной походкой, растворяясь в разноцветных улочках мультяшного города. А Лю Цзянь остался сидеть на скамейке, глядя на визитку в своих руках, и думал о том, как же странно устроена вселенная. «Бо Рай Чо-сенсей, — мысленно обратился он к своему пьяному учителю, — если вы меня слышите... я тут пытаюсь объяснить буддизм говорящей кошке, которая никогда не слышала о перерождениях. Это... это новый уровень испытания, да?» Ответа не было. Только ветер колыхнул полы его оранжевой рясы, и где-то далеко прозвенел колокольчик — как напоминание о том, что Будда всё ещё где-то рядом. Даже в этом странном, безрелигиозном мире, полном зверей в костюмах. Мимо проходили двое. Один — бурый медведь в футболке и штанах, босиком, с любопытными глазами, которые смотрели на мир так, будто видели его в первый раз. Другой — серый волк, более коренастый, с серьёзным выражением морды, в простых дорожных штанах и лёгкой куртке. Мук и Чавапа. Они шли неспешно, явно никуда не торопясь, и что-то обсуждали на своём зверином языке. Мук жестикулировал, показывая на горизонт, Чавапа кивал, иногда вставляя короткие фразы. Они уже почти прошли мимо скамейки, где сидели Лю Цзянь и Грейс, но тут небо над площадью вспыхнуло. Голубая молния разрезала безоблачное небо. Из ниоткуда — буквально из пустоты — начали падать предметы. Сначала рюкзак из грубой ткани, затем свёрток с чем-то мягким (похоже на одеяло), затем небольшой мешок, который звякнул при ударе о землю — похоже, там была посуда. И наконец — деревянный ящик, перетянутый верёвкой. Всё это приземлилось в трёх метрах от скамейки с глухим «бум-бум-бум-бдыщь». Лю Цзянь подскочил. Грейс взвилась на месте, её хвост распушился в два раза. Мук и Чавапа замерли как вкопанные, медведь приоткрыл пасть, волк положил лапу на воображаемое оружие. — Оо, — выдохнул Лю Цзянь, узнав рюкзак. — Мои вещи. Спасибо. Он подошёл к куче, опустился на колени и быстро перебрал содержимое. Рюкзак — смена рясы, чистое бельё, молитвенные чётки запасные. Свёрток — тёплое одеяло, которое он брал на ночные медитации в горах. Мешок — медный котелок, палочки, плошка для риса, маленький нож, кремень. Деревянный ящик — сушёные травы, рис в холщовом мешочке, несколько брикетов лапши быстрого приготовления (он их сам сушил в печи монастыря) и маленькая статуэтка Будды из нефрита. — Это Будда вам выдал? — спросила Грейс, подходя ближе и заглядывая через плечо Лю Цзяня. — Нет, — ответил монах, не поднимая головы. — Будда не выдаёт вещи. Будда — духовный учитель, но не бог. Он не вмешивается в мирские дела так прямо. Это... Лю Цзянь поднял глаза к небу. — ...мне выдал Бог Грома. Лорд Рейден. — Бог? — переспросил вдруг голос слева. Лю Цзянь обернулся. Мук стоял в двух метрах, склонив голову набок, и смотрел на него с искренним любопытством. Чавапа стоял чуть позади, скрестив лапы на груди, и выглядел скептически. — Ты сказал «Бог Грома»? — продолжил Мук, его медвежьи глаза блестели. — Как в историях? Которые рассказывают старейшины в разных странах? — Вроде того, — ответил Лю Цзянь. — Только Рейден настоящий. Я его видел час назад. — Час назад ты видел бога, — сухо сказал Чавапа. — А сейчас упал рюкзак с неба. Удобно. — Не рюкзак, — возразил Лю Цзянь. — Мои личные вещи. Я их оставил в монастыре. Видимо, Рейден решил, что я без них пропаду. Грейс хмыкнула и хотела что-то сказать, но не успела. Потому что небо снова вспыхнуло. На этот раз портал был огромным — в три человеческих роста шириной. Голубые молнии закрутились в воронку, и из этой воронки, с грохотом, от которого задрожала земля, выпало нечто массивное. Каменная статуя. Трёхметровая. Весом, наверное, в полтонны. Она упала на площадь в пяти метрах от скамейки, расколов плитку и подняв облако пыли. Фонтан с бронзовым котёнком жалобно звякнул и накренился. Птицы с криками разлетелись. Лю Цзянь замер. Грейс отскочила на три шага, её шерсть встала дыбом. Мук присел, закрыв голову лапами. Чавапа просто застыл с открытой пастью. Статуя Будды, которую Лю Цзянь видел каждое утро на протяжении шестнадцати лет, стояла теперь посреди мультяшного города, среди разноцветных домиков и говорящих зверей. Она была высечена из тёмно-серого гранита, с прожилками золота, которые слабо мерцали на солнце. Будда сидел в позе лотоса — ноги скрещены, стопы развёрнуты вверх. Спина прямая, плечи развёрнуты. Левая рука лежала на колене ладонью вверх — жест даяния. Правая рука касалась земли — жест, призывающий Землю в свидетели просветления. Лицо... лицо было самым поразительным. Полузакрытые глаза смотрели не на мир, а сквозь мир, в бесконечность. Тонкая улыбка застыла на губах — не радость и не печаль, а полное принятие всего сущего. На лбу — маленькая родинка (урия), третий глаз мудрости. Голова покрыта тысячей завитков волос, а на самой макушке — небольшая шишка (ушниша), знак сверхмудрости. Всё это Лю Цзянь знал наизусть. Он медитировал у подножия этой статуи каждое утро. Он протирал её от пыли каждую неделю. Он разговаривал с ней в моменты сомнения. Но сейчас он просто стоял, сжимая в руках свои вещи, и смотрел на неё так, будто видел впервые. — А ЭТО МНЕ НАХРЕНА? — заорал он, повернувшись к небу. — Я ТЕБЯ СПРАШИВАЮ, ЛОРД РЕЙДЕН! МНЕ ЭТО НАХРЕНА В ЭТОМ МИРЕ?! Тишина. Только птицы где-то вдалеке. Грейс прижала уши к голове. Мук спрятался за Чавапу. Даже фонтан, казалось, журчал тише. Потом в голове у Лю Цзяня раздался спокойный голос Рейдена: — ПРОСТО, — сказал Бог Грома. — Что значит «просто»?! — Лю Цзянь продолжал орать в небо, размахивая руками. — Эта статуя весит полтонны! Как я её, по-твоему, потащу? У меня даже вёсел нет! Я вообще пешком иду! — ТАЩИ ЕГО, — повторил Рейден так же спокойно. Лю Цзянь подошёл к статуе. Попробовал сдвинуть её с места. Плитка под ногами треснула, вены на шее вздулись, но статуя даже не шелохнулась. — Я НЕ УТАЩУ ЭТУ СТАТУЮ! — закричал он, оборачиваясь к небу. — ОНА ВЫШЕ МЕНЯ! ОНА ТЯЖЕЛЕЕ МЕНЯ В ДЕСЯТЬ РАЗ! Я МОНАХ, А НЕ ПОГРУЗЧИК! — Найди помощников, — ответил Рейден. — В этом мире полно сильных зверей. Попроси кого-нибудь. Лю Цзянь повернулся к Грейс. — Ты можешь... — начал он. — Нет, — отрезала Грейс. — Я учитель, а не грузчик. И вообще, у меня уроки через час. — А вы? — Лю Цзянь посмотрел на Мука и Чавапу. Мук вышел из-за спины волка, почесал затылок и подошёл к статуе. Обошёл её кругом. Похлопал лапой по граниту. — Красивая, — сказал он. — Очень мирное лицо. Мы видели похожие статуи в Таиланде, когда путешествовали. Там их называют... как же... Пхра Пхуттха Чинорат? Или что-то вроде того. — Ты видел статуи Будды? — удивился Лю Цзянь. — Видел. В Таиланде. В Бирме. В Китае, кстати, тоже. Мы с Чавапой объехали полмира на велосипедах, — Мук гордо выпрямился. — Но такие тяжёлые мы не перевозили. Извини, друг. Нас двое, а статуя — вона какая. — Может, оставим её здесь? — предложил Чавапа, который тоже подошёл и теперь изучал статую с практической точки зрения. — Красиво же. Украсит площадь. А фонтан мы потом починим. — Нельзя, — твёрдо сказал Лю Цзянь. — Это святыня. Я не могу оставить статую Будды посреди улицы где попало. Тем более в мире, где буддизма вообще не знают. Её осквернят. Или разобьют. Или... я не знаю... кошки на ней будут когти точить. Грейс, услышав последнюю фразу, обиженно фыркнула, но промолчала. Лю Цзянь опустился на колени перед статуей, сложил ладони и прошептал: — Великий Будда. Простите меня. Я не знаю, как вас нести. Но я обещаю — найду способ. Хоть волоком. Хоть на себе. Но вы не останетесь здесь. Клянусь своей кармой. Он поднялся, взял свой рюкзак, закинул на спину, свёрток перекинул через плечо, мешок взял в левую руку, деревянный ящик — в правую. Посох торчал из-за спины, как антенна. Он был похож на вьючного мула в оранжевой рясе. — Вы куда? — спросил Мук. — В город, — ответил Лю Цзянь. — Нужно найти либо тележку, либо кого-то с силой быка. Или медведя. Вон, как ты. Ты говорил, что путешествуешь. Ты сильный? Мук замялся. — Ну... я медведь. Но я не тренировался таскать статуи. Я тренировался кататься на велосипеде и есть бамбук. — Ты ешь бамбук? — удивился Лю Цзянь. — Когда он есть. А вообще я всеяден. Лю Цзянь вздохнул, поправил поклажу и зашагал в сторону города, где виднелись высокие разноцветные здания. Статуя Будды осталась позади — одинокая, трёхметровая, золотисто-серая, с полузакрытыми глазами и лёгкой улыбкой. Она терпеливо ждала. Как ждала всё это время в Шаолине. Как будет ждать теперь здесь. Где-то сверху, из-за облаков, донёсся приглушённый голос Рейдена: — Карма, Лю Цзянь. Это карма. — ИДИ ТЫ В АД СО СВОЕЙ КАРМОЙ! — крикнул монах, не оборачиваясь. Грейс, Мук и Чавапа переглянулись. — Странный человек, — сказал Чавапа. — Очень, — согласилась Грейс. — Но интересный, — добавил Мук. — Пойдём за ним? Вдруг пригодится помощь? — Ты только что отказался тащить статую, — напомнил Чавапа. — Отказался тащить, но не отказался помогать, — улыбнулся Мук. — Это разные вещи. И они втроём пошли следом за Лю Цзянем — учительница-кошка, медведь-путешественник и Кот-скептик. Вслед за монахом, у которого на шее висел амулет Бога Грома, на спине — вещи из Шаолиня, а в сердце — обещание, данное статуе, которая осталась стоять посреди мультяшной площади, терпеливо улыбаясь вечности. Они пошли дальше. Лю Цзянь нёс свои вещи, перекинув их через плечо так, чтобы не мешали идти. Грейс шла слева, Мук — справа, Чавапа — чуть позади, недоверчиво косясь на странного монаха. Статуя Будды осталась позади — одинокая, трёхметровая, гранитная, с полузакрытыми глазами и лёгкой улыбкой, которая теперь казалась почти насмешливой. Лю Цзянь оглянулся на неё. — И что мне со статуей делать? — спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Бросить тут? Нет. Нельзя. Её... её лучше в лесу держать. Или в монастыре. Но здесь же нет монастыря. Придётся искать место. — Может, в лесу построишь? — предложил Мук добродушно. — Мы с Чавапой поможем. Я брёвна таскать умею. — Я не просился помогать, — буркнул Чавапа, но не отказался. Грейс ничего не сказала. Она смотрела вперёд, на дорогу, которая вела к развилке — налево в город, направо в лес. Они свернули налево. Через полкилометра дорога расширилась, и впереди показались первые здания — двухэтажные, разноцветные, с витринами и рекламными вывесками. Лю Цзянь замедлил шаг. Он чувствовал себя чужим. Оранжевая ряса, выбритая голова, босые ноги в сандалиях — среди аккуратных домиков и мостовых, по которым ходили говорящие звери в костюмах. Кто-то уже смотрел на него — мельком, с любопытством, но без враждебности. Пока. И тут он увидел их. На скамейке у входа в кафе сидели двое. Один — маленький, рыжий, с огромными ушами. Лис-фенек. На нём был дорогой костюм, на лапах — кожаные перчатки, а на морде — выражение человека, который считает себя умнее всех в радиусе километра. Второй — антилопа с бледно-голубой шкурой, в тёмно-фиолетовом платье и белом лабораторном халате. На голове — два тёмно-синих рога, покрытых розовыми волосами. Глаза фиолетовые, с хитрым прищуром. Арнольд и Доктор Антел. Они сидели, наклонившись друг к другу, и о чём-то перешёптывались. Рядом с ними, на столике, лежали какие-то чертежи и схема с надписью «План Z-42». Лю Цзянь не хотел вмешиваться. Он просто шёл мимо — в город, где, возможно, найдётся тележка для статуи. Но Арнольд заметил его. — О! — фенек подскочил, расправил свои огромные уши и осклабился. — Смотри-ка, Антел! Какое чучело к нам пожаловало! Антилопа подняла голову, окинула Лю Цзяня взглядом и улыбнулась — тонко, фальшиво, как продавщица в дорогом магазине, которая уже решила, что