Per aspera ad astra

1985 год стал годом, когда Илья Розанов перестал быть просто чемпионом. Он стал абсолютным доминатором. Двенадцать побед из шестнадцати гонок. Семь поул-позиций подряд. Трассы, где его машина казалась пришельцем из будущего на фоне конкурентов. Журналисты писали: «Розанов не едет — он летит. Остальные просто пытаются не отстать». Сезон был жестоким. Илья рисковал там, где другие сбрасывали газ. В Спа, на легендарной «Красной воде», он проходил поворот на полной скорости, когда его собственный гоночный инженер в наушниках закричал: «Brake! Fucking brake!» (Тормози! Грёбаный тормоз!). Илья не сбросил. Он вышел из поворота с отрывом в полсекунды, а инженер после гонки молча пил успокоительное. В Монако, под дождём, когда трасса превратилась в каток, Илья обогнал трёх соперников за один круг. Стратег команды стоял с телефонной трубкой у уха и даже не говорил в неё — просто смотрел на экран телеметрии и нервно курил, забыв стряхивать пепел на пиджак. На Гран-при Великобритании в Сильверстоуне один из гонщиков — бразильский альфа по фамилии Морено, с которой Илья однажды уже сталкивался в неофициальных гонках, — подрезал его на входе в поворот. Грязно, некрасиво, с расчётом, что Илья либо уйдёт в стену, либо сбросит скорость настолько, что потеряет позицию. Илья ушёл в стену. Не разбился — чудом, механики потом говорили, что машину защитил только его навык, потому что техника должна была развалиться. После гонки Морено подошёл к нему в боксах, улыбаясь, и сказал что-то вроде «sorry, not sorry» (прости, не извиняюсь). Илья рыкнул — обычным, звериным рыком, используя голосовые связки, как рычат альфы на грани драки. Морено рыкнул в ответ. То, что произошло дальше хотели бы видеть многие. Илья рванул вперёд, рыча что-то не русском. Позже все говорили, что он угрожал, но роль сыграла лишь интонация. С тем же успехом он мог говорить про подгоревшую с утра кашу. Морено не собирался отступать. Их разнимала половина паддока. Видео разлетелось по пит-лейн за час, а к вечеру попало в новости. Как и фотографии обоих гонщиков: Розанова — с длинными полосами на шее, Морено — с разорванным гоночным комбинезоном и кровоподтёком под глазом. Комментаторы сказали: «Rozanov is not just fast. He's dangerous when he's angry.» (Розанов не просто быстр. Он опасен, когда злится.) Но чаще он выигрывал. Красиво, ярко, с улыбкой на подиуме, с разбрызгиванием шампанского на камеру. Он мог выйти на трассу в ливень и взять поул, а мог — на солнце, когда асфальт плавился, и все соперники жаловались на шины. Он был везде. Его лицо — на билбордах, в газетах, на обложках журналов. Каждое его появление на публике становилось шоу. Папарацци дежурили у боксов за несколько часов до гонки. Они знали: Розанов либо выйдет в чём-то сногсшибательном, либо в чём-то таком, что они десять минут будут решать, как это подписать, чтобы не уволили. В дождь он мог надеть только простую белую футболку — мокрую, прилипающую к телу, так что каждый мускул был виден, — джинсы, заляпанные машинным маслом, берцы и золотой крест. И это становилось заголовком: «Rozanov: Drenched and Dangerous». (Розанов: Промокший и опасный). В жару — вдруг появлялся в собольей шубе, чёрной, длинной, явно дорогой, и фотографы не понимали, то ли он над ними смеётся, то ли просто мёрзнет. Кто-то спросил его об этом в интервью. Илья усмехнулся, поправил крест и сказал: «My body, my clothes. Don't worry about me. Worry about your cameras. They're melting.» (Моё тело, моя одежда. Не волнуйтесь обо мне. Волнуйтесь о своих камерах. Они плавятся.) Его популярность была безумной. Омеги и девушки-бетты присылали письма — сотнями, тысячами. Он не читал. Но однажды Алан Джонс застал его за тем, что он держит в руках конверт с детским почерком — от руки, на розовой бумаге, с наклейкой в виде сердечка. Илья просто смотрел на него. Не открывал. Держал. — Who's that from? — спросил Алан. (От кого это?) — Саша. — There's no something unusual, isn't it? (В этом нет ничего особенного, да?) — Because she tried. It cost time. Energy. You have to respect that. (Потому что она старалась. Это стоило времени. Энергии. Надо уважать.) Алан не понял. Илья не объяснял. Волейбольный сезон 1985 года стал для Шейна годом, когда он перестал быть просто «надеждой сборной». Он стал её лицом. Его удары врезались в пол с оглушительным звуком «бам!», который на домашних матчах подхватывали трибуны. «Холландер! Холландер! Холландер!» Скандировали не только его фамилию — скандировали его имя. Шейн. Шейн. Шейн. На плакатах, которые фанаты приносили на игры, писали его победный клич: «That's my fucking kill!» (Это моя грёбаная убийственная подача!). Трибуны вторили: «KILL THEM! KILL THEM!» (УБЕЙ ИХ). Иногда так громко, что Шейну казалось — крыша стадиона сейчас слетит. Подростки, у которых не было денег, чтобы купить билеты, пробирались тайком. Прятались в туалетах, ждали, пока закончится первый тайм, и проскальзывали в самые дальние ряды, лишь бы увидеть его воочию. Другие — те, кому не везло и с этим, — толпились у спортивных комплексов после матчей. Ждали часами. Под дождём, на морозе, под палящим солнцем. Когда Шейн выходил — в растянутой футболке, с мокрыми волосами, с сумкой через плечо, — он улыбался. Не той улыбкой, что на обложках, а настоящей, усталой, почти детской. И махал рукой. Небрежно, как будто это было неважно — но не потому, что ему было всё равно, а потому, что он знал: если он будет думать о каждом из них, он сойдёт с ума. Давал автографы. Однажды к нему пробилась девушка. Омега, активная, судя по запаху — два уровня: яблоки и корица. Лет семнадцать. В глазах — не фанатизм, а что-то другое. Твёрдая, спокойная вера. Она протянула маркер. Но не было ни журнала, ни листа бумаги, ни фотографии. Только её поясница — оголённая, когда она приподняла край футболки, — и с десяток подростков позади, которые замерли, наблюдая. — Here, — сказала она. (Здесь.) — You sure? (Ты уверена?) — Yes. (Да.) — It's permanent. (Это перманентный.) — I know. (Я знаю.) Шейн смотрел на неё долго. Потом взял маркер, наклонился и расписался на её пояснице — быстрыми, уверенными движениями. Подростки за его спиной засвистели, заулюлюкали, захлопали. Девушка улыбнулась, опустила футболку и убежала, даже не поблагодарив. Шейн проводил её взглядом. Позже он узнал из газет, что она набила тату по эскизу его подписи. Статья называлась «The Hollander Tattoo: Faith or