Per aspera ad astra

Лос-Анджелес, 15 марта 1985 года. Особняк на холмах Бель-Эйр был одним из тех мест, где тишина стоила дороже, чем иной дом в пригороде. Массивные дубовые двери, мраморные полы, люстры с хрустальными подвесками, отражавшими свет свечей сотнями осколков. Организаторы мероприятия — «Couture & Speed» — задумали его как брак высокой моды и автоспорта: дома роскошной одежды представляли свои коллекции в тандеме со спонсорами Формулы-1 и голливудскими студиями. Восьмидесятые были эпохой, когда бренды учились говорить звёздами, а звёзды — продавать бренды. Здесь собрались актёры, музыканты, модели, гонщики, журналисты. Всё это великолепие должно было под слепящими вспышками камер транслироваться в завтрашние газеты и вечерние новости. Организаторы ещё не знали, что перепалка в прессе между русским гонщиком и американским волейболистом была лишь разминкой. Они не знали, что у обоих язык подвешен не только для интервью — что они чуть ли не ждали встречи вне медиа-пространства, чтобы проверить нервы друг друга на прочность. И уж точно не предусмотрели они, что доминантный омега и доминантный альфа в одном помещении — это не просто встреча, это взрывная смесь, ядерная реакция, тишина перед землетрясением. За окнами особняка сгущались сумерки. Небо над Лос-Анджелесом было тёмно-синим, почти фиолетовым, лишь на горизонте тлела оранжевая полоса заката. Ветер колыхал кроны пальм, их длинные листья царапали стёкла, как чьи-то нетерпеливые пальцы. Внутри играла музыка — приглушённая, джазовая, с медными духовыми и тяжёлым роялем, но даже она не могла заглушить