ты ничего не купишь. — Оранжевая тряпка, — сказала она. — И лысая голова. Это новый вид? Или старый, но больной? Грейс напряглась. Мук нахмурился. Чавапа прищурился. Лю Цзянь даже не остановился. Он продолжал идти, глядя прямо перед собой, будто не слышал. Его дыхание было ровным. Плечи — расправлены. В голове — тишина. — Эй, ты! — крикнул Арнольд, выбегая на тротуар. — Я к тебе обращаюсь, лысый! Ты оглох, что ли? — Слышу, — спокойно ответил Лю Цзянь, не сбавляя шага. — И ты ничего не ответишь? — удивилась Антел, которая тоже подошла ближе, опираясь на трость с золотым набалдашником. — Мы тебя чучелом назвали. Тряпкой. А ты молчишь? — А что мне отвечать? — пожал плечами монах. Арнольд замер. Он явно ожидал другой реакции — обиды, злости, хотя бы взгляда. Но Лю Цзянь просто шёл себе дальше, как будто два злодея на его пути были не более чем придорожными камнями. — Что?! — фенек дёрнул ухом. — Тебе всё равно? — Ну, — Лю Цзянь наконец остановился и повернулся к ним. — Меня буддизм научил быть равнодушным к оскорблениям. Я привык. И стараюсь избегать конфликтов. Если кто-то называет меня чучелом — это его проблема, не моя. Его гнев, его зависть, его желание унизить — они принадлежат только ему. Я не обязан принимать этот груз. Арнольд выпучил глаза. — Чего ты несёшь? — спросил он, и в его голосе зазвучало что-то среднее между недоумением и раздражением. — Какое равнодушие? Тебя оскорбляют, а ты... ты как дурак стоишь? — Как монах, — поправил Лю Цзянь. — И если ты хочешь знать, что запрещено буддизмом, я могу перечислить. Не убивать. Не красть. Не прелюбодействовать. Не лгать. Не употреблять опьяняющие вещества. Вот пять основных обетов. Ни про «не обижаться на лис», к сожалению, нет. Грейс фыркнула, прикрыв рот лапой. Мук улыбнулся. Даже Чавапа скривил морду в подобии усмешки. Арнольд покраснел. Его огромные уши дёргались, как антенны, которые ловят помехи. — Ты... ты псих! — выпалил он. — Настоящий псих! Кто так вообще разговаривает?! — Человек, который прошёл шестнадцать лет медитации, — спокойно ответил Лю Цзянь. — Тебе бы тоже не помешало. Успокаивает нервы. Доктор Антел сделала шаг вперёд. Её фиолетовые глаза сверкнули. — Ты хоть понимаешь, кто перед тобой? — прошипела она. — Арнольд — директор Академии суперзлодеев. А я — величайший ум в области клонирования и похищения детей. Нас боятся. Нас ненавидят. Нас уважают! Лю Цзянь посмотрел на неё. Потом на Арнольда. Потом снова на неё. — Вы хотите, чтобы я вас боялся? — спросил он. — Мы хотим, чтобы ты сдох от страха! — рявкнул фенек. — Не дождётесь, — пожал плечами монах. И тут он заметил кое-что. Чертежи на столике. Рядом с ними — маленький значок, на котором была изображена перечёркнутая медитирующая фигурка. Буддистский символ, перечёркнутый красной линией. Лю Цзянь остановился. Он медленно перевёл взгляд с чертежей на Арнольда, с Арнольда на Антел. — Вы... вы что, против буддизма? — спросил он тихо. — Мы против всего, что мешает нашим планам! — гордо заявила Антел. — А твои молитвы, медитации, кармы — всё это слабость. Мы пропагандируем силу. Амбиции. Деньги. Власть. — Мы строим мир, где сильный жрёт слабого, — добавил Арнольд, расправив плечи. — Без твоих там «не убий» и «не укради». Правила — для баранов. Мы — волки. Хотя я лис. Но суть ты понял. Лю Цзянь покачал головой. — Вы — противоположность буддизма, — сказал он. — Буддизм говорит о сострадании, о принятии, о свободе от желаний. Вы же — рабы своих желаний. Жаждете власти, денег, славы. Вы даже не злодеи в полном смысле. Вы — несчастные существа, которые надели маски зла, потому что бояться быть никем. Арнольд открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Иди... — он замялся. — Иди в... — В сатанисты? — закончил за него Лю Цзянь. — Спасибо за приглашение. Но я, пожалуй, останусь буддистом. Он развернулся и пошёл дальше, оставив Арнольда и Антел стоять с открытыми ртами. Грейс догнала его через несколько шагов. — Это было... неожиданно, — сказала она. — Ты их даже не ударил. — А зачем? — спросил Лю Цзянь. — Они хотели моей реакции. Я не дал. Это больнее любого удара. Мук засмеялся. — Ты крутой, монах, — сказал он. — Я такого никогда не видел. Обычно все либо дерутся, либо убегают. А ты просто... ушёл. — Уйти — тоже искусство, — ответил Лю Цзянь. — Будда учил, что лучшая победа — та, которую не пришлось одерживать. Чавапа шёл молча, но в его глазах появилось что-то новое. Не уважение — скорее любопытство. К этому странному человеку в оранжевой тряпке, который не боялся лис-фенеков и не поддавался на оскорбления. А сзади, с края тротуара, донёсся приглушённый голос Арнольда: — Он... он меня зафлеймил! Антел! Меня зафлеймил лысый в юбке! — Не ной, Арнольд, — ответила антилопа. — У нас есть План Z-42. Он забудет о своём буддизме, когда мы... Остальное заглушил ветер. Лю Цзянь не обернулся. Впереди виднелись высокие здания, и среди них — вывеска: «Школа супергероев. Вход с тыльной стороны». Грейс указала на неё лапой. — Хочешь зайти? — спросила она. — Познакомиться с котятами. Просто посмотреть. Лю Цзянь подумал секунду. — Зайду, — сказал он. — Но не в ученики. Просто... посмотрю, как вы тут живёте. Без религии. Без кармы. Без Будды. — Мы неплохо живём, — ответила Грейс. — Посмотрим, — сказал Лю Цзянь и шагнул вперёд. Четыре километра до города остались позади. Статуя Будды осталась позади. Арнольд и Антел остались позади. Впереди было что-то новое. И Лю Цзянь чувствовал: это только начало. — Да я тебя уработать могу, — сказал Лю Цзянь, поставив сумки на землю и расправив плечи. Арнольд прищурился. Его огромные уши дёрнулись. На морде появилась хищная ухмылка. — О, давай, — ответил фенек, сделав шаг вперёд. Он скинул пиджак, оставшись в жилетке, и потёр лапы. — Давно я не крушил голых обезьян. — Так подходи, — спокойно сказал Лю Цзянь. Арнольд подошёл. Неожиданно быстро для своих размеров. Он сделал ложный выпад влево, потом вправо — классическая тактика, чтобы сбить противника с толку. Но Лю Цзянь даже не моргнул. Он стоял неподвижно, как статуя Будды, которую оставил позади. Когда Арнольд сократил дистанцию до удара, монах взорвался движением. Он не использовал привычные для Шаолиня стойки. Вместо этого его тело вдруг стало низким и плотным. Ноги широко расставлены, центр тяжести опущен почти к земле. Руки вытянуты вперёд, ладони раскрыты. — Сумо? — удивилась Грейс. Лю Цзянь шагнул вперёд и толкнул Арнольда открытой ладонью в грудь. Фенек отлетел на три метра, кувыркнулся в воздухе и приземлился на спину. — Это ещё что? — заорал он, вскакивая. — Японская борьба, — ответил Лю Цзянь. — Буддизм не ограничивается Китаем. Он сделал ещё один шаг. А потом — прыжок. В воздухе его тело вытянулось горизонтально. И началось то, что никто из присутствующих не мог объяснить. Ноги Лю Цзяня завертелись — быстро, как пропеллер. Серия ударов обрушилась на грудь Арнольда с такой скоростью, что фенек не успел даже вдохнуть. Тра-та-та-та-та — десятки, сотни ударов за несколько секунд. Каждый удар — пяткой, подошвой, внутренней стороной стопы. Ноги вращались по кругу, как педали велосипеда, и каждый оборот добавлял новый удар. Арнольд взлетел. Перевернулся в воздухе три раза и приземлился лицом в клумбу с тюльпанами. — Велосипедный удар, — сказал Лю Цзянь, приземлившись на ноги. — Техника моего брата. Чавапа стоял с открытым ртом. Его кошачьи глаза были расширены до предела. Уши прижаты к голове. Хвост застыл под углом сорок пять градусов. — КАК ОН ЭТО СДЕЛАЛ?! — заорал Чавапа, забыв про весь свой скептицизм. — ЭТО НЕВОЗМОЖНО! ЧЕЛОВЕК НЕ МОЖЕТ ТАК ВРАЩАТЬ НОГАМИ В ВОЗДУХЕ! ЭТО ПРОТИВОРЕЧИТ... ВСЕМУ! — Мой брат научил меня такому, — скромно ответил Лю Цзянь, отряхнув рясу. — Он тоже шаолиньский монах. Только он чемпион турнира Смертельная битва, а я пока нет. — Велосипедный удар в воздухе — это легендарный приём Лю Кана, — добавила Грейс, которая зачем-то знала такие вещи. — Но я думала, это просто игровая условность. Видеоигры, спецэффекты... А ты сделал это в реальности. — Восемнадцать лет тренировок, — пожал плечами Лю Цзянь. — И благословение Бога Грома. Из клумбы донёсся приглушённый голос: — Я... я ещё не закончил... Но Доктор Антел уже сорвалась с места. — Я тебя побью! — закричала антилопа, рванув на Лю Цзяня. Её копыта цокали по плитке. Глаза горели яростью. Руки с длинными пальцами тянулись к горлу монаха. Она пробежала три метра. И в этот момент небо над ней вспыхнуло. Молния ударила в землю ровно в полуметре от её правого копыта. Голубая ветвистая дуга взорвала плитку, оставив чёрную воронку. Антел взвизгнула, отскочила в сторону, чуть не упав, и прижалась спиной к стене ближайшего дома. — Что это?! — закричала она, трясясь. Небо было чистым. Ни облачка. Никаких признаков грозы. — А меня боги защищают, — спокойно сказал Лю Цзянь. — Лорд Рейден, Бог Грома. Смотрит сверху. И если кто-то попытается напасть на меня с умыслом убить — вмешается. — Ты врёшь! — выкрикнул Арнольд, вылезая из клумбы. Его костюм был в земле, одно ухо сломалось пополам. — Хочешь проверить? — спросил Лю Цзянь. Арнольд попятился. — Да сам я Бог, — добавил Лю Цзянь с лёгкой улыбкой. — В некотором смысле. Боги выбрали меня защитником Земного Царства. Если не веришь — спроси у Рейдена. Он сейчас на облаке сидит. — Я не разговариваю с молниями! — выкрикнула Антел. Она перевела дух. Потом её фиолетовые глаза сузились. Ярость переборола страх. — Это была случайность! — сказала она и снова рванула вперёд. В этот раз она бежала быстрее. Намного быстрее. Её рога были нацелены прямо в грудь монаху. Лю Цзянь вздохнул. Он медленно поднял руки. Сложил ладони вместе. Когда Антел была уже в метре, он развёл руки в стороны. И из его ладоней вырвался шар пламени. Не искра. Не огонёк. Шар размером с голову, оранжево-красный, пульсирующий, как сердце. Он пролетел по прямой и ударил Антел прямо в лицо. Антилопа закричала. Не от боли — шар рассыпался в сантиметре от её шкуры, только обдав жаром. Но удар был достаточно сильным, чтобы отбросить её назад, на землю. Она села, тряся головой. Шерсть на морде была слегка подпалена, но не горела. — Огненный шар, — сказал Лю Цзянь. — Магия Шаолиня. Хочешь ещё? Антел зарычала. Она вскочила, отряхнулась — и снова побежала. На этот раз — без остановки. Лю Цзянь снова поднял руки. Но теперь пламя не покинуло его ладони. Оно обвило пальцы, запястья, предплечья. Две огромные огненные перчатки замерцали в воздухе. — Не советую, — прорычал Лю Цзянь. Антел не остановилась. Тогда он щёлкнул пальцами. Огонь сорвался с рук и побежал по земле — быстро, змейкой, окружая Антел со всех сторон. Через секунду антилопа стояла в центре огненного круга. Пламя было высотой по колено, но не касалось её — только лизало воздух вокруг. — Не надо, — прошептала Антел, замирая. — Что, испугалась? — спросил Лю Цзянь, приближаясь. Он подошёл к огненному кругу. Поднял руку. Огонь послушно расступился, открывая проход. — Я... я не... — начала Антел. — Ты напала на меня дважды, — перебил её монах. — Первый раз тебя спасла молния. Второй раз я промахнулся намеренно. Третий раз — не промахнусь. Антел смотрела на его руки. На пальцах всё ещё танцевали языки пламени. — Ты... ты человек? — спросила она дрожащим голосом. — Я шаолиньский монах, — ответил Лю Цзянь. — Владеющий пирокинезом. И защищённый Богом Грома. Он щёлкнул пальцами во второй раз. Огонь погас. Антел рухнула на колени, тяжело дыша. Её фиолетовое платье было в копоти. На лице — страх. — Уходите, — сказал Лю Цзянь, поворачиваясь к Арнольду и Антел. — Оба. И не появляйтесь на