Folly?» (Тату Холландера: Вера или Безумие?). Шейн прочитал, усмехнулся и отложил газету. Но внутри что-то дрогнуло — не гордость, нет, что-то другое. Ответственность, может быть. Или знание того, что он стал для кого-то большим, чем просто спортсмен. После этого случая его всё чаще просили оставить автограф на коже. Руках, плечах, ключицах. Шейн соглашался редко. Когда видел не просто одержимость в глазах — а веру. Веру в то, что и они могут то же, что и он. Веру в то, что стены существуют для того, чтобы их ломать. Веру в то, что если он смог, то и они смогут. Папарацци любили его. Не так, как Илью — с опаской и восхищением. Шейна любили иначе. Он улыбался в объективы, иногда гримасничал, иногда показывал клыки, иногда просто игнорировал. Но никогда не злился. Даже когда его ловили в не самом лучшем состоянии — уставшим, в растянутых свитерах и лосинах, босиком на заправке, с сигаретой в зубах. Он не прятался. Он не оправдывался. Он просто был. — Shane, aren't you worried about your image? — спросила однажды журналистка, поймав его в аэропорту в очках и с синяками под глазами. (Шейн, ты не переживаешь о своём имидже?) — My image is not my face, — ответил Шейн, забирая билет. — It's how I play. And how I play is none of your business. (Мой имидж — это не моё лицо. Это то, как я играю. А то, как я играю, тебя не касается.) Его популярность была обожанием. Подростки носили футболки с его фамилией, дети просили родителей назвать их в честь Шейна (он читал об этом в колонке «Fans Corner» в спортивной газете и долго смеялся, а потом задумчиво смотрел в стену). Его называли «королём», «легендой», «чёрным лебедем, который научился летать без крыльев». Шейн отмахивался, но внутри было приятно. Он наконец получил то, чего хотел. Славу. Внимание. Любовь. Но каждый раз, когда папарацци ловили его с Ильёй, всё становилось сложнее. Каждая их совместная фотография — на расстоянии, в толпе, даже не глядя друг на друга — тут же попадала на первые полосы. «Rozanov and Hollander: Together Again», «The Heat Continues», «What Are They Not Telling Us?» (Розанов и Холландер: Снова вместе. Жара продолжается. Что они не говорят нам?) Шейн читал эти заголовки и злился. Не на журналистов. На себя. За то, что не мог скрыть того, что было между ними. За то, что не хотел скрывать. За то, что каждый раз, когда камера ловила его взгляд, брошенный в сторону Ильи, он не мог заставить себя смотреть в другую сторону. Илья, когда его спрашивали об этом, отвечал коротко: — We're not together. We're not enemies. We're just... there. (Мы не вместе. Мы не враги. Мы просто... есть.) — There where? — пытали журналисты. (Где — «есть»?) — In the same world. It's big enough for both of us. (В одном мире. Он достаточно велик для нас обоих.) Это был не ответ. Но они не знали, что спросить. Илья докуривал сигарету, улыбался клыками и уходил, оставляя после себя запах озона, который, казалось, витал в воздухе ещё час после того, как он скрывался за дверью. С тех пор как их фотографии впервые напечатали рядом — чёрное кружево и белое пальто, пощёчина и улыбка, — прошло почти одиннадцать месяцев. Они иногда пересекались: на благотворительных вечерах, спонсорских мероприятиях, закрытых вечеринках, куда приглашали только звёзд первой величины. Илья уже был легендой — действующий чемпион мира, лицо Tag Heuer и Marlboro, человек, чья улыбка с клыками украшала билборды от Лондона до Токио. Шейн — надеждой американского волейбола, равным игроком среди сильнейших, бессердечной стервой, которая на площадке не щадила ни соперников, ни себя. Их называли по-разному. «Русский дьявол» и «Чёрный лебедь». «Хищник» и «Дива». В таблоидах их имена печатали рядом с заголовками, от которых у консерваторов поднималось давление, а у либералов — пульс. «Rozanov and Hollander: The Clash of the Titans», «Chemistry or Conflict?», «Heat Between the Sheets of Ice». Журналисты ждали сенсации. Публика — ещё одной пощёчины. Фанаты строили теории, гадали по картам таро, сверяли знаки зодиака — Скорпион и Лев, огонь и вода, два хищника на одной территории. Кто-то пророчил им ненависть до гроба. Кто-то — страстный роман в духе двух альф, только один из них был омегой, но по поведению и статусу тянул на равного. Либералы обвиняли Розанова в груминге, потому что Шейн был несовершеннолетним, когда они познакомились. Консерваторы обвиняли Холландера в развратности, потому что омега не должен выставлять себя напоказ в кружеве и каблуках. На вопросы об этом в интервью Илья отвечал коротко, с лёгкой усмешкой, от которой журналисты не понимали, смеяться им или ужасаться: — I don't know, who is liberals and conservatives. In my country we have only party. Партия Ленина. I don't know others. I'm just driver. I drive. Can sing the anthem. (Я не знаю, кто такие либералы и консерваторы. В моей стане у нас только одна партия. Партия Ленина. Я просто гонщик. Я езжу. Могу гимн спеть.) На самом деле ему просто не хотелось отвечать на столь унылые вопросы. Какая разница, что говорят люди, которые ни разу в жизни не сидели за рулём болида и не знают, что такое перегрузка в 5G? Илья был богом в своём мире. Боги не оправдываются. Шейн на те же вопросы отвечал острее, злее, с клыками на грани оскала: — Last time I checked, I'm the one who hit him. If anyone should be accused of something, it's me. But you're not ready for that conversation, are you? You'd rather blame the alpha because it's easier. (Насколько я помню, это я ударил его. Если кого и надо в чём-то обвинять, то меня. Но вы не готовы к этому разговору, правда? Вам проще обвинить альфу, потому что так легче.) Они были из разных, конфликтующих стран. СССР и Америка — холодная война в разгаре, Рейган называет Советский Союз «империей зла», Горбачёв только готовится к перестройке. Илья выступает под британским флагом — предатель для одних, герой для других. У Шейна — ирландские корни, земля, которая веками враждовала с Британией. Всё вокруг них было сплошным конфликтом. Их крови, их истории, их страны — всё кричало о невозможности. Их характеры и внешность дополняли эту картину: Илья — классическая, скульптурная красота античного бога, светловолосый Ахиллес с зелёными глазами и родинками-созвездиями на светлой коже. Шейн — пронзительная, почти иконописная красота, чёрные волосы, чёрные глаза, азиатские черты, веснушки на скулах. Белое и чёрное. Свет и тень. Два архетипа, которые не должны были