моём пути. Следующий раз я не буду таким милосердным. Арнольд подбежал к Антел, подхватил её под руку и потащил прочь. Фенек что-то бормотал про «план Б» и «просто так это не оставлю», но его голос становился всё тише по мере удаления. Лю Цзянь посмотрел на свои руки. Пламя погасло полностью. Кожа была цела — только лёгкое тепло исходило от ладоней. — Они ушли, — сказала Грейс, подходя ближе. — Ты мог их сжечь. Почему не сжёг? — Буддизм учит состраданию, — ответил Лю Цзянь. — Даже к тем, кто пытается тебя убить. Если бы я сжёг их, я бы нарушил первый обет — не убивать. — Но ты угрожал им огнём. — Угрожал. Но не убил. Разница есть. — Тонкая, — заметил Мук. — В буддизме всё тонко, — улыбнулся Лю Цзянь. Чавапа наконец закрыл рот. Но его глаза всё ещё были круглыми. — Ты... ты поджёг землю, — сказал он. — Пальцами. Без спичек. Без бензина. Ты... маг? — Не маг. Монах с даром, — ответил Лю Цзянь, поднимая свои сумки. — Идёмте дальше. Мне ещё статую тащить. — Как ты собираешься тащить статую, если ты даже её сдвинуть не можешь? — спросил Мук. — Найду тех, кто поможет, — ответил Лю Цзянь, шагая вперёд. — В этом мире полно сильных зверей. Один уже попросил помощи. Грейс? Учительница-кошка вздохнула. — Ладно, — сказала она. — В школе есть тележка. Большая, на колёсах. Мы на ней оборудование возим. Возможно, выдержит твоего Будду. — Спасибо, — Лю Цзянь поклонился. — Только сначала покажешь мне тот велосипедный удар ещё раз, — добавила Грейс, в её зелёных глазах загорелся огонёк любопытства. — Уж очень он... зрелищный. — Покажу, — пообещал Лю Цзянь. — Но только один раз. Это секретное оружие, его нельзя показывать всем подряд. — А я не всем, — улыбнулась Грейс. — Я — учитель. Я имею право знать секреты. Они пошли дальше. Вчетвером — странный человек в монашеской рясе, говорящая кошка, медведь-путешественник и кот-скептик, который теперь смотрел на монаха с немым обожанием, как на ожившую легенду. А сзади, в трёхстах метрах от них, на площади остались Арнольд и Антел. Лис-фенек вытирал грязь с пиджака. Антилопа перевязывала подпаленную щеку. — Мы отомстим, — прошептал Арнольд. — Заткнись, — ответила Антел. — Он поджёг землю пальцами. ПАЛЬЦАМИ. Как мы с ним справимся? — У нас есть План Z-42, — напомнил Арнольд. — Наш план — похитить котят. А он — взрослый монах, который умеет стрелять огнём, летать в воздухе ногами вперёд и разговаривать с богами. КАК ЭТО ПОМОЖЕТ?! Арнольд замолчал. Они ещё долго сидели на скамейке, глядя вслед удаляющейся оранжевой фигуре, и думали о том, что, возможно, их злодейская карьера только что встретила непреодолимое препятствие. Буддизм. Огненные шары. И Бог Грома на облаке. Ну и как с этим бороться? — Какие они конченые, — сказал Лю Цзянь, когда Арнольд и Антел скрылись за поворотом. Он даже не обернулся, просто шёл дальше, переставляя посох как трость. — Я им ничего плохого не сделал. Вообще ничего. А они сразу: «чучело», «тряпка», «лысый». И это директор школы злодеев? У нас в Шаолине даже новички знают: сначала поклонись, потом нападай. А эти... даже имени моего не спросили. — Ты их огнём пугнул, — напомнил Чавапа, который теперь шёл почти вровень с монахом, не отрывая взгляда от его рук. — Может, они поэтому не представились. — Я их огнём пугнул после того, как они меня оскорбили и дважды попытались убить, — возразил Лю Цзянь. — Это самозащита, а не знакомство. Есть разница. — И большая, — кивнул Мук. — Мы с Чавапой в Индии видели, как монахи дерутся. Там один старик с палкой троих грабителей разогнал. Но огнём он не стрелял. — Потому что у того старика не было дара, — ответил Лю Цзянь. — А у меня есть. И я его не прячу. Будда учил быть собой, а не притворяться тем, кем ты не являешься. — Твой Будда, наверное, крутой был, — заметил Чавапа, и в его голосе впервые прозвучало нечто, похожее на уважение. — Если он таких учеников воспитывал. Лю Цзянь остановился. Повернулся к волку. Посмотрел ему прямо в глаза. — Будда не воспитывал учеников лично, — сказал он. — Он умер больше двух тысяч лет назад. Его учение передавалось устно, потом записали на пальмовых листьях, потом перевели на китайский, потом тибетские монахи добавили свои комментарии, потом японские дзен-мастера всё упростили, а потом шаолиньские воины прикрутили к этому боевые искусства. То, чему учусь я — это слоёный пирог из тысячи лет правок, дополнений и заблуждений. Грейс подняла бровь. — То есть ты сам не уверен, что твой Будда говорил именно то, что ты практикуешь? — Уверен на семьдесят процентов, — честно ответил Лю Цзянь. — Остальные тридцать — вера. Без веры буддизм превращается в философию, а философия не спасёт от страдания. Вера — это когда ты делаешь правильные вещи, даже если не понимаешь, зачем. Он повернулся и зашагал дальше. Мук догнал его через несколько шагов. — Ты странный, — сказал медведь. — Я встречал много людей в своих путешествиях. Верующих, неверующих, фанатиков, скептиков. Но ты первый, кто говорит о своей вере как о чём-то... незавершённом. — Потому что вера и должна быть незавершённой, — ответил Лю Цзянь. — Если ты уверен на сто процентов, что ты прав — ты фанатик. А фанатики убивают. Я же предпочитаю сомневаться. Будда сомневался. Он не сразу стал просветлённым. Он сначала попробовал роскошь — не помогло. Потом аскезу — чуть не умер. Потом сел под дерево и сказал: «Ладно, давайте подумаем логически». И только тогда нашёл свой путь. — И что это за путь? — спросил Чавапа. — Не делать другим того, чего не хочешь себе. Помогать, если можешь. Не врать. Не красть. Не убивать. Не пьянеть до потери контроля. И каждый день задавать себе вопрос: «А не мудак ли я сегодня?» Грейс фыркнула. — Последний пункт я в твоих священных текстах не помню. — Это комментарий Бо Рай Чо, — улыбнулся Лю Цзянь. — Моего учителя. Он говорил: «Лю Цзянь, запомни, священные тексты нужны, чтобы не забывать правильные слова. Но главное — это проснуться утром и спросить у себя: "Ты сегодня будешь мудаком?" Если ответ "да" — иди спать дальше. Если "нет" — вставай и делай правильные вещи». Мук громко засмеялся. — Твой учитель — гений. — Гений, пьяница и обжора, — поправил Лю Цзянь. — Но гениальный пьяница и гениальный обжора. Без него Шаолинь был бы просто спортзалом с колоколами. Они дошли до развилки, где дорога раздваивалась — налево к центру города, направо к холмам. Грейс указала лапой налево. — Школа в двух кварталах. Тележка в подсобке. Если мы сейчас её возьмём, то к вечеру сможем дотащить твоего Будду до леса. А там выберешь место. — А как же котята? — спросил Мук. — Ты же говорила, что у тебя уроки. — Уроки начнутся через час, — ответила Грейс, взглянув на часы. — Тележка в подсобке, лес в двух километрах. Если мы быстро — успеем. — Если нет? — спросил Чавапа. — Если нет — котята подождут. Они любопытные, но послушные. В смысле, иногда послушные. Ладно, редко. Лю Цзянь кивнул. — Веди. Они свернули налево. Город становился всё оживлённее — мимо начали попадаться прохожие. Говорящие звери в разнообразной одежде: кошки в платьях, собаки в пиджаках, кролики в спортивных костюмах, один барсук в шляпе-котелке и с тростью. Все они, увидев Лю Цзяня, на секунду замирали, потом отводили взгляды и ускоряли шаг. — На тебя смотрят как на пришельца, — заметил Мук. — Я и есть пришелец, — ответил Лю Цзянь. — Только не из космоса, а из другого измерения. В котором, кстати, тоже есть говорящие звери. Но они не носят одежду и не живут в домах. Они живут в лесах и охотятся друг на друга. — Жестоко, — сказал Чавапа. — Естественно, — ответил Лю Цзянь. — Природа жестока. Буддизм учит не отрицать жестокость, а принимать её и стараться уменьшать страдания в пределах возможностей. — И как ты уменьшаешь страдания? — спросила Грейс. — Поджигаешь злодеев? — Я их пугаю, — поправил Лю Цзянь. — Это разные вещи. Если я подожгу злодея — он будет страдать. Если я просто его напугаю — он, возможно, испугается, но останется жив. И в следующий раз подумает, прежде чем нападать. — А если не подумает? — Тогда подожгу. Но только после того, как он сделает первый шаг. Я не нападаю первым — это нарушает обет. Но если на меня нападают, я имею право защищаться. Даже Будда разрешал. — Будда разрешал жестокость? — удивился Чавапа. — Будда разрешал защищать жизнь, — ответил Лю Цзянь. — Свою и чужую. Если кто-то пытается тебя убить, а ты стоишь и молишься — ты не святой, ты дурак. И Будда не одобряет дураков. Он помолчал, потом добавил: — По крайней мере, так сказал Бо Рай Чо. А он пил рисовое вино прямо перед статуей Будды, и статую ни разу не ударила молния. Значит, Будда не против. Грейс хмыкнула, но спорить не стала. Они подошли к высокому зданию с золотым щитом на фасаде и надписью крупными буквами: «Школа супергероев». Вход был украшен гирляндами из разноцветных флажков, а на ступеньках сидели двое — маленький львёнок в трико и тигрёнок в жилетке. — Али! Бао! — позвала Грейс. — Вы почему не в классе? Львёнок поднял голову. Его глаза были большими и любопытными. — Нам сказали ждать, — ответил он. — Новая учительница придёт. А где она? — Я передумала, — ответила Грейс, указывая на Лю Цзяня. — Это... он не учитель. Это гость. Он пришёл забрать тележку. — Тележку? — тигрёнок склонил голову. — Зачем? — Тащить статую, — буркнул Лю Цзянь. — Будды. — Кого? — спросили хором львёнок и тигрёнок. — Неважно, — сказал Лю Цзянь, проходя мимо них. — Вырастете — узнаете. — Мы уже выросли! — крикнул львёнок ему вслед. — Мне пять лет! — Тогда через десять лет узнаете, — ответил Лю Цзянь, не оборачиваясь. Он вошёл в здание. Внутри было светло и просторно. Коридоры были расписаны фресками с изображениями котят в супергеройских костюмах, летающих над городом. Где-то вдалеке слышались детские голоса и звон колокольчиков. Лю Цзянь остановился посреди холла. — Странное место, — сказал он. — У нас в Шаолине всё каменное, серое, с запахом ладана и пота. А здесь — разноцветно, весело, пахнет пирожными. — Нравится? — спросила Грейс, подходя к двери с табличкой «Подсобка». — Не знаю, — честно ответил Лю Цзянь. — Я к такому не привык. — Привыкнешь, — сказала Грейс, открывая дверь. — Месяц в этом мире — не шутка. Даже монах может полюбить пирожные. Она зашла в подсобку и через минуту выкатила тележку. Большая, металлическая, на четырёх колёсах, с откидными бортами. В ней когда-то перевозили тренажёры и маты. — У нас на ней когда-то перевозили тренажёры, — сказала Грейс, вытирая пыль с ручки. — Выдержит твоего Будду. — Надеюсь, — сказал Лю Цзянь, берясь за ручку. — Спасибо. — Не благодари. Я возьму с тебя урок за велосипедный удар. — Договорились. Он выкатил тележку на улицу. Мук и Чавапа ждали у входа. Али и Бао всё ещё сидели на ступеньках, но теперь к ним присоединились ещё двое — пантера в чёрном платье и барс с озорным выражением морды. — Ния! Вася! — позвала Грейс. — Вы тоже прогуливаете? — Нет, мы ждём, — ответила пантера, сверкнув глазами. — Мы слышали, что пришёл странный человек без шерсти. Мы хотим на него посмотреть. — Посмотрели? — спросил Лю Цзянь. — Да, — кивнула пантера. — Ты и правда странный. Но крутой. — Спасибо, — ответил Лю Цзянь и покатил тележку в сторону площади, где осталась статуя Будды. Грейс, Мук и Чавапа пошли за ним. Али, Бао, Ния и Вася остались сидеть на ступеньках, провожая их взглядами. — Он сказал «Будда», — прошептал Али. — Кто это? — спросила Ния. — Не знаю, — ответил тигрёнок. — Но звучит важно. — Он ещё умеет стрелять огнём, — добавил Бао, который успел заметить подпалины на лапах Лю Цзяня. — Огнём? — глаза Васеньки загорелись. — Я тоже хочу стрелять огнём! — Твоя сила — увеличение, — напомнила Ния. — Ты не можешь стрелять огнём. — А я вырасту и смогу, — упрямо сказал барс. — Вырастешь — тогда и поговорим, — ответил львёнок и спрыгнул со ступеньки. — А сейчас пойдём в класс. Грейс сказала ждать учителя. Значит, будем ждать. Они ушли внутрь, а Лю Цзянь тем временем катил тележку по улице, чувствуя на себе взгляды прохожих. — Четыре километра туда, четыре обратно, — сказал он сам себе. — И это без учёта веса статуи. Хорошая тренировка для ног. Будда одобрил бы. — Твой Будда, наверное, всё одобряет, — заметил Чавапа. — Не всё, — ответил Лю Цзянь. — Например, он не одобряет лень. А я сейчас очень хочу полениться. — Ты монах, — напомнил Мук. — Монахи не ленятся. — Монахи — люди, — возразил Лю Цзянь. — А люди ленятся. Разница в том, что монахи знают, как преодолевать лень. Силой воли. И страхом перед кармой. — Карма — это когда тебя настигнет возмездие? — спросила Грейс. — Не совсем, — ответил Лю Цзянь, катя тележку по ровной дороге. — Карма — это закон причины и следствия. Если ты делаешь добро — к тебе возвращается добро. Если зло — возвращается зло. Не сразу, не всегда очевидно, но закон работает. — И ты веришь, что кто-то следит за этим? — спросил Чавапа. — Какой-то высший судья? — Нет, — покачал головой Лю Цзянь. — Никто не следит. Это просто закон природы. Как гравитация. Ты можешь не верить в гравитацию, но если прыгнешь с крыши — разобьёшься. Карма работает так же. Не потому, что кто-то наказывает. А потому что мир так устроен. Грейс задумалась. — А если я случайно наступлю муравью — это зло? — спросила она. — Нет, — ответил Лю Цзянь. — Зло — это намерение. Если ты наступила случайно — нет кармических последствий. Если ты наступила специально, чтобы его убить — последствия будут. Но муравей маленький, поэтому последствия маленькие. — А если я специально убью человека? — Тогда последствия большие. И скорее всего, они настигнут тебя в этой жизни или в следующей. — В следующей? — переспросил Мук. — Ты веришь в перерождение? — Верю, — кивнул Лю Цзянь. — Не потому что мне это доказали. А потому что это единственное логическое объяснение, почему люди рождаются разными — богатыми и бедными, здоровыми и больными, умными и глупыми. Это карма прошлых жизней. — Звучит несправедливо, — заметил Чавапа. — Родиться бедным из-за того, что ты сделал в прошлой жизни, о которой даже не помнишь? — Несправедливо, — согласился Лю Цзянь. — Но Будда не обещал справедливости. Он обещал путь к прекращению страданий. И этот путь начинается с принятия реальности такой, какая она есть. Он остановился, перевёл дыхание, вытер пот со лба. — Мы почти пришли. Статуя вон там, за поворотом. Действительно, через минуту они вышли на площадь, где по-прежнему стояла трёхметровая фигура Будды. Она никуда не делась — ни злодеи, ни прохожие не тронули её. Будда сидел в позе лотоса, с полузакрытыми глазами и лёгкой улыбкой, и, казалось, ждал их возвращения. — Здравствуй, Великий, — сказал Лю Цзянь, поклонившись. — Я обещал тебя забрать. И я сдержу слово. Он подкатил тележку вплотную к статуе. — Ну что, поможете? Мук подошёл с одной стороны, Чавапа — с другой. Грейс встала спереди, чтобы направлять. — Раз, два, три — взяли! Статуя накренилась, потом медленно поднялась над землёй. Грейс подкатила тележку под неё, и Будда опустился на металлическое ложе. — Поехали, — сказал Лю Цзянь, берясь за ручку. И они покатили трёхметровую статую по мультяшным улицам, провожаемые взглядами говорящих зверей, которые никогда не видели ничего подобного. Лю Цзянь не оборачивался. Он просто катил тележку вперёд, к лесу, где планировал поставить Будду. В голове у него звучал голос Рейдена: — Помни, Лю Цзянь. Ты здесь не для того, чтобы менять этот мир. Ты здесь для того, чтобы помнить, кто ты есть, даже когда всё вокруг кричит, что ты никто. — Я помню, — прошептал монах. — Я шаолиньский монах. Мне двадцать один год. Я брат Лю Кана. Я владею пирокинезом. И я... Он запнулся, глядя на статую Будды, которая качалась на тележке, золотисто-серая, с лёгкой улыбкой. — ...я обещал Будде, что не брошу его. И он покатил дальше, в лес, где не было ни говорящих зверей, ни злодеев, ни супергероев. Только тишина и, возможно, покой. Лю Цзянь толкал тележку с Буддой ещё минут двадцать, пока деревья не сомкнулись над головой плотным зелёным шатром. Город остался далеко позади — разноцветные домики, вывески, говорящие звери в костюмах. Здесь, в лесу, было тихо. Пахло мхом, прелыми листьями и сыростью. Где-то вдалеке стучал дятел, и этот звук казался Лю Цзяню единственно правильным во всём этом мультяшном мире. Он остановился на небольшой поляне, обросшей по краям кустами дикой малины. Солнце пробивалось сквозь листву жёлтыми пятнами. Место было красивым — не таким величественным, как двор Шаолиня, но спокойным. Уединённым. Подходящим для статуи. Лю Цзянь опустил ручку тележки, вытер пот со лба и поднял взгляд к небу. — Так... Рейден, — сказал он вслух. Голос прозвучал глухо среди деревьев. — Сделай мне магией монастырь, пожалуйста. Мук, стоявший позади, почесал затылок. — Ты разговариваешь с богом? Как по телефону? — Примерно, — ответил Лю Цзянь, не оборачиваясь. — Только без гудков. На секунду ничего не произошло. Птицы продолжали петь. Ветер шевелил листву. Лю Цзянь уже открыл рот, чтобы повторить просьбу, но тут небо над поляной вспыхнуло. Не молнией. Не золотым порталом. А ровным, спокойным голубым свечением, которое разлилось по кронам деревьев, спустилось вниз и коснулось земли. Лю Цзянь зажмурился — свет был ярким, но не болезненным. Тёплым. Как будто кто-то огромный и добрый накрыл поляну одеялом из электричества. — Хорошо, — раздался голос Рейдена. — Минуту. — Минуту? — переспросил Чавапа, прищурившись. — Он что, построит монастырь за минуту? — Похоже на то, — ответила Грейс, которая сидела на пеньке и наблюдала за происходящим с невозмутимостью учительницы, привыкшей к чудесам. Хотя её хвост слегка подрагивал. Свет стал ярче. Земля под ногами дрогнула. Из-под корней деревьев, из травы, из воздуха начали прорастать камни. Не обычные валуны — тёсаные, ровные, серые гранитные блоки. Они складывались сами собой, как детали конструктора. Сначала фундамент — квадрат десять на десять метров. Потом стены — гладкие, без единой трещины. Потом колонны — резные, с драконьими головами наверху. Лю Цзянь стоял с открытым ртом. Он видел много магии в своей жизни — файрболы Шан Цзуна, молнии Рейдена, телепортацию Скорпиона. Но чтобы кто-то построил здание за секунды... это было за пределами даже его понимания. — Ни фига себе, — выдохнул он. — Не думал, что ты умеешь такое. — Я бог, — ответил Рейден, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на гордость. — Боги умеют многое. Строительство заняло ровно сорок семь секунд. Когда свет погас, на поляне стоял монастырь. Он был маленьким — не чета грандиозному Шаолиню в провинции Хэнань. Одноэтажный, квадратный, с черепичной крышей, загнутой по углам вверх, как лодочные носы. Стены — тёмно-красные, лакированные. Колонны — чёрные, с золотой резьбой. У входа — две каменные статуи львов-хранителей, которые скалили пасти на восток и запад. Лю Цзянь подошёл ближе. Толкнул тяжёлую деревянную дверь, обитую медными полосами. Дверь открылась без скрипа — плавно, словно её смазывали каждый день тысячу лет. Он вошёл внутрь. И замер. Внутри было просторнее, чем казалось снаружи. Высокий потолок, поддерживаемый шестью резными колоннами. Пол из тёмного дерева, натёртый до блеска. По стенам — шёлковые свитки с каллиграфией. Иероглифы были выведены чёрной тушью: «Мир в сердце», «Путь начинается с шага», «Будда внутри тебя». Между колоннами стояли статуи. Небольшие — по пояс человеку. Драконы, извивающиеся в облаках. Тигры, прыгающие на добычу. Фениксы с расправленными крыльями. Каждая статуя была вырезана из цельного куска нефрита или яшмы, и в тусклом свете, проникавшем из окон, они слабо мерцали. А в центре зала — на небольшом возвышении, покрытом красным сукном — было пустое место. — Сюда, — сказал Лю Цзянь, обернувшись к выходу. — Ставьте сюда. Мук и Чавапа, которые остались снаружи, вкатили тележку внутрь. Грейс шла сзади, оглядываясь по сторонам с любопытством кошки, которая впервые увидела мышиную нору. Статую Будды подняли втроём. Лю Цзянь направлял, Мук и Чавапа подталкивали снизу. Когда гранитная фигура встала на возвышение, пол под ней даже не скрипнул — будто это место ждало её веками. Лю Цзянь отошёл на три шага. Сложил ладони. Поклонился. — Здравствуй, Великий, — сказал он. — Теперь ты снова дома. Будда молчал, как и положено статуе. Но его каменная улыбка казалась чуть теплее, чем обычно. Лю Цзянь сел на пол. Скрестил ноги в позе лотоса. Положил руки на колени ладонями вверх. Закрыл глаза. Он не молился. Он просто дышал. Вдох. Выдох. Воздух наполнял лёгкие, выходил обратно, и в этом движении не было ничего сверхъестественного. Только ритм. Только тишина. — Может, музыку включим какую-то? — спросил Чавапа, нарушая тишину. Он стоял у входа, скрестив лапы на груди, и смотрел на Лю Цзяня с лёгким недоумением. Волк не понимал, зачем сидеть на полу с закрытыми глазами, когда вокруг столько интересного. — Так, кошак... — сказал Лю Цзянь, не открывая глаз. Голос его был ровным, как поверхность озера. — Щас включу. Но не надейся на нормальную музыку. Он щёлкнул пальцами. Из ниоткуда — или, возможно, из воздуха — раздались звуки. Тонкие, щипковые, с вибрацией шёлка и бамбука. Гуцинь. Семиструнная цитра, на которой играют китайские мудрецы в древних фильмах. Мелодия была медленной, тягучей, как капля мёда, стекающая по ложке. Она не развлекала — она погружала в себя, как вода в омут. Мук присел на корточки, поджав губы. — А ты откуда? — спросил он. — Я имею в виду, из какой ты страны? Китай? Или где там находится твой Шаолинь? — Шаолинь в Китае, — ответил Лю Цзянь, всё ещё не открывая глаз. — Провинция Хэнань. Гора Суншань. — А я думал, ты из Японии, — сказал Чавапа, почёсывая подбородок. — У вас там, у азиатов, всех не различить. Одинаковые имена, одинаковые лица... — Если бы я был с Японии, — перебил Лю Цзянь, открывая один глаз и глядя на волка с лёгкой улыбкой, — то моё имя было бы другим. Например... Такэси. Или Кендзи. Или Хирото. Или Рю. Или Шиндзи. Или Харуки. Или Кайто. Или Юки. Или... Он перечислял спокойно, методично, как будто зачитывал список покупок. Чавапа заёрзал. — Японские имена, — закончил Лю Цзянь, закрывая глаз. — Все они звучат иначе, чем китайские. В японском много слогов, много шипящих. В китайском — тональность. Одно и то же слово, произнесённое с разной интонацией, может означать «мать», «конопля» или «ругаться». В японском такого нет. — А корейские? — спросил Мук, которому стало интересно. — Корейские, — Лю Цзянь открыл оба глаза, сел ровнее и начал загибать пальцы, — Чинхо. Минджун. Джихун. Сокджин. Тэхён. Намджун. Хосок. Чонгук. Пак Чимин. Ким Сокджин. Чон Чонгук... — Это ты кого перечисляешь? — перебила Грейс, навострив уши. — Группу какую-то? — BTS, — равнодушно ответил Лю Цзянь. — Мой младший брат фанател. Пришлось запомнить, чтобы он не обижался. — У тебя есть младший брат? — удивился Мук. — Старший, — поправил Лю Цзянь. — Лю Кан. Чемпион турнира Mortal Kombat. Он старше меня на пять лет. И он не фанател BTS. Это другой брат. — У тебя несколько братьев? — спросил Чавапа, который начал путаться. — Два, — ответил Лю Цзянь. — Один кровный, Лю Кан. Второй двоюродный, Кун Лао. Оба шаолиньские монахи. Оба сильнее меня. Оба спасали мир хотя бы раз. — А ты? — А я сидел