встретиться. Их вторичные полы только усугубляли ситуацию. Доминантный альфа и доминантный омега — гремучая смесь, ядерная реакция. Такие пары — большая редкость, и то в основном несчастливая. Доминанты созданы для того, чтобы защищать, а не делить территорию. Запах другого доминанта вызывает рычание, агрессию, желание либо драться, либо бежать. В нормальных условиях инстинкты заставили бы их держаться подальше. Но они не держались. К тому же для пиара каждый из них должен был выглядеть в глазах публики холостяком. Свободными, но недоступными. Желанными, но не подпускающими близко. Так говорили их агенты, PR-менеджеры, целые отделы по связям с общественностью. Илья подписывал контракты, где был пункт о его «публичном образе одинокого победителя». Шейн знал, что Маркус отказывался от предложений, которые хотели представить его «в паре» с кем-то, кто не дотягивал до его уровня. — You're a brand, babe, — говорил Маркус. — Brands don't date. Brands seduce. (Ты бренд, детка. Бренды не встречаются. Бренды соблазняют.) — I'm not a brand, — отвечал Шейн. — I'm a person. (Я не бренд. Я человек.) — You're both. Get used to it. (Ты и то, и другое. Привыкай.) Илья не воспринимал Шейна всерьёз. Для него этот канадско-корейский омега был мальчишкой, который слишком много о себе возомнил. Который не знает, как устроен мир. Которому нужно показать его место. Шейн считал Илью ниже своего достоинства. Очередной глупый альфа с раздутым эго, думающий, что его член — подарок человечеству. Их было много. Он умел с ними справляться. Но Шейн вовсе не был невинной овечкой. Он был хищником, похуже некоторых альф. Он знал, как использовать свою внешность, свой запах, свой статус. Он умел заставить альфу смотреть на него и хотеть — и никогда не давал то, чего они хотели, если сам не хотел этого. А хотел он редко. Илья не был просто альфой. Он был доминантным альфой, и это была не черта характера — это была природа. Его тело, его инстинкты, его запах — всё в нём было заточено под доминирование. Он не выбирал этого. Он просто был таким. И это делало его опаснее, чем кто-либо из его окружения. Спустя несколько месяцев после скандальной встречи в Лос-Анджелесе пиар-отделы Williams и PR-команда Шейна наконец выдохли. Никаких судебных исков не последовало — ни от одной из сторон, ни от спонсоров, ни от федераций. Williams не стал давить на Илью. Компании, с которыми у Шейна были контракты, предпочли не рисковать. Маркус провёл серию встреч с главами отделов, где объяснил, что «ничего серьёзного не произошло», а журналисты просто раздули скандал. Ему не очень верили, но спорить не стали. — They're not going to sue each other, — сказал один из менеджеров Williams, закрывая папку с делом Розанова. — They're not going to do anything. They're just going to keep looking at each other like that for the rest of their careers. (Они не будут подавать друг на друга в суд. Они не будут ничего делать. Они просто продолжат смотреть друг на друга так до конца своих карьер.) Коллега, женщина-бетта с запахом кофе и многолетней усталости, кивнула. — At least they're not killing each other. That's something. (По крайней мере, они не убивают друг друга. И то хорошо.) В офисе Шейна тоже вздохнули с облегчением. Один из спонсоров, производитель спортивной одежды, всё же попросил Шейна «быть осторожнее». Маркус заверил их, что Шейн — профессионал и не допустит, чтобы личное повлияло на его карьеру. Шейн, узнав об этом, только усмехнулся. — I don't have a personal life, — сказал он Маркусу. — Tell them I'm married to volleyball. (У меня нет личной жизни. Скажи им, что я женат на волейболе.) На спортивных мероприятиях Шейн был другим. Не тем стервозным нарциссом с обложек глянца, не колючей дивой, которая режет правду-матку в глаза. С волейболистами сборной США он был просто парнем, который любил свою игру. Они собирались в раздевалках, где пахло магнезией, потом и победой. Стив Тиммонс корчил рожицы, когда Шейн переодевался, и кричал: «Don't look, boys, he's too pretty, you'll go blind!» (Не смотрите, парни, он слишком красивый, ослепнете!) Шейн кидал в него мокрым полотенцем. Патрик Пауэрс закатывал глаза, но улыбался. Карч Кирай иногда после игры подходил к Шейну и молча протягивал руку. Никаких слов. Просто рукопожатие, крепкое, сухое. Шейн жал его — и чувствовал, как стекает по рукам чужое напряжение. Карч был тем, кем Шейн хотел бы быть, если бы родился альфой. Но он не родился. И это было нормально. — You were good yesterday, — сказал как-то Стив после победы. (Ты был хорош вчера.) — I'm always good, — ответил Шейн, вытирая лицо полотенцем. (Я всегда хорош.) — That's not what I hear from the guys you sleep with. (Не то я слышу от парней, с которыми ты спишь.) Шейн повернулся, посмотрел на Стива долгим взглядом. — At least I sleep with someone. When was the last time you got laid? 1983? (По крайней мере, я с кем-то сплю. А когда ты в последний раз имел секс? В 1983-м?) — 1982, — ответил Стив с каменным лицом. — But whose counting. (В 1982-м. Но кто считает.) Шейн засмеялся. Стив хлопнул его по плечу. В сборной Шейн был младше всех, ниже всех по статусу, в их понимании — омега среди альф и бетт. Но он заслужил быть здесь. Заслужил своё место под солнцем. И это признавали. Может, не вслух. Но признавали. Множество переглядок, недомолвок, колких фраз и сарказма. Они никогда не оставались наедине — не потому, что не хотели, а потому, что обстоятельства складывались так, что вокруг всегда были люди. Встречи бывали случайными, но никогда обычными. Когда они оказывались в одной комнате, смесь их запахов — озон, горы, мороз и клюква, табак-ваниль, канифоль — становилась почти осязаемой. Она давила на окружающих, заставляя альф напрягаться, омег — замирать, а бетт — неосознанно делать шаг назад. Люди терялись, отводили взгляды, но желали их обоих сильнее, чем кого-либо ещё в этой комнате. — Do you smell that? — шептали гости друг другу. (Ты чувствуешь этот запах?) — It's them. When they're together. It's likea thunderstorm. (Это они. Когда они вместе. Это словно гроза.) Или, как сказал один журналист в своей колонке, «их запахи смешиваются так, что хочется закурить и позвонить бывшей». На встречах у них было дикое сексуальное напряжение и динамика бабника и стервы. Илья отпускал пошлые шутки, которые заставили бы покраснеть даже видавшего виды альфу, но Шейн отвечал так, что краснели уже другие. Их диалоги были короче, чем расстояния между ними. Острее, чем бритва. Другие люди тратили годы на то, чтобы научиться так разговаривать. У них это получалось с первой минуты. — I've heard, — однажды сказал Илья на пресс-конференции, — that some people call me sexist. For my jokes. Do you know what? I know biology. The clitoris is an underdeveloped penis. That's a fact. If you don't like it, argue with nature. (Я слышал, что некоторые люди называют меня сексистом. За мои шутки. Знаете что? Я знаю биологию. Клитор — это недоразвитый член. Это факт. Если вам не нравится — спорьте с природой.) Журналисты замерли. Кто-то подавился кофе. Шейн, стоявший у края сцены, ждал своего выхода, закатил глаза, но не удержался. — Your mother is a developed clitoris, Rozanov. And you're an undeveloped penis. (Твоя мать — развитый клитор, Розанов. А ты — недоразвитый член.) — And you're a walking STD, Hollander. But we don't all get what we deserve. (А ты — ходячая венерическая болезнь, Холландер. Но не всем достаётся то, что они заслуживают.) Шейн не нашёлся с ответом — на секунду, ровно на секунду. Потом улыбнулся — клыки блеснули. — At least I'm walking. You drive in circles for a living. Don't talk to me about progress. (По крайней мере, я хожу. Ты ездишь по кругу за деньги. Не читай мне лекции о прогрессе.) Если они встречались и никак не подкололи друг друга — значит не видели друг друга. А такое было практически невозможно. Их фразы ловили журналисты, их вместе фотографировали папарацци. Каждый выход в свет превращался в спектакль. Они знали это. И играли. Каждый по-своему. Для других — для друзей, для знакомых, для своего круга общения — они были двумя приятными, лёгкими в общении людьми. Илья с друзьями-гонщиками мог хохотать до утра, рассказывая байки о том, как он чуть не разбил машину на тренировке. Шейн с Наоми и другими моделями смеялся над сплетнями и обсуждал коллекции. Они умели быть душой компании — каждый в своей. Но стоило им оказаться в одном помещении, воздух менялся. Алексей, брат Ильи, прилетевший в Лондон по делам, как-то увидел их вместе на частном мероприятии. Посмотрел, как они обмениваются колкостями, как Шейн смеётся — не по-настоящему, а как-то остро, режуще, — и спросил у Ильи: — Это тот омега? Из газет? — Он самый. — Вы ненавидите друг друга? — Не знаю, — Илья затянулся, выпустил дым в потолок. — Наверное. Мы просто не умеем разговаривать иначе. Алексей покачал головой. Но спорить не стал. Он смотрел на брата и видел то, чего Илья, возможно, не замечал: как напрягаются его плечи, когда Шейн рядом. Как его пальцы сжимают бокал. Как он не может отвести взгляд, даже когда делает вид, что смотрит в другую сторону. Через неделю после того, как Илья выиграл второй титул чемпиона мира подряд, его команда устроила вечеринку. Не официальный приём — а настоящую вечеринку: на крыше лондонской высотки, с открытым баром, диджеем и видом на весь город. Пригласили всех, кто был в мире гонок хоть кем-то. Гонщиков, инженеров, бывших чемпионов, спонсоров. Шейн получил приглашение за три дня до события. Конверт из плотной чёрной бумаги, внутри — карточка со временем и местом, никакой подписи, только тиснёный логотип Williams. Он вертел конверт в руках, сидя на диване в своей квартире в Лос-Анджелесе. Маркус, зашедший обсудить контракты, заметил, спросил: — Who's that from? (От кого это?) — No idea. (Без понятия.) — Are you going? (Ты идёшь?) — No. (Нет.) — Why not? It's a party. Free booze. Important people. (Почему бы и нет? Это вечеринка. Бесплатная выпивка. Важные люди.) Шейн взял со стола зажигалку, огонь вспыхнул и обжёг край конверта. Пламя медленно поглощало его, а Шейн просто смотрел без единой эмоции на лице, с каким-то любопытством учёного. — He didn't come to my birthday. (Он не пришёл на мой день рождения.) — You don't even know if it's from him. (Ты даже не знаешь, от него ли это.) — I know. (Знаю.) Маркус не стал спорить. Шейн ушёл в спальню и закрыл за собой дверь. В день вечеринки он тренировался до семи вечера, заказал китайской еды и лёг спать в десять. Ему было всё равно. Почти. Илья на той вечеринке был королём. Он стоял на краю крыши, облокотившись на стеклянное ограждение, виски в руке, сигарета в зубах. Его обнимали, хлопали по плечу, поднимали тосты. К нему липли омеги и девушки-бетты, отпускали комплименты, оставляли на его пиджаке следы помады. Илья улыбался, шутил, иногда огрызался, но делал вид, что наслаждается вечером. — Your little American boy didn't come, — сказал Алан Джонс, поднося ему новый бокал. (Твой маленький американец не пришёл.) — He's not mine. (Он не мой.) — He's not here. (Его нет здесь.) — I have eyes. (У меня есть глаза.) — Then stop looking at the door. (Тогда перестань смотреть на дверь.) Илья посмотрел на Алана. Покачал головой. Усмехнулся. — I'm not looking at the door. I'm looking at the city. The city happens to have a door in it. (Я не смотрю на дверь. Я смотрю на город. Просто у города есть дверь.) Алан закатил глаза и ушёл танцевать. Илья допил виски, посмотрел на пустой край крыши, где никто не стоял, и сказал себе, что ему всё равно. Он знал, что Шейн не придёт. Илья несколько месяцев назад проигнорировал приглашение на его восемнадцатилетие — конверт, присланный через Маркуса, с серебряной печатью и размашистой подписью «Hollander». Он положил его в ящик письменного стола и не открыл. Не потому, что не хотел. Потому что не мог. Если бы он пришёл на день рождения к взрослому Шейну — он бы не смог уйти. А уходить было нужно. Илья знал это. — Happy birthday, American boy, — сказал он в пустоту. Поднял невидимый бокал и выпил. (С днём рождения, американский мальчик.) Илья не позволял себе касаться Шейна. Возраст согласия в их мире был 14 лет, но возраст совершеннолетия — 18. Илье было плевать на закон. Таким, как Розановы, закон не писан. Фамилию его отца в определённых кругах произносили шёпотом, и если бы Илья захотел — возраст был бы последним, что его волновало. Но он не трогал Шейна. Даже когда Шейн стал совершеннолетним, он не смотрел на него как на сексуальный объект. Шутки — да. Подъёбы — однозначно. Но он не переступал черту. Для Ильи Шейн был чем-то вроде золотого тельца, далёкой звезды. Красивым, недосягаемым, опасным. И если бы он приблизился, если бы позволил себе то, что хотела его природа, рухнуло бы всё, что он знал, чем он жил. Контракты, репутация, отношения с командой — всё пошло бы прахом. Не