в монастыре, медитировал и ел лапшу. Он сказал это без горечи, как констатацию факта. Мук и Чавапа переглянулись. Грейс отвела взгляд. — Но сейчас ты здесь, — сказала она тихо. — В нашем мире. Среди говорящих зверей. И ты уже поджёг двух злодеев. — Поджёг — громко сказано, — возразил Лю Цзянь. — Напугал. И то одного из них спасла молния Рейдена, а второго я сам пожалел. — А мог бы сжечь? — спросил Чавапа с внезапным интересом. — Мог бы, — кивнул Лю Цзянь. — Но не стал. — Почему? — Потому что буддизм, — ответил монах и снова закрыл глаза. — А теперь тихо. Я медитирую. — Что значит «медитирую»? — не унимался Чавапа. — Ты просто сидишь. — Да. Это и есть медитация. — И зачем? — Чтобы успокоить ум. Чтобы увидеть вещи такими, какие они есть. Чтобы не совершать глупостей. — И как, помогает? — Пока не знаю, — ответил Лю Цзянь. — Я ещё не закончил. Грейс фыркнула, но замолчала. Мук сел на пол, скрестив лапы по примеру монаха, но через минуту начал ёрзать — ему было скучно сидеть неподвижно. Чавапа вышел на улицу, обошёл монастырь кругом, вернулся и сел у входа, положив голову на лапы. — Странный ты, — сказал он, обращаясь к Лю Цзяню. — Пришёл из другого мира, поклоняешься каменной статуе, разговариваешь с богом, стреляешь огнём из рук. И при этом сидишь на полу и ничего не делаешь. — Это и есть главное дело, — ответил Лю Цзянь. — Не делать. — Как это? — Когда ты не делаешь ничего, ты позволяешь миру быть таким, какой он есть. Без твоего вмешательства. Без твоих желаний. Без твоей злости. Это трудно. Сложнее, чем ударить или поджечь. — Звучит как оправдание лени, — заметил Чавапа. — Звучит как правда, которую ленивые никогда не поймут, — ответил Лю Цзянь и замолчал. Тишину нарушала только китайская музыка. Гуцинь пела о горах, о бамбуковых рощах, о чайных листьях, падающих в кипяток. Мелодия была древней, как сам Китай, и в ней не было ни одной ноты, которая подходила бы этому миру. Но Лю Цзянь слушал. И Будда, стоящий на возвышении, слушал тоже. А за окном, на краю поляны, стоял невысокий пёс в форме полицейского, с шестиконечной звездой на груди и серьёзным выражением морды. Лабрадор. Шериф. Он смотрел на монастырь, на свет, который струился из окон, на странного человека в оранжевой рясе, сидящего на полу. И думал о том, что в его городе, наверное, завелись чужаки. Хорошие или плохие — он пока не решил. Но решит. Обязательно решит. Шериф Лабрадор стоял на краю поляны, настороженно поводя носом. Его жёлтая шерсть лоснилась под лесным солнцем, а на груди поблёскивал значок с шестиконечной звездой. Но больше всего внимания привлекала его голова — квадратная, с широкой челюстью и короткими ушами. Она действительно напоминала манго. Слегка вытянутое, твёрдое, с ямочкой на макушке. — А это чё за пёс с головой как манго? — хи-хи-хи — посмеялся Мук, прикрывая рот лапой. Он сидел на крыльце монастыря, уперев локти в колени, и рассматривал незнакомца с весёлым любопытством медведя, который объехал полмира и думал, что его уже ничем не удивить. Голова-манго оказалась приятным исключением. Чавапа, который лежал в тени у стены, лениво приоткрыл один глаз. — Это Шериф Лабрадор, — сказал он, зевнув. — Главный полицейский в городе. Лучший друг всех детей и враг всех преступников. — А чего он делает в лесу, а не в городе? — спросил Мук. — Видимо, гуляет, — ответил Чавапа равнодушно и снова закрыл глаза. Лю Цзянь, который всё ещё сидел в позе лотоса перед статуей Будды, открыл один глаз, посмотрел на шерифа, хмыкнул и снова закрыл. Будда не одобрял отвлекаться на посторонних во время медитации. Даже если посторонний выглядит как тропический фрукт. Грейс, стоявшая у окна, слегка нахмурилась. — Он нас заметил, — сказала она. — Сейчас подойдёт. Лабрадор действительно сделал шаг вперёд, потом другой. Он двигался осторожно, положив лапу на кобуру. Его взгляд скользнул по монастырю, по статуе Будды внутри, по странной компании, расположившейся на крыльце, и остановился на Лю Цзяне. — Мир вам, — сказал шериф, не входя внутрь. Голос у него был низкий, спокойный, профессиональный. — Я шериф Лабрадор. Слышал, в городе появился незнакомец. Решил проверить. — Проверил? — спросил Лю Цзянь, не открывая глаз. — Проверил, — кивнул Лабрадор. — Вы человек? Настоящий человек? Без шерсти, без хвоста? — Да. Человек. Без шерсти и хвоста. Ещё вопросы? — Несколько. Что вы здесь делаете? Почему построили этот храм? И почему с вами Грейс, Мук и Чавапа? — Грейс помогает мне таскать статую, — ответил Лю Цзянь. — Мук и Чавапа просто любопытствуют. Храм построил для статуи, потому что статуя святая. Вопросы закончились? Лабрадор помолчал. Потом снял лапу с кобуры. — Пока да, — сказал он. — Но я буду следить. Мой город — моя ответственность. Если вы нарушите закон, я приду. — Приходите, — равнодушно сказал Лю Цзянь. — Я буду медитировать. Нарушать закон не собираюсь. Шериф ещё раз окинул взглядом монастырь, кивнул своим мыслям, развернулся и ушёл в лес. Мук проводил его взглядом и повернулся к Лю Цзяню. — Слушайте, а чё за школа супергероев? — спросил он. — Я слышал, там котята учатся. А зачем котятам быть супергероями? — Это Грейс рассказывать должна, — ответил Чавапа, кивнув на учительницу. Грейс вздохнула, поправила воротник и села на ступеньку. — Школа супергероев, — начала она, — была основана Леоном, сильным и храбрым леопардом, который обладает всеми суперспособностями сразу. Он собрал котят, у которых есть врождённые дары — как у тебя, Лю Цзянь, только без огня. Али умеет кричать так громко, что стены рушатся. Ния притягивает металл. Бао становится невидимым. Вася может увеличиваться в размерах. Соня управляет временем. — Останавливает его, — добавил Мук, который уже слышал эту историю. — Правда, не надолго. Минуты на две. Но для драки это вечность. — И что, прям все дети города туда ходят? — спросил Лю Цзянь, открывая глаза. — Да, — ответил Чавапа. — Ну, почти все. Если есть дар — берут. Если нет — тоже берут, но на общие занятия. Физкультура, этика, правила безопасности. — И мы туда ходим, — добавил Мук с лёгкой гордостью. Лю Цзянь посмотрел на него. Потом на Чавапу. Потом на их одежду — походные штаны, куртки, никаких плащей, никаких облегающих трико. — По вам видно, — сказал он с кривой усмешкой. — Носите, сука, суперкостюмы с плащами. И купаетесь в море поцелуев и любви и куче славы. — Мы не носим суперкостюмы! — возмутился Мук. — А плащи? — Плащи — это не суперкостюмы. Это удобно в путешествиях. Дождь, ветер, солнце... — Скука, — перебил Лю Цзянь. — Полный бред. — Что? Почему? — удивился Мук. Его медвежьи глаза округлились. — А почему ты туда не пойдёшь? — спросил Чавапа, прищурившись. — Я че, дурак, что ли? — ответил Лю Цзянь, вставая с пола и отряхивая рясу. — К тому же я не верю в супергероев. И я не ребёнок, чтобы там учиться. Мне двадцать один год. Я закончил школу монахов, а не детский сад для одарённых котят. — Но ты же сам говорил, что учишься до сих пор, — напомнила Грейс. — Учусь. У Бо Рай Чо. У Будды. У жизни. А не у леопарда в трико. — Леон не носит трико, — возразила Грейс. — Он носит доспехи. Это разные вещи. — Не важно, — отмахнулся Лю Цзянь. — Я не предатель. Я не предам Бо Рай Чо ради какой-то школы героев. Он мой учитель. Он пьяница, обжора и старый пердун, но он научил меня всему, что я умею. И я не пойду к другому наставнику, как последняя шавка. Мук и Чавапа переглянулись. Грейс отвела взгляд. Она понимала — верность учителю была для Лю Цзяня не пустым звуком. — Ладно, — сказала она примирительно. — Не хочешь — не ходи. Но хотя бы посмотри на учеников. Может, ты изменишь мнение. — А чё за дети учатся? — спросил Лю Цзянь, садясь обратно на пол. — Какие именно? — Так, ну смотри, — Мук оживился и начал загибать пальцы. — Мы тебе назвали первых пять — Али, Ния, Бао, Вася, Соня. Ты их сам видел у школы. Потом есть остальные: Лео, Тиг, Яра, Мила, Куба, Харзы, Дэн, Жоржик, Викки, Алиса, Буся, Мия, Роберт, Антон. — Это из разных мультсериалов, — пояснила Грейс. — Наш мир собирательный. Здесь живут персонажи из Лео и Тига, Кошечек-Собачек, Супер Мяу и других. — И все они герои? — спросил Лю Цзянь. — Ну, не все. Харзы — это куницы, они постоянно пакостят. Их в школу не берут. Они сами по себе. А остальные — да. Они спасают мир каждый день. — Мир? — переспросил Лю Цзянь. — В каком смысле? — В прямом. Лео и Тиг — леопард и тигр — они защищают лес от злых духов. Дэн и Жоржик — собаки — помогают в городе. Викки и Алиса — кошки — работают в мастерских. Буся вообще печёт пирожные для всех нуждающихся. — Пирожные? — Лю Цзянь поднял бровь. — Бесплатно. Для бедных. Она считает, что доброта начинается с еды. Монах замолчал. Потом фыркнул. — Пха, — сказал он. — Они думают, что истина в костюмах и способностях. Вот мой брат — настоящий герой. — Ну и что же он такого "героического" сделал, — спросила Грейс, сложив лапы на груди, — того, что не можем сделать мы? Лю Цзянь посмотрел на неё. В его глазах зажёгся холодный огонь — не пирокинез, а что-то другое. Гордость. И горечь. — Он победил в турнире Mortal Kombat, — сказал он. — И чё? — фыркнул Чавапа. — Турнир как турнир. У нас тоже есть соревнования. Котята каждый год участвуют в турнире по борьбе. Ничего особенного. — Это не просто турнир, — сказал Лю Цзянь. Он встал. Подошёл к двери. Посмотрел на лес, где между деревьями всё ещё виднелась удаляющаяся фигура шерифа с головой-манго. Потом повернулся к компании. — Короче, — сказал он. — Рейден создал этот турнир, чтобы сражаться против Шао Кана. Императора Внешнего Мира. Вы знаете, что такое Внешний Мир? Это ад. Миллиарды мёртвых душ, которые служат Шао Кану. Армия демонов, магов, воинов, которые живут только для того, чтобы убивать и разрушать. — Мы слышали о таких мирах, — тихо сказала Грейс. — В наших легендах. — Легенды — это одно, — ответил Лю Цзянь. — А реальность — другое. Так вот. Чтобы спасти Земное Царство от вторжения, нужно было победить Шао Кана в десяти турнирах подряд. Девять турниров выиграл Шао Кан. Он был сильнее. Жесточе. Умнее. Он приводил на турнир своих лучших воинов — Горо, четырехрукого монстра, который крушил всех подряд. Шан Цзуна, колдуна, который высасывал души. Милину, полу-такку, которая резала людей на куски и улыбалась. — И что, никто не мог их победить? — спросил Мук. — Никто. Десять турниров должны были определить судьбу целого мира. Девять из них Шао Кан выиграл. Остался десятый — финальный. Если бы он выиграл и его — Земное Царство пало бы. Миллиарды людей стали бы рабами или кормом для демонов. — Но твой брат победил, — сказал Чавапа. — Да. Лю Кан стал чемпионом. Он победил Горо. Победил Шан Цзуна. А потом, в финале, сразился с самим Шао Каном. И победил. Ему было тогда двадцать лет. На два года меньше, чем мне сейчас. В комнате повисла тишина. Грейс опустила взгляд. Мук перестал улыбаться. Чавапа почесал затылок. — А что будет, если ваш... как его... Шао Кан выиграет десятый турнир? — спросил он. Лю Цзянь усмехнулся. Усмешка была кривой и невесёлой. — Что будет? Он бы вторгся в Земное Царство с миллиардной армией. Сжёг бы города. Убил бы всех, кто сопротивляется. Остальных превратил бы в рабов. Это не гипотетический сценарий, кошак. Это почти случилось. Если бы не мой брат, вы бы сейчас не сидели в этом уютном лесу и не слушали мои байки. Вы бы лежали в цепях, и какой-нибудь тогарянин резал бы вас на мясо ради забавы. — Ты преувеличиваешь, — сказала Грейс, но голос её дрогнул. — Преувеличиваю? — Лю Цзянь шагнул к ней. — Я вырос в храме, который готовил воинов для этого турнира. Я видел раны на теле моего брата после каждой битвы. Я видел, как Кун Лао вернулся с турнира без сознания, с пробитым лёгким, и три месяца учился ходить заново. Я видел, как Рейден, Бог Грома, приходил в храм с окровавленным лицом и говорил: "Нам нужно больше времени". А потом исчезал и не возвращался неделями. Он замолчал. Посмотрел на статую Будды, которая по-прежнему улыбалась. — И этот мир, — продолжил он тише. — Ваш мир. С вашими говорящими животными и суперкотятами. Вы думаете, что вы в безопасности? Нет. Шао Кан нашёл бы способ добраться и сюда. Порталы открываются не только в Земное Царство. Он бы пришёл. И ваши котята, которые умеют останавливать время на две минуты, умерли бы первыми. — Мы супергерои! — сказала Грейс, выпрямляясь. — Мы справимся! — Не справитесь, — спокойно ответил Лю Цзянь. — Это почему ещё? — Действительно, блять, почему? — вскинулся Чавапа, который вдруг обиделся за свою школу. — Ты нас даже не видел в деле! — Дайте угадаю, — Лю Цзянь начал загибать пальцы. — Лео и Тиг дерутся с духами, которые даже не материальны? Яра стреляет из лука? Мила быстрая? Куба сильный? Харзы воруют, а их ловит полиция? — Ну, в общем, да, — признал Мук. — А Шао Кан убивает своих генералов за то, что те недостаточно быстро принесли ему завтрак. Горо вырывает людям руки и бьёт их этими руками других людей. Шан Цзун превращается в дракона и пожирает души. Вы видели, как дерётся ребёнок? Бегает, машет руками, иногда попадает. А Шао Кан дерётся как тысяча взрослых мужиков, которые только и делали, что тренировались убивать. Каждый день. С детства. — Нашим ученикам от пяти до пятнадцати лет, — тихо сказала Грейс. — Вау, — Лю Цзянь хлопнул в ладоши с таким сарказмом, что Грейс вздрогнула. — Какие взрослые. Прямо ветераны боевых действий. — Хватит, — рявкнул Чавапа. — Ты себя вообще с кем сравниваешь? Ты монах, но ты один. А нас много. — Много? — переспросил Лю Цзянь. — Да я сильнее вашей шайки вместе взятых. Наступила тишина. Мук открыл рот, закрыл, снова открыл. Грейс смотрела на монаха так, будто видела впервые. Чавапа медленно поднялся на лапы. — Да ну? — сказал он. — Ты серьёзно? — Не верите? — Лю Цзянь подошёл к посоху, стоящему у стены, и взял его в руку. — Я вызываю всю вашу школу на бой. Чтобы вечером пришли всей шайкой. И я устрою турнир. — Ты рехнулся! — воскликнул Мук. — Ты один против всех? У нас там двадцать учеников, плюс Грейс, плюс Леон, плюс... — Тридцать, — перебил Лю Цзянь. — Не важно. Я сказал — всех. Вечером. Здесь. На поляне перед монастырём. — А если ты проиграешь? — спросила Грейс, и в её глазах загорелся азартный огонь. — Если проиграю — пойду в твою школу. Буду учиться у леопарда в трико. — А если выиграешь? — Выиграю, — спокойно сказал Лю Цзянь. — Тогда вы признаете, что ваш мир детский. Что ваши супергерои — это игрушки. И что настоящая битва — это не погони за воришками и не спасение котят с деревьев. — Ты не выиграешь, — сказал Чавапа, но в его голосе уже не было прежней уверенности. — Леон очень сильный. Он леопард. Он быстрее тебя. — Бо Рай Чо медленнее всех, кого я знаю, — ответил Лю Цзянь. — Но он никогда не проигрывал. Потому что скорость — это не только ноги. Это ум. И опыт. — Мы передадим, — сказала Грейс, вставая. — Вечером. В шесть. Будьте здесь. — Я буду здесь, — кивнул Лю Цзянь. — С Буддой. Грейс, Мук и Чавапа вышли из монастыря. У крыльца они остановились, переглянулись. — Он правда думает, что победит? — спросил Мук. — Не знаю, — ответила Грейс. — Но я хочу это увидеть. — Я боюсь, — признался Чавапа. — Если он победит... что это значит для нас? Для нашей школы? — Это значит, — сказала Грейс, глядя на тёмно-красные стены монастыря, — что нам есть куда расти. Они ушли в лес. А Лю Цзянь остался перед статуей Будды. — Ты видел, Великий? — спросил он. — Я вызвал их на бой. Тридцать против одного. Бо Рай Чо сказал бы, что я дурак. Будда молчал. — Но Бо Рай Чо далеко, — продолжил Лю Цзянь. — А ты здесь. И я здесь. И если я проиграю — я пойду в их школу. Буду есть пирожные Бусы и учиться у леопарда. Ты этого хочешь? Будда улыбался. — Я тоже не хочу, — сказал Лю Цзянь и взял посох. Он вышел на поляну, встал в центре, закрыл глаза и начал ждать. Солнце медленно ползло к закату, окрашивая лес в оранжевые и багровые тона. Через два часа сюда придут звери. С суперсилами, в костюмах, с желанием доказать, что они — герои. А Лю Цзянь докажет им, что герой — это не плащ и не способность останавливать время. Герой — это тот, кто готов умереть за других. И он был готов. Потому что Будда учил: жизнь — это страдание. Но страдание можно преодолеть. И не важно, что ты человек, а они — звери. Важно то, что в сердце. А в сердце у Лю Цзяня был огонь. И Будда. И брат, который победил императора ада. И этого было достаточно. Ближе к вечеру солнце окрасило лес в цвет старой бронзы. Тени вытянулись, стали длинными и тонкими, как пальцы мертвецов. Поляна перед монастырём была пуста — только трава, только ветер, только запах мха и нагретой за день земли. Лю Цзянь стоял в центре. Он сменил одежду. Оранжевая ряса осталась в монастыре, аккуратно сложенная на скамье у статуи Будды. Теперь на нём были чёрные тренировочные штаны, стянутые у щиколоток, и ничего больше. Торс — голый, с рельефными мышцами, которые выступали под кожей как канаты. Шестнадцать лет тренировок в Шаолине не прошли даром. Пресс, грудные, широчайшие — всё было на месте, сухое, жилистое, без капли лишнего жира. На голове — красная повязка, завязанная сзади узлом. Концы её трепал ветер. Он стоял с посохом, опустив его вертикально перед собой, и ждал. Глаза закрыты. Дыхание ровное. Тишину нарушил треск сучьев. Они пришли. Из леса выходили звери. Много. Не толпой, а по одному, парами, тройками — как воины, выходящие на поле боя перед решающей битвой. Первым шёл Леон. Леопард в лёгких доспехах, сверкающих золотом. Его жёлтая шерсть с чёрными пятнами переливалась в лучах заката. Глаза горели жёлтым огнём. Он нёс в лапе короткий меч, но не вынул его из ножен — видимо, надеялся на кулаки. За ним — Ния. Пантера в чёрном платье с серебряными нашивками. Её хвост нервно дёргался. На запястьях — широкие металлические браслеты, которые явно были не просто украшением. Бао и Вася шли рядом. Тигрёнок и барс. Оба в лёгких куртках, оба напряжённые. Бао постоянно оглядывался по сторонам, как будто боялся засады. Вася, наоборот, смотрел только вперёд — на человека с голым торсом и посохом. Соня бежала впереди всех, но, заметив Лю Цзяня, резко затормозила и спряталась за спину Леона. Её часы на запястье мерцали голубоватым светом. Дальше шли остальные. Мук и Чавапа — те уже видели монаха в деле, но выглядели не спокойнее остальных. Грейс — строгая, поджатая, с застывшим лицом. Али — львёнок, который пытался казаться старше и злее, чем был на самом деле. А за ними — длинная вереница других: собаки, кошки, медведи, один барсук в шляпе, два зайца в одинаковых жилетках. Всего их было около тридцати. Лю Цзянь не открыл глаза. Он чувствовал их дыхание, их запахи, их страх. Да, страх. Он был в воздухе, как озон перед грозой. Звери боялись. Не потому что он был страшным — он был просто человеком. А потому что они слышали историю про турнир. Про Шао Кана. Про брата, который победил императора ада. — Ну, — сказал Лю Цзянь, не открывая глаз. — Время начать. И поклонился. Низко. Сложив ладони перед грудью. Как учили в Шаолине — перед боем, перед учителем, перед смертью. Вдруг сзади, откуда-то из-за деревьев, раздался звук. Гонг. Глубокий, вибрирующий, такой низкий, что задрожала земля под ногами. Он прокатился по поляне, ударил в стволы деревьев, отразился и вернулся обратно. А следом — голос. Громкий, как раскат грома, но безликий. Не мужской и не женский. Просто голос. — FIGHT!!! Лю Цзянь открыл глаза. Звери замерли. Кто-то сделал шаг назад, кто-то — вперёд. Леон поднял лапу, останавливая своих. — Ну... — сказал Лю Цзянь, перекладывая посох из одной руки в другую. — Нападать будете? Или мне первому начать? — Мы не нападаем первыми, — ответил Леон. — Мы герои. Мы защищаемся. — Тогда защищайтесь, — усмехнулся монах. Тишина. И в этой тишине раздался звонкий, почти детский голос: — Стоп, время! Соня выбежала вперёд, вскинула руку. Часы на её запястье сверкнули голубым светом. Воздух вокруг неё задрожал, пошёл рябью, как вода в пруду, когда кидаешь камень. Голубое свечение начало расползаться во все стороны, медленно, но неумолимо. — СТОЙ, — заорал вдруг кто-то сверху. С неба, прямо из вечернего неба, ударила молния. Не в Соню — рядом с ней, в метре от её ног. Земля вздыбилась, трава обуглилась. Соня взвизгнула и отскочила. В центре поляны, между Лю Цзянем и зверями, материализовался Рейден. Высокий, в тёмно-синей мантии, расшитой серебряными молниями, в широкополой соломенной шляпе, которая скрывала глаза. Он протянул руку — и часы на запястье Сони, которые только что собирались остановить время, сами собой отстегнулись, пролетели по воздуху и оказались в его ладони. — Эй! — закричала Соня, тряся запястьем. — Верни! Это мои часы! Мама подарила! Рейден даже не посмотрел на неё. Он повернулся к Леону и остальным. — Она нарушила правила, — сказал Бог Грома спокойно, как учитель, который объясняет очевидные вещи тупому ученику. — КАКИЕ ПРАВИЛА ОНА НАРУШИЛА? — Леон сделал шаг вперёд, сжав кулаки. Его жёлтые глаза горели яростью. — Это бой! В бою все средства хороши! — Это турнир, — поправил Рейден. — Не война. И на турнире есть правила. Одно из них — не использовать магию времени без разрешения судьи. А судья здесь я. — Ты не судья! — Леон махнул лапой. — Ты даже не из нашего мира! Ты чужой! — Я бог, — спокойно ответил Рейден. — Боги везде свои. И когда я слышу, что кто-то пытается остановить время в бою один против тридцати — я вмешиваюсь. Потому что это нечестно. — Она ребёнок! — взорвалась Грейс, выходя вперёд. Её хвост распушился, усы дрожали. — Она просто испугалась! Человек голый стоит с палкой и смотрит на нас как на мясо! Конечно, она хотела защититься! — Ребёнок, который может остановить время, — ответил Рейден, — это оружие массового поражения. И если вы не можете контролировать своё оружие, я заберу его. — Кому отдашь? — спросила Грейс, сверля бога взглядом зелёных глаз. — Кронике, — ответил Рейден, и в его голосе не было иронии. Только холодная уверенность. — Кто такая Кроника? — спросил Роберт. Маленький серый котёнок в очках, который стоял в задних рядах, поднял лапу, как на уроке. Его голос был тихим, но в тишине поляны его услышали все. Рейден повернулся к нему. — Кроника — богиня времени, — сказал он. — Она хранит временные линии. Следит за тем, чтобы прошлое не влезало в будущее, а будущее не пожирало прошлое. Если кто-то умеет останавливать время и делает это без её разрешения, она приходит и забирает дарителя. — Куда? — спросил Роберт, поправив очки. — В Безвременье. Туда, где нет ни прошлого, ни будущего. Только вечное сейчас. — Это страшно? — спросила Соня, и её нижняя губа задрожала. — Это хуже смерти, — ответил Рейден. — Потому что смерть — это конец. А Безвременье — это бесконечное ожидание без надежды. Он поднял часы, посмотрел на них, потом на Соню. — Но я не отдам их Кронике. Если ты пообещаешь больше никогда не использовать свою силу без разрешения. Ни в бою, ни в жизни. Только когда я скажу. — Обещаю! — выпалила Соня. — Честное слово! Клянусь мамой! — Тогда держи, — Рейден кинул часы обратно. Соня поймала их дрожащими лапами, прижала к груди и отбежала к остальным. — Но это ещё не всё, — сказал Рейден, обводя взглядом поляну. — Вы пришли сюда драться. Тридцать против одного. И вы разрешаете девочке с часами останавливать время, чтобы победить без боя. Вы не герои. Вы трусы. — Мы не трусы! — заорал Леон, хватаясь за меч. — Докажите, — сказал Рейден и исчез. В синей вспышке. Поляна снова опустела. Остались только Лю Цзянь, тридцать зверей и сумерки, которые становились всё гуще. Лю Цзянь за всё это время не сказал ни слова. Он стоял с посохом, смотрел на зверей, и в его глазах не было ни злости, ни страха. Только усталость. — Ну что, — сказал он наконец. — Будем драться или пойдём чай пить? Леон вынул меч. Остальные расступились, освобождая место. — Будем драться, — сказал леопард. — Тогда начинайте, — ответил Лю Цзянь и поднял посох. — Потому что я не нападаю первым. Буддизм не разрешает. — Буддизм говно, — выдохнул Леон и прыгнул. Лю Цзянь встретил его ударом посоха в плечо. — Буддизм старше тебя, — сказал Лю Цзянь, опустив посох и глядя прямо в глаза Леону. — Намного старше. Думаешь, твоя академия лучше буддизма? — Да, — ответил Леон, сжав кулаки. Его жёлтые глаза сверкнули. — Потому что мы — настоящие. Мы здесь. Мы спасаем людей каждый день. А твой буддизм — это просто сказки про прошлое. — Ну-ну, — усмехнулся Лю Цзянь, перекладывая посох в левую руку. — Тогда сравним. Он сделал шаг вперёд, обводя взглядом поляну, полную зверей. Солнце уже почти село, и в сумерках его голый торс с красной повязкой на голове выглядел как пришелец из другого мира. — Буддизм возник больше двух тысяч лет назад, — начал Лю Цзянь спокойно, как учитель на лекции. — Примерно в V веке до нашей эры, в Индии. Это самая древняя из трёх мировых религий. Христианство моложе его на пятьсот лет, а ислам — на целых двенадцать столетий . — И что? — бросил Чавапа, скрестив лапы на груди. — Старый — не значит лучший. — Согласен, — кивнул Лю Цзянь. — Не значит. Но знаешь, сколько у буддизма школ и направлений? В раннем буддизме их было восемнадцать . А потом появились три основные ветви: Тхеравада, Махаяна и Ваджраяна. Внутри Махаяны — десятки школ: чань-буддизм в Китае, дзен в Японии, школа Чистой Земли, тибетские школы ... У вас в академии сколько направлений? Леон молчал. — Одно, — ответил за него Лю Цзянь. — Одна школа. Леон и котята. А у нас — десятки. Тысячи учителей по всему миру. И каждый из них посвятил жизнь тому, чтобы передавать учение дальше. Он поднял руку и начал загибать пальцы. — Тхеравада — «Учение старейших» . Это направление сохранило изначальные тексты. Они считают, что каждый должен спасаться сам. Махаяна — «Великая Колесница» — учит, что нужно спасать не только себя, но и всех живых существ. Ваджраяна — «Алмазная Колесница» — это путь быстрого просветления, с мантрами и медитациями . Ты знаешь, сколько сутр в буддизме? Тысячи. Сколько комментариев? Десятки тысяч. А у тебя сколько учебников в академии? — Хватит, — рыкнул Леон. — А сколько у вас учителей? — не унимался Лю Цзянь. — Ты и Грейс? Двое? В буддизме — сотни тысяч. Монахов — около миллиона по всему миру . Миллион, Леон. Это больше, чем всё население твоего города. Грейс шагнула вперёд, её хвост нервно дёргался. — Количество не равно качеству, — сказала она. — Верно, — согласился Лю Цзянь. — Тогда давай поговорим о качестве. Скажи, у тебя в школе есть какой-то путь? Система? Посвящения? Этапы? — Что ты имеешь в виду? — насторожился Леон. — Ну, — Лю Цзянь опёрся на посох, — в буддизме есть целая градация. Миряне — те, кто просто верит, но не уходит в монахи. Послушники. Монахи. Наставники. Учителя. Мастера. В каждой школе — свои уровни, свои посвящения, свои экзамены. А у вас есть что-то подобное? — У нас... — Леон запнулся. — У нас есть ученики. И есть учителя. — И всё? — Лю Цзянь поднял бровь. — Никаких ступеней? Никаких духовных уровней? Как вы вообще понимаете, кто чему научился? — Мы смотрим на силу, — ответил Али, львёнок, который до этого молчал. — Кто сильнее, тот и главный. — Ого, — усмехнулся Лю Цзянь. — Прямо как у зверей в джунглях. Сильный жрёт слабого. А в буддизме — наоборот. Главный — не тот, кто сильнее, а тот, кто мудрее. Кто больше лет посвятил практике. Кто больше людей спас от страданий. Сила — это не мышцы, Леон. Сила — это умение не причинять боль, когда ты мог бы это сделать. — А если нападают? — спросил Роберт, поправив очки. — Если нападают — защищайся, — ответил Лю Цзянь. — Но не убивай без крайней необходимости. И после боя — помоги даже врагу, если он нуждается в помощи. Это первый обет: не убивать . — У нас тоже есть правила, — сказала Грейс. — Не обижать слабых. Помогать попавшим в беду. Спасать город от злодеев. — Это мораль, — кивнул Лю Цзянь. — Хорошая мораль. Но это не учение. Это просто «будь хорошим». А буддизм — это система. Философия, психология, практика. Свои ритуалы, свои тексты, свои методы. И знаешь, сколько стран охватывает буддизм? — Сколько? — нехотя спросил Леон. Лю Цзянь снова начал загибать пальцы, медленно и торжественно: — Шри-Ланка, Индия, Непал, Бутан, Китай, Монголия, Корея, Вьетнам, Япония, Камбоджа, Мьянма, Таиланд, Лаос — это Азия . В России буддизм традиционно исповедуют в Бурятии, Калмыкии, Туве . В Европе и Америке — сотни общин. Всего — сотни миллионов последователей. По разным оценкам — от четырёхсот до пятисот миллионов человек в мире . — Врёшь, — выдохнул Леон, но в его голосе уже не было уверенности. — Хочешь цифры? — Лю Цзянь усмехнулся. — По данным исследовательского центра Pew Research Center, в 2020 году в мире насчитывалось около 324 миллионов буддистов . Буддизм — четвёртая по величине религия в мире после христианства, ислама и индуизма. Скажи, сколько учеников в твоей школе? Тридцать? Сорок? А в буддизме — триста двадцать четыре миллиона. С разницей в десять миллионов нолей. — В твоих цифрах нет смысла, — отрезал Чавапа. — Религия — это не школа. Ты сравниваешь несравнимое. — Сравниваю, — согласился Лю Цзянь. — Потому что Леон сказал: его академия лучше буддизма. Ну вот, давайте сравним. Количество последователей? У буддизма — сотни миллионов. Количество стран? Десятки. Количество школ, направлений, учителей? Тысячи. Количество текстов, практик, традиций? Не счесть. А что у вас? Одна академия. Один Леон. Тридцать котят. И вы смеете говорить, что вы лучше? — У нас есть сила, — произнёс Леон сквозь зубы. — Реальная сила. Мы можем спасать людей прямо сейчас. А ваш буддизм... он просто учит сидеть и ничего не делать. — Буддизм учит не «ничего не делать», — спокойно ответил Лю Цзянь. — Буддизм учит делать правильные вещи. Не для славы. Не для награды. А потому что это правильно. Потому что каждое действие имеет последствия — карму. Потому что настоящее счастье — не в силе, а в сострадании. Потому что даже самого злого врага можно спасти — если не убивать его, а показывать ему путь. Он сделал шаг вперёд, и звери невольно попятились. — Ты говоришь, у тебя есть сила, Леон. Но что ты делаешь с ней? Защищаешь свой маленький городок от маленьких злодеев. А у буддизма — сила, которая изменила мир. Которая за две тысячи лет распространилась на полпланеты. Которая дала миллионам людей надежду, покой, смысл жизни. Это — настоящая сила. Не та, что в мускулах, а та, что в сердцах. Он остановился в двух метрах от Леона. Посох вонзился в землю. — Так что давай, Леон. Скажи ещё раз, что твоя академия лучше буддизма. Я послушаю. Леон молчал. Его челюсти были сжаты так сильно, что желваки ходили ходуном. За его спиной котята переглядывались, не зная, что думать. Грейс смотрела в землю. Мук и Чавапа отвели глаза. — А у тебя хоть пути есть в школе? — спросил Лю Цзянь тихо. — Ну, там, начальный уровень, средний, высший? Посвящения? Экзамены? — Чё? — переспросил Леон. — Н-нет... — А у вас что есть? — У нас есть... тренировки, — неуверенно сказал Леон. — А в буддизме есть целая система, — ответил Лю Цзянь. — Восьмеричный путь. Правильное понимание, правильное намерение, правильная речь, правильное действие, правильный образ жизни, правильное усилие, правильное осознанность, правильное сосредоточение. Восемь этапов. Восемь ступеней. Пройди все — достигнешь просветления. Это тебе не «бей грушу и ешь протеин». — Хватит, — сказал Леон, но в его голосе не было ни гнева, ни уверенности. Только усталость. — А может, ваша школа ещё распространилась в другие страны? — не унимался Лю Цзянь. — Где ещё учатся по вашей системе? Есть филиалы в других городах? В других странах? — Нет, — тихо ответила Грейс. — А у нас — да, — Лю Цзянь широко развёл руками. — И не просто «да», а ещё как да. Буддизм распространился по всей Азии, потом в Европу, в Америку, в Австралию. Сотни общин, тысячи храмов, миллионы последователей. Буддийские центры есть в Москве, в Санкт-Петербурге, в Лондоне, в Нью-Йорке, в Сиднее . Люди из разных стран, разных культур, разных рас приходят к буддизму. Потому что он даёт ответы на вопросы, которые не могут дать ни супергерои, ни учёные, ни политики. Он замолчал. Поляна затихла. Слышно было только дыхание тридцати зверей и шелест листвы. — И знаешь, что самое смешное? — продолжил Лю Цзянь, глядя прямо в глаза Леону. — Буддизм даже не пытается быть лучше всех. Он не говорит: «Мы лучше, потому что у нас больше последователей». Он говорит: «У каждого свой путь. Найди свой. Если тебе помогает твоя академия — прекрасно. Если тебе помогает буддизм — тоже прекрасно. Но не надо говорить, что одно лучше другого. Потому что истина — она одна. А пути к ней — разные». — Ты... — начал Леон и запнулся. — Я буддист, — закончил за него Лю Цзянь. — И я не собираюсь доказывать, что буддизм лучше. Я просто хочу, чтобы ты понял: твоя академия — это капля в море. А буддизм — это океан. И если ты будешь утверждать, что капля больше океана... ну, это просто смешно. Он поднял посох и повернулся к монастырю. Список стран, где есть буддизм, он перечислял уже мысленно — для себя. Шри-Ланка, Индия, Непал, Бутан, Китай, Монголия, Корея, Вьетнам, Япония, Камбоджа, Мьянма, Таиланд, Лаос, Россия, США, Канада, Австралия, Франция, Германия, Великобритания... Сотни стран. Тысячи храмов. Миллионы людей. А за его спиной звери стояли молча. И никто не решался ударить первым. — Не отвлекайся, Леон, — сказал Лю Цзянь, чуть приподняв посох. Его голос был спокойным, почти скучающим. Леон зарычал. Сжал кулак — массивную леопардовую лапу с выпущенными когтями — и замахнулся. Удар пошёл по широкой дуге, с разворота корпуса, вкладывая всю силу. Лю Цзянь даже не напрягся. Он просто поднял посох, перехватил древко у самого верха и подставил под удар. Когти Леона ударили по металлической оковке — звон разнёсся по поляне. Всё. Удар был заблокирован без смещения, без качки, с такой лёгкостью, будто монах отмахивался от мухи. — Ты даже сражаться не умеешь! — сказал Лю Цзянь, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на разочарование. — А ты умеешь, что ли? — выплюнул Леон, отскочив назад и встряхнув онемевшей лапой. — Я? — Лю Цзянь опустил посох и коснулся пальцами груди. — С раннего детства. Он помолчал секунду, глядя на закатное небо. — Я родился в Китае, в деревне. Не в городе — в настоящей деревне, где рисовые поля до горизонта. Всё детство я работал в огороде, ходил босиком и вылавливал из канав лягушек, чтобы пожарить на палочке. И плюс — я в Шаолиньском монастыре. Там обязательно надо уметь драться. Не «помогать старушкам переходить дорогу», как в ваших мультиках. А драться по-настоящему. Насмерть. — Врёшь, — выдохнул Чавапа из темноты. Он стоял у края поляны, скрестив лапы, но его хвост нервно подрагивал. — Ага, — усмехнулся Мук, поддержав друга. — Европейцы высказались. Лю Цзянь медленно