потому, что это было незаконно или аморально. А потому, что это было слишком ярко. Слишком взрывоопасно. Два доминанта в одной паре — это конец всего, что они построили. Илья следовал этому правилу как заповеди. К тому же Шейн был тем, кто высмеивал его в прессе. Кто назвал его «советской пропагандистской машиной». Кто сказал, что альфы не умеют трахаться. Зачем ему это? Зачем ему этот колючий, ядовитый, прекрасный омега, который скорее откусит себе язык, чем скажет спасибо? Но когда их пальцы случайно соприкасались — передавая друг другу бокал, перекрёстно беря одну и ту же программу мероприятия, одновременно касаясь одной и той же дверной ручки, — Илья чувствовал лёгкую дрожь в кончиках пальцев. Это было не просто прикосновение. Это был тактильный голод, настолько сильный, что он почти физически ощущал, как его тело требует большего. Это не про секс. Это про человеческое тепло. Простое, обычное, человеческое тепло, которого у Ильи не было с детства. Он не помнил, когда его обнимали в последний раз. Мать — давно, слишком давно. Отец — никогда. Только маленькая Саша, которой он отправлял подарки и которая иногда звонила и кричала в трубку «Илья, я тебя люблю!» с итальянским акцентом, но её голос был далёким, как радио из другой комнаты. У Шейна тактильный голод был меньше. Его обнимала Оливия — по-настоящему, крепко, прижимая к себе, когда он плакал. Не часто, но было. Иногда — и когда не плакал. Просто так. Просто чтобы он знал, что она рядом. Поэтому Шейн был сыт, сыт ровно настолько, чтобы не умереть с голода, но и не быть сытым по-настоящему. Илья убирал руку. Шейн делал вид, что ничего не произошло. Никто не комментировал. Никто не признавался. Они оба были слишком гордыми, чтобы показать, что им чего-то не хватает. Шейн звонил Оливии раз в неделю. Иногда чаще — когда становилось совсем невмоготу. Он не рассказывал ей всего. Никто не рассказывал всего, даже Оливии. Но иногда, когда тишина в трубке затягивалась, он позволял себе недоговорённости. Намёки. Слова, которые можно было понять и так, и эдак. — Tu es toujours aussi con, — говорила Оливия, когда чувствовала, что брат на грани. (Ты всё такой же идиот.) — C'est génétique, — отвечал Шейн. (Это генетическое.) — Non, c'est toi. Tout seul. (Нет, это ты. Сам по себе.) Она не спрашивала прямо — про Илью, про то, почему Шейн так остро реагирует на каждую их встречу. Она просто молчала в трубку, и этого молчания было достаточно. Она понимала. Или делала вид, что понимает. Шейну было всё равно. Главное, что она не осуждала. Не говорила «я же тебя предупреждала». Просто слушала. После одного из таких разговоров, зимой 1985 года, Шейн осознал кое-что. Он для Ильи неприкасаем. Не потому, что Илья не хочет. А потому, что Илья не может позволить себе хотеть. У него были свои причины — контракты, репутация, команда, страна, чёрт знает что ещё. Но факт оставался фактом: Илья не подойдёт. Не коснётся. Не переступит черту. И как только это осознание улеглось в голове Шейна, осторожность исчезла. Он умел считывать паттерны поведения людей и прекрасно этим пользовался. А теперь он знал главное — границы. Илья никогда их не перейдёт. А значит, Шейн мог делать всё, что угодно, не опасаясь последствий. Ему нравилось дразнить Илью при любом удобном случае. Нравилось чувствовать, что у Ильи встаёт — на сексуальный изгиб его спины, когда Шейн наклонялся, чтобы поправить ремешок туфли. На выглядывающие из-под узких джинсов кружевные стринги, которые Шейн надевал специально, зная, что Илья заметит. Шейн чувствовал власть над Ильёй — власть, которую давало знание, что тот не тронет. Это было пьянящее чувство, почти такое же, как победа на корте. Он знал, какое действие производит на альф. Его запах — кисло-сладкая клюква, табак-ваниль, канифоль — сносил им головы за километр. Он умело пользовался этим при любом удобном случае. Делал вид, что дразнит случайно: поправлял волосы так, чтобы открыть шею; облизывал губы, когда Илья смотрел; смеялся — громко, запрокинув голову, — зная, что Илья видит линию его горла. Но всё это было не случайно. Всё было намеренно. И Шейн начал дразнить. Не грубо. Не откровенно. Тонко. Двусмысленно. Почти невинно. В июне 1985 года они оказались на одном мероприятии в Лондоне — закрытый приём в честь какого-то спонсора, Илья говорил с представителем Tag Heuer, жестикулируя, как всегда, широко и небрежно. Шейн подошёл сзади — бесшумно, как кошка, — коснулся пальцами плеча Ильи и прошептал на ухо, обдав его горячим дыханием: — You missed a spot. On your collar. It's crooked. (Ты пропустил пятно. На воротнике. Он кривой.) Илья замер. На секунду — только на секунду — его плечи напряглись. Он не обернулся. Шейн убрал руку и отошёл, не дожидаясь ответа. Илья проводил его взглядом — и продолжил разговор со спонсором, будто ничего не произошло. Но его пальцы, сжимавшие бокал, побелели. Шейн видел это из угла зала. В сентябре 1985 года на мероприятии в Нью-Йорке — гала-ужин в честь открытия спортивного сезона — Шейн проходил мимо Ильи. Тот стоял у бара, заказывал виски. Шейн, не сбавляя шага, провёл пальцами по его бедру. Небрежно. Будто случайно. Будто он просто не заметил, куда положил руку. Илья вздохнул, медленно повернул голову, и его зелёные глаза потемнели. — You're playing with fire, little boy. (Ты играешь с огнём, мальчишка.) — I'm not afraid of fire, old man. (Я не боюсь огня, старик.) — You should be. My fire doesn't just burn. It melts. (Стоило бы. Мой огонь не просто жжёт. Он плавит.) Шейн усмехнулся. Прошёл мимо. Но его улыбка стала чуть шире, чем позволяла вежливость. А Илья смотрел ему вслед и не мог заставить себя отвернуться. Алан Джонс, стоявший рядом, тронул его за локоть. — You're staring. Again. (Ты смотришь. Опять.) — I'm calculating trajectory. He's walking in a straight line. It's boring. (Я рассчитываю траекторию. Он идёт по прямой. Это скучно.) — He's not a car, Ilya. (Он не машина, Илья.) — Could have fooled me. (Обознался.) Алан вздохнул и заказал ещё виски. В ноябре 1985 года Илья давал интервью для Sports Illustrated. Шейн стоял за камерой, ждал своей очереди — их попросили сделать совместные фотографии для рождественского номера. Илья отвечал на вопросы, смеялся, шутил. Шейн смотрел. Смотрел долго, не отрываясь. Сначала на лицо — на его глаза, зелёные, как лёд весной. Потом на губы — когда Илья облизывал их, смачивая перед ответом. Потом на руки — сильные, с длинными