повернул голову к ним. Его взгляд стал тяжёлым. — Чего вы знаете о жизни в азиатских странах? — спросил он тихо, и в этом тихом голосе было что-то опасное. — Вы только в городах и тусуетесь. В своих уютных мультяшных городках с фонтанами и пирожными. А у нас в деревнях — всё по-другому. Все имеют огороды. Все выращивают рис. Своими руками, от рассвета до заката. И едят палочками. И к тому же наша страна густонаселённая. Один миллиард триста миллионов человек . Вы представляете себе такую цифру? В вашем городе — тысяча, если повезёт. А у нас — миллиард. Он сделал шаг вперёд, и звери невольно попятились. — Я слышал, что в вашей стране почти никто не исповедует религий, — сказал Леон, пытаясь взять инициативу в свои лапы. — Так и есть, — кивнул Лю Цзянь. — Но только городские не исповедуют. В городах — да. В Пекине, в Шанхае, в Гуанчжоу — люди заняты карьерой, деньгами, успехом. У них нет времени на Будду. Но это поверхностный взгляд. — А где же тогда исповедуют? — спросила Грейс, наклонив голову. — Буддизм больше исповедуют деревенские люди, — ответил Лю Цзянь. — Или те, кто живёт за городом. В провинциях. В горах. В лесах. Потому что Будда — он от природы. Он не про небоскрёбы, он про землю. Леон опять занёс кулак, но Лю Цзянь жестом остановил его. Встал в центре поляны, опёрся на посох и начал говорить. Голос его звучал ровно, как колокол. — Будда больше развивал свою религию за городом. У дерева. Ты знаешь, какое это дерево? Бодхи. Смоковница. Фикус религиозный . Принц Сиддхартха Гаутама — а он был принцем, Леон, не каким-то там бродягой — сел под этим деревом и сказал себе: «Я не встану с этого места, пока не достигну просветления». И сидел. Семь недель. Без еды. Без воды. Просто сидел и смотрел внутрь себя. — Семь недель? — недоверчиво переспросил Роберт, поправив очки. — Человек не может прожить без воды семь недель. — Будда не был обычным человеком, — ответил Лю Цзянь. — И это было больше двух тысяч лет назад. В джунглях. В лесу. Не в городе, заметь. Не в школе супергероев. В лесу . Он замолчал, давая словам осесть. — И в итоге буддизм там, где деревни, — продолжил он. — А в деревнях есть леса. А в лесах — тишина. А в тишине — монастыри. И статуи. И молитвы. В буддизме всё начинается не с города. Всё начинается с земли. Он повернулся к статуе Будды, которая стояла на возвышении внутри монастыря, и поклонился. — Будда тоже просветлялся в лесу. Не в храме. Не во дворце. В лесу. И его первыми учениками были не цари и не воины — они пришли позже. Первыми были простые люди. Крестьяне. Лесорубы. Охотники. Те, кто жил на земле. Лю Цзянь вернулся на центр поляны, взял посох двумя руками. — А теперь, Леон, — сказал он, — ты всё ещё думаешь, что твоя академия лучше? Потому что у тебя есть здание с тренажёрами? А у нас — миллиард последователей, тысячелетняя традиция и Будда, который достиг просветления там, где единственным учителем было дерево. — Я... — начал Леон. — И ещё, — перебил Лю Цзянь, поднимая посох. — Ты говорил, что сражаться не умеешь. Давай покажу? Леон бросился вперёд. На этот раз не с кулаком, а с мечом, который выхватил из ножен. Клинок сверкнул в сумерках, описав дугу. Лю Цзянь не отступил. Он ушёл вниз, под удар, пропустил лезвие над головой — и в тот же миг посох ударил Леона под колено. Леопард рухнул на землю, взвыв от боли и унижения. — Вообще-то, — сказал Лю Цзянь, наступая ему на запястье, чтобы леопард не поднял меч, — Будда не запрещал драться. Он был принцем, он обучался боевым искусствам с детства. Он умел убивать — но выбрал не убивать. Это называется сила воли. А у тебя её нет. Он убрал ногу с запястья Леона, развернулся и пошёл обратно к монастырю, спиной к тридцати зверям, сжимающим оружие. — Буддизм — это не про «сидеть и ничего не делать», — бросил он через плечо. — Это про «знать, когда сидеть, а когда встать и ударить». Вы пока не знаете ни того, ни другого. И он исчез в темноте монастырского входа. А звери остались стоять на поляне, глядя на статую Будды, которая улыбалась им с возвышения, и никто из них не знал, что сказать. Лю Цзянь стоял на пороге монастыря, прислонившись спиной к деревянной двери, и смотрел, как тридцать зверей переглядываются, перешёптываются, сжимают оружие. В сумерках их глаза светились жёлтым, зелёным, красным — как угли в потухающем костре. — Ну? — сказал он, поудобнее перехватив посох. — Нападать будете или так и будете переминаться с лапы на лапу? Леон поднялся с земли, потирая ушибленное запястье. Его доспехи были в пыли, а в глазах — не только боль, но и что-то ещё. Стыд. Он позволил себя победить одним движением. При всех. При своих учениках. — Все вместе, — сказал он тихо, но так, что услышали все. — Одновременно. Со всех сторон. — Леон, это нечестно, — начала Грейс. — А что честного в этом мире? — рявкнул леопард, не оборачиваясь. — Он нас унижает при всех. Он назвал нас детьми. Он сказал, что мы не умеем драться. Докажем, что он не прав. Звери заколебались. Но всего на секунду. Потому что в каждом из них — даже в самых маленьких котятах — жила гордость. И страх показаться трусом перед другими. Первым бросился Чавапа. Серый волк, коренастый, с мощными плечами, он бежал быстро — лапы мелькали, когти взрывали землю. Он не выставил оружие — он просто летел вперёд, намереваясь сбить монаха с ног массой своего тела. За ним — Али. Львёнок раскрыл пасть, готовясь закричать тем супер-голосом, который мог разрушать стены. Слева — Ния. Пантера вскинула лапы, металлические браслеты на запястьях засветились синим — она собиралась притянуть посох Лю Цзяня к себе, вырвать оружие. Справа — Бао. Тигрёнок уже начал исчезать, становясь прозрачным, невидимым, растворяясь в сумерках. Сзади — Вася. Барс вытянулся, начал расти, увеличиваться в размерах, его тень накрыла половину поляны. И остальные. Все. Тридцать зверей, каждый со своей силой, своим оружием, своей жаждой победы. Лю Цзянь вздохнул. — Не выйдет, — сказал он, и в его голосе не было ни страха, ни злости. Только сожаление. Словно учитель, который смотрит на учеников, выбравших неверный путь. Он бросил посох. Тот упал на землю с глухим стуком. Звери бежали. Расстояние сокращалось: десять метров, пять, три. Лю Цзянь закрыл глаза. И мир взорвался. Не молнией. Не пламенем. Не взрывом, который можно описать словами. Это было превращение — древнее, как сама жизнь, и запретное, как тайна, которую не доверяют даже монахам высшего посвящения. Его тело вытянулось. Кожа потемнела, стала чешуйчатой, засверкала в свете заката зелёным и золотым. Позвоночник треснул, перестраиваясь, ломая человеческую форму, создавая новую — длинную, гибкую, чудовищную. Руки превратились в крылья — перепончатые, мощные, с когтями на сгибах. Ноги — в лапы с тремя пальцами, каждый из которых оставлял в земле борозду глубиной в ладонь. Шея удлинилась, голова вытянулась в морду с пастью, полной клыков, каждый размером с кинжал. Из спины вырвались шипы. Хвост — длинный, мускулистый, с костяным наростом на конце — ударил по земле, выбивая фонтан грязи и травы. Всё это заняло меньше секунды. Когда звери, ничего не понимая, налетели на то место, где только что стоял человек, их встретила стена чешуи. Твёрдой, как сталь, горячей, как печь. И большая. Огромная. Такая, что закрывала полнеба. Лю Цзянь — тот, кто был монахом, — поднялся на задних лапах. Он был драконом. Не тем, которых рисуют на китайских вазах — изогнутым, усатым, безобидным. Настоящим драконом. Двадцать метров от носа до кончика хвоста. Чешуя — зелёная, с золотым отливом, каждый чешуйка размером с ладонь. Глаза — красные, вертикальные, с горящими зрачками, как два угля в печи. Из ноздрей вырывался дым. Из пасти — жар. Звери замерли. Они стояли вплотную к чудовищу, подняв лапы для удара, и понимали, что их удары — всё равно что комариные укусы для горы. Чавапа, который должен был сбить монаха с ног, впечатался в драконью грудь и сполз на землю, как мокрая тряпка. Али открыл пасть, чтобы закричать, но из горла вырвался только писк. Ния попыталась притянуть посох — но посох вдруг сам взлетел в воздух и встал перед драконом, охраняя его, как телохранитель. Бао — невидимый — налетел на шипастый хвост и заорал от боли, становясь видимым. Вася, который вырос до размеров небольшого дома, внезапно понял, что дом меньше дракона. Намного меньше. Остальные просто стояли, раскрыв рты, и не верили своим глазам. — Я говорил, — сказал дракон голосом Лю Цзяня, но в тысячу раз громче, с металлическим звоном, как колокол, — что сильнее вас всех вместе взятых. Вы не верили. Дракон наклонил голову. Его красный глаз оказался прямо перед мордой Леона. Леопард стоял, вжав уши в голову, дрожа, и не мог сделать ни шагу — ни вперёд, ни назад. — Ты сказал, что буддизм — говно, — продолжил дракон. — Что твоя академия лучше. Что сила — в мышцах и суперспособностях. Посмотри на меня, Леон. Эта форма — не суперспособность. Это дар. Его нельзя купить, нельзя натренировать, нельзя получить, выиграв турнир. Его можно только заслужить. И только тому, кто положил всю жизнь на алтарь сострадания. Дракон поднял голову и посмотрел на остальных. Звери попятились. Кто-то упал. Кто-то заплакал. Соня закрыла глаза лапами и что-то шептала — возможно, молитву. — Я мог бы вас сжечь сейчас, — сказал Лю Цзянь-дракон. — Одним выдохом. Всех. Тридцать существ. И никто бы не узнал. Никто не пришёл бы на помощь. Потому что в лесу нет камер. Нет супергероев, которые прилетят на вызов. Он замолчал. Из его пасти вырвалась струйка дыма. — Но я не сожгу. Потому что буддизм учит: не убивать. Даже тех, кто хочет убить тебя. Даже тех, кто оскорбил твою веру. Даже тех, кто пришёл толпой с мечами и суперсилами. Дракон медленно, очень медленно начал уменьшаться. Чешуя втягивалась в кожу. Крылья складывались. Хвост укорачивался. Голова становилась человеческой. Через минуту на поляне снова стоял Лю Цзянь. Голый по пояс, в красной повязке, с посохом в руке. Немного уставший, немного бледный, но живой. — Уходите, — сказал он, отвернувшись к монастырю. — Вы проиграли. — Мы не дрались! — крикнул кто-то из толпы. Кажется, Али. — Вы напали, — ответил Лю Цзянь, не оборачиваясь. — А я защищался. И я вас не тронул. Это и есть победа: не убить, когда мог бы. Он вошёл в монастырь и закрыл за собой дверь. Звери остались на поляне. Стояли, смотрели на красное дерево, на черепичную крышу, на статую Будды, которая виднелась в окне. Потом, не сказав ни слова, они начали расходиться. Первым ушёл Леон. Он шёл медленно, опустив голову, не глядя на учеников. За ним — Грейс. Потом Мук и Чавапа. Потом остальные. Когда последний хвост скрылся в лесу, из-за облаков выглянула луна. Белая, круглая, холодная. В монастыре Лю Цзянь сидел перед статуей Будды. Его тело дрожало — превращение отняло много сил. Но он улыбался. — Ты видел, Великий? — спросил он. — Я не убил никого. Будда молчал. — Бо Рай Чо сказал бы, что я дурак, — продолжил Лю Цзянь. — Превращаться в дракона перед тридцатью детьми — это перебор. Будда молчал. — Но они запомнят, — сказал Лю Цзянь, закрывая глаза. — Они запомнят, что буддизм — это не просто слова. Это сила. И эта сила — не для убийства. А для защиты. Он замолчал. И в тишине монастыря, под взглядом каменного Будды, Лю Цзянь начал медитировать. А за окном, на краю поляны, стоял Шериф Лабрадор, который видел всё. От начала и до конца. И он думал о том, что в его городе появился не просто чужак. Появился кто-то, кто может изменить всё. — Нужно будет поговорить с ним завтра, — сказал шериф сам себе и ушёл в лес, исчезая в лунном свете.