пальцами, с золотыми кольцами, которые блестели на свету. Шейн представил, как эти руки сжимают его талию. Как эти пальцы запутываются в его волосах. Как эти губы шепчут что-то по-русски, чего он не поймёт, но от чего внутри всё перевернётся. Как Илья прижимает его к стене — не грубо, а так, чтобы он чувствовал вес, тепло, присутствие. Как его рот открывается под поцелуем, и он забывает, как дышать. Как Илья проводит носом по его шее, вдыхая запах клюквы, и рычит — той самой низкочастотной вибрацией, от которой у Шейна подкашиваются колени. Как его пальцы скользят по спине, нащупывая позвонки через тонкую ткань рубашки. Как он шепчет: «Shaneee», растягивая гласные, и в этом звуке — всё, чего они оба боялись и чего хотели. Шейн моргнул, вернулся в реальность. В горле пересохло. — Shane? You're next. (Шейн? Ты следующий.) Голос ассистента вырвал его из транса. Шейн поправил воротник рубашки, чёрной, шёлковой, расстёгнутой на несколько пуговиц, и вышел к камерам. Илья уже стоял на месте. Они встали рядом — не касаясь, но так близко, что запах озона стал почти невыносимым. Фотограф щёлкал. Шейн улыбался — фальшиво, как учили. Илья тоже. Но их глаза не обманывали никого. — Closer, please! (Ближе, пожалуйста!) Фотограф жестикулировал. Илья сделал полшага вправо, Шейн — не двинулся. Их плечи почти соприкоснулись. Шейн чувствовал тепло чужого тела через ткань пиджака. Ему хотелось прижаться. Он не прижался. Только улыбнулся шире, показав клыки. Илья, краем глаза, заметил это. И отвернулся. Позже, когда интервью закончилось, Шейн стоял у выхода, надевал пальто. Илья вышел следом. — You stared, — сказал он негромко. (Ты смотрел.) — I was waiting my turn. (Я ждал своей очереди.) — You stared at my lips. (Ты смотрел на мои губы.) — I was checking if you had food stuck in your teeth. (Я проверял, не застряла ли у тебя еда в зубах.) — You stared at my hands. (Ты смотрел на мои руки.) — I was checking if you bite your nails. Nervous habit. Very unprofessional for a driver. (Я проверял, не грызёшь ли ты ногти. Нервная привычка. Очень непрофессионально для гонщика.) Илья усмехнулся. Покачал головой. — You're a terrible liar, Hollander. (Ты ужасный лжец, Холландер.) — I'm an excellent liar, Roz. You're just not worth the effort. (Я отличный лжец, Роз. Ты просто не стоишь усилий.) Шейн развернулся и ушёл, не оглядываясь. Но на углу, когда он садился в такси, он нашёл записку в кармане. Маленький клочёк бумаги, на котором кругловатым, с лёгким наклоном почерком было написано: «Your left earlobe is red. You always touch it when you lie» (Твоя левая мочка красная. Ты всегда трогаешь её, когда врёшь). Шейн выругался на французском и не ответил. В январе 1986 года они вновь оказались на одном мероприятии — на этот раз в честь зимних Олимпийских игр в Калгари. Организаторы пригласили и гонщиков, и волейболистов, и всех, кто так или иначе был связан со спортом. Зал был огромным, ледяным от кондиционеров, и пахло чем-то приторным — ёлкой, шампанским, дорогими духами и чужими феромонами. Шейн чувствовал себя отвратительно. У него скоро должна была начаться течка. Он знал это по лёгкой ломоте внизу живота, по тому, как кожа стала слишком чувствительной — даже шёлк рубашки казался наждаком. Нос улавливал запахи с такой остротой, что хотелось зажать его руками и не дышать. Чьи-то ландыши, чей-то табак, чей-то мускус — всё это смешивалось в один тошнотворный коктейль, от которого кружилась голова. Шейн ненавидел это состояние. Во-первых, потому что в эти три-четыре дня омега буквально нуждается в альфе. Организм требует, инстинкты кричат, запах становится густым, липким, почти неприличным. А Шейн ненавидел нуждаться. Ненавидел зависеть. Ненавидел саму мысль о том, что его тело может кого-то требовать. Это противоречило всему, во что он верил. Во-вторых, течка сопровождалась изменениями в теле. Отёки — живот становился похожим на подсдувшийся мячик. Повышенная чувствительность всех органов чувств — свет резал глаза, звуки казались громкими, даже собственный голос — чужим. Кожа болела от прикосновений. В-третьих, он практически не мог контролировать свои феромоны. Запах клюквы, табака-ванили и канифоли вырывался наружу, и Шейн знал, что альфы в радиусе десяти метров уже чувствуют его, уже поворачивают головы, уже вдыхают глубже. Ему было противно от этого. Не от себя — от них. От того, как они смотрят. От того, как их ноздри раздуваются. От того, что они думают, будто это приглашение. В-четвёртых, после течки всё становилось ещё хуже. Отёки не спадали, а становились хуже. Лицо становилось одутловатым, пальцы опухали, кольца начинали давить. Прибавлялась оставалась слабость, подавленное эмоциональное состояние, апатия. Шейн ненавидел это чувство опустошённости. Он предпочёл бы ещё три дня боли, чем эту тупую, липкую пустоту. Он провёл рукой по лицу, вздохнул. Взял со столика бокал с водой — и пошёл в туалет. Нужно было найти подавители. Он всегда клал их в сумку. В мужской комнате пахло дезинфекцией и мочой — резко, дёшево, но хотя бы не духами. Шейн закрыл дверь, прислонился к стене, зажмурился. Пошарил в сумке. Маленькая коробочка, где обычно лежали подавители, была пуста. Он перерыл всё отделение: ручки, блокнот, сигареты, презервативы, ключи от номера — но не таблетки. — Merde, — выдохнул он по-французски. (Дерьмо.) Он забыл их. Или потерял. Или не положил. Неважно. Их не было. Шейн открыл кран, умылся холодной водой. Посмотрел на себя в зеркало — бледный, с синяками под глазами, подводка чуть размазалась. Он выглядел именно так, как чувствовал себя: усталым, разбитым, готовым провалиться сквозь землю. Дверь открылась. Шейн не обернулся — подумал, кто-то из гостей, мало ли. Но запах ударил в спину раньше, чем он успел узнать лицо. Тяжёлый, плотный, знакомый. Он уже чувствовал его раньше — год назад, в чужом номере, в чужой постели. Шейн узнал альфу. Не сразу, но узнал. Высокий, широкоплечий, с короткой стрижкой и тяжёлым подбородком. Активный альфа, с которым он спал в прошлом году, когда приезжал в Нью-Йорк на съёмки. Имени он не помнил. Лицо — смутно. Запах — всплыл сейчас, как ржавчина из трубы. — Well, well, — сказал альфа, закрывая за собой дверь. — Hollander. I thought I smelled something sweet. You're in heat, aren't you? (Холландер. Я почувствовал что-то сладкое. У тебя течка, да?) Шейн медленно повернулся. Постарался, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё дрожало. — None of your business. Leave. (Не твоё дело. Уйди.) Альфа не ушёл. Он стоял у двери, прислонившись к косяку, и смотрел на Шейна так, будто уже всё решил за них обоих. Ноздри раздувались, втягивая воздух. Шейн чувствовал, как его запах заполняет комнату — не только своим, альфийским, но и тем, как он реагирует на Шейна: желание, власть, готовность взять без спроса. — You smell even better than I remembered, — сказал альфа, делая шаг вперёд. (Ты пахнешь даже лучше, чем я помнил.) Шейн попятился. — I'm not in heat. And even if I was, I wouldn't touch you with a ten-foot pole. (У меня ещё нет течки. И даже если бы началась, я бы к тебе и на пушечный выстрел не подошёл.) Альфа усмехнулся. Ещё шаг. Шейн упёрся спиной в кафельную стену. — You didn't say that last time. Last time, you were on your knees. Begging. (В прошлый раз ты так не говорил. В прошлый раз ты был на коленях. Умолял.) — I was drunk. And you were mediocre. I've had better. (Я был пьян. И ты был посредственным. У меня было и лучше.) Фраза была ошибкой. Шейн понял это сразу, как только увидел, как изменилось лицо альфы. Улыбка хищника, который наконец загнал добычу в угол. Альфа рванул вперёд. Шейн попытался зарычать — сжал зубы, вдохнул глубже, призвал ту вибрацию, что жила где-то в груди. Из горла вырвался слабый хрип, едва уловимое гудение. Альфа даже не заметил. Он прижал Шейна к стене — грубо, с силой, от которой лопнула подкладка пиджака. Рука заломила запястье за спину, пальцы впились в затылок, вжимая лицом в кафель. Шейн ударился скулой, зашипел от боли. Физическая сила альфы, умноженная на его собственное предтечное состояние, делала его почти беспомощным. — Let me go, — прошипел Шейн. (Отпусти меня.) — Why? You want it. I can smell you. You're dripping, omega. (Зачем? Ты хочешь. Я чувствую твой запах. Ты течёшь, омега.) Шейн хотел сказать, что это не желание, это биология. Что его тело реагирует на течку, а не на альфу. Что он не хочет, не хочет, не хочет. Но слова застряли в горле. Паника накрыла его с головой. Четырнадцать лет. Первый раз. Смех после. Чужие голоса в школьном коридоре. «Омеги для того и нужны». Шейн зажмурился. Руки задрожали. Он не мог дышать. Он попробовал зарычать снова. Громче. Из горла вырвался хрип, почти вибрация, но слишком слабая, слишком тихая. Альфа даже не вздрогнул. Он только сильнее вжал Шейна в стену, наклонился к его уху, провёл носом по шее, втягивая запах. — You smell like candy, — прошептал он. (Ты пахнешь конфетой.) В этот момент дверь распахнулась. Шейн не увидел, как, но почувствовал — воздух в комнате изменился. Запах озона ударил под дых раньше, чем он успел повернуть голову. Токсичный. Почти живой. Он заполнил маленькую комнату мгновенно, вытесняя все остальные запахи. Альфа заскулил — не от страха, от инстинктивного подчинения. Рука на затылке Шейна ослабла. Илья стоял в дверях. На нём был чёрный костюм, белая рубашка, расстёгнутая на три пуговицы, золотой крест на груди. Волосы уложены назад, но несколько прядей выбились, падая на лоб. Лицо спокойно. Только зелёные глаза, потемневшие до почти чёрного. — I don't recommend you to do this, — раздался спокойный голос. С лёгким русским акцентом. Растягивающий гласные. Ленивый, почти скучающий. — He literally promised to bite my dick off. I think he'll do worse to you. (Не рекомендую тебе этого делать. Он буквально обещал откусить мне член. Думаю, с тобой будет хуже.) — He's just a whore, — в голосе альфе слишались нотки трусливой угрозы. — So leave us, Roz. (Он просто шлюха. Так что оставь нас, Роз.) Илья двигался быстрее, чем Шейн мог уследить. Одно мгновение он стоял в дверях — чёрный костюм, белая рубашка, расстёгнутая на три пуговицы, золотой крест на груди. Следующее — его рука уже вцепилась в загривок альфы с глухим, почти звериным рывком. Тот не успел даже вскрикнуть. Илья отшвырнул его от Шейна — не толкнул, а именно отбросил, как мешок с мусором, на несколько шагов назад. Альфа ударился спиной о противоположную стену, поскользнулся на кафельном полу и устоял только чудом. Илья встал между ними. Шейн видел его спину — напряжённую, широкую, живую. Илья не обернулся. Не спросил, всё ли в порядке. Он просто встал и закрыл собой Шейна. — What the fuck— начал альфа, выпрямляясь. (Какого хрена—) Илья не дал ему договорить. Он рыкнул. Это был не рык в привычном смысле. Не звук, который производят голосовые связки. Это было нечто иное: низкочастотная вибрация, которая прошла сквозь кафельные стены, сквозь пол, сквозь кости. Шейн почувствовал её всем телом — внутренности сжались, сердце пропустило удар, в ушах зашумело. Альфа замер. Его лицо побелело. Шейн почувствовал, как тот заскулил — не от страха, от инстинктивного подчинения, от того, что его природа требовала пасть ниц перед тем, кто сильнее. — I don't know who you think you are, — сказал Илья. Голос его был низким, почти спокойным, но в нём гудела та же вибрация. — You don't touch him. You don't talk to him. You don't even look at him. (Я не знаю, кем ты себя возомнил. Ты не трогаешь его. Ты не говоришь с ним. Ты даже не смотришь на него.) Альфа открыл рот, чтобы ответить. Илья шагнул вперёд. — He's been with half the alphas in the league, — выдавил альфа, и его голос дрожал. — You think you're special? (Он был с половиной альф в лиге. Думаешь, ты особенный?) Илья замер. Секунда. Две. Шейн чувствовал, как его лицо заливает краской. А если Илья поверит этим словам? Что если он будет смотреть на Шейна по-другому? Шейн, стоявший за спиной Ильи, снова попытался зарычать — на этот раз громче, яростнее. Из горла вырвалась почти вибрация, но всё ещё недостаточно сильная, чтобы заставить альфу отступить. Но Илья её почувствовал. Повернул голову на долю секунды, посмотрел на Шейна — не на лицо, на руки, которые сжимали край раковины до побелевших костяшек. И снова повернулся к альфе. — Last time, — сказал он. В голосе Ильи слышались рычащие звуки, и Шейн на секунду поверил, что тот вот-вот разорвёт другого альфу прямо здесь. — Go away. Before I forget I'm not an animal. (Последний раз. Уходи. Пока я не забыл, что я не животное.) Рык Ильи — второй раз — был короче, но глубже. Шейн почувствовал, как вибрация прошла сквозь него, сквозь стены, сквозь кости. Из носа Ильи потекла кровь. Альфа не выдержал. Он развернулся и выскочил в коридор, даже не закрыв за собой дверь. Илья стоял неподвижно, глядя на закрывшуюся дверь. Его плечи медленно опустились. Он выдохнул, достал платок, прижал к носу. Илья выдохнул. Прислонился к стене, достал платок, прижал к носу. Кровь пропитывала белую ткань. — Сука, — сказал он почти весело, но Шейн слышал, что он стиснул зубы. — Раньше такого не было. Может, пора к врачу. Шейн смотрел на него. На кровь, которая проступала сквозь платок. На сведённые пальцы, всё ещё сжимающие ткань. На бледную кожу, которая с каждым вздохом становилась чуть светлее. — You're bleeding, — сказал Шейн. Голос его был хриплым, чужим. (У тебя кровь.) — I know. (Я знаю.) — Why? (Зачем?) — Resonans. — Илья поморщился. Поправил платок. — The price of being on top of the food chain. (Резонанс. Плата за то, что мы на вершине пищевой цепочки.) Он убрал платок, посмотрел на него — кровь почти перестала идти. Кинул в раковину. — Don't tell anyone. (Никому не говори.) — You shouldn't have done that, — сказал Шейн. (Ты не должен был этого делать.) — Probably. (Вероятно.) — I could have handled it. (Я бы и сам справился.) — Sure you could, — Илья усмехнулся, и в усмешке мелькнуло что-то усталое. — You were doing great. You had him exactly where you wanted him. Face to the wall, crying inside. Classic Hollander. (Конечно. Ты и так справлялся. Ты держал его там, где хотел. Лицом к стене, в слезах внутри. Классический Холландер.) Шейн отвернулся. Не потому, что нечего было сказать — потому что если бы он сказал, голос его предал бы. — Don't come near me, — сказал он глухо. (Не подходи ко мне.) — Wouldn't dream of it. (И не мечтал.) Илья отлепился от стены, взял пиджак, надел. Посмотрел на Шейна. — I'll drive you home. (Я отвезу тебя домой.) — I didn't ask. (Я не просил.) — You don't have to. (Тебе и не нужно было.) В машине они молчали. Шейн сидел у окна, смотрел на мелькающие огни ночного Калгари — чужого, ледяного, враждебного. Илья вёл, не глядя на него. — Why do you take suppressors? — спросил Шейн в тишину. (Зачем ты пьёшь подавители?) — I don't. (Не пью.) — I'm not stupid, Rozanov. I saw you in the bathroom. You took one before the event. Maybe more. I can smell it on you. The bitterness. (Я не дурак, Розанов. Я видел тебя в туалете. Ты принял одну перед мероприятием. Может, больше. Я чую это на тебе. Горечь.) — It's not your business. (Не твоё дело.) — You're taking them because of me. Because you don't want to... react. (Ты пьёшь их из-за меня. Потому что не хочешь... реагировать.) Илья молчал долго. Смотрел на дорогу. — I take them because I'm a professional, — сказал он наконец. — I don't let my body decide for me. (Я пью их потому, что я профессионал. Я не позволяю своему телу решать за меня.) — That's not an answer. (Это не ответ.) — It's the only one you'll get. (Это единственный, который ты получишь.) Шейн вспомнил. Он читал об этом в медицинском журнале. Подавители для альф. Для обычных и активных хватает одной таблетки. Для доминантных — нескольких. Опасно. Риск отказа внутренних органов. Буквально сжечь себя изнутри. — How many? (Сколько?) — Don't. (Не надо.) — How many, you, stupid alpha? (Сколько, ты, тупой альфа?) Илья ничего не сказал. Только сжал руль крепче и возненавидел себя за то, что не умел врать. — I take three, — сказал он через минуту. — Sometimes four. Depends on how close you are. (Три. Иногда четыре. В зависимости от того, насколько ты близко.) Шейн не нашёл слов. Смотрел на профиль Ильи — спокойный, как у статуи, но жилка на шее билась слишком часто. — You're an idiot, — пробурчал Шейн. (Ты идиот.) — Знаю, — тихо ответил Илья, и в голосе его было тепло. — Знаю, солнышко. Шейн отвернулся к окну, чтобы не видеть его улыбку. Но в стекле отражалось: Илья улыбался. Тихо. Грустно. И Шейну вдруг захотелось сказать ему что-то, чего он не говорил никому. Не главное — но важное. — You never get angry, — сказал Шейн в стекло. — When I call you names. Why? (Ты никогда не злишься. Когда я обзываю тебя. Почему?) — What names? Soviet propaganda machine? Old man? Dumb alpha? — Илья усмехнулся. — You think I care? Everyone around me... pronounce my last name wrong. Rozanoff. Rasanov. Чего только не говорят. I don't care. You can call me whatever you want. Just don't cry. That's... как это... ruining your makeup. (Как обзываешь? Советская пропагандистская машина? Старик? Тупой альфа? Ты думаешь, мне не всё равно? Все вокруг... коверкают мою фамилию. Розанофф. Разанов. Я не обращаю внимания. Можешь называть меня как хочешь. Только не плачь. Это... портит твой макияж.) — I don't wear makeup, — сказал Шейн. (Я не ношу макияж.) — Then why do you look like a panda right now? (Тогда почему ты сейчас похож на панду?) Шейн ударил его по плечу — больно, со всей дури, на которую был способен. Илья не дёрнулся. — Va te faire foutre, — выдохнул Шейн. (Пошёл ты.) — Same to you, sunshine, — с улыбкой сказал Илья, но, почувствовав на себе недоумённый взгляд Шейна, продолжил. — I can understand "fuck off" in any language. It's the most common thing I'm told. (Взаимно, солнышко. Я любом языке могу понять, что меня посылают нахуй. Это самое распространённое, что мне говорят.) Шейн отвернулся. Уголок его губ дёрнулся. Илья заметил. Ничего не сказал. В какой-то момент — он не заметил, когда — Шейн уснул. Прислонившись головой к холодному стеклу, сжавшись в комок на кожаном сиденье, в чужом пальто (Маркус отдал ему своё, когда они выходили из отеля), которое пахло озоном и табаком. Илья заметил, что Шейн спит, когда тот перестал отвечать на его шутки. Он не хотел его будить. И вёл машину ещё три часа. Медленно, аккуратно, объезжая ямы и кочки. По ночному городу, по пустым улицам, по набережной, где не было ни души. Шейн спал. Его рука лежала на подлокотнике между ними, рядом с рукой Ильи на рычаге переключения передач. Их пальцы почти касались. Не касались — почти. Но этого «почти» хватало, чтобы Илья чувствовал тепло. Тактильный голод не утолялся — только притуплялся, затихал на мгновение. Он не насытился. Но перестал выть. Илья вёл машину, смотрел на дорогу и думал о том, что у них ещё будет время. Что однажды он сможет позволить себе коснуться по-настоящему. Что однажды он сможет не отпускать. Что однажды он проснётся утром и увидит эти чёрные волосы на своей подушке. Илья убрал руку. Он не знал, что это «однажды» будет стоить всего. Но сейчас, в эту секунду, в этом почти-прикосновении, ему казалось, что всё возможно. Что они ещё успеют. Что время на их стороне. Оно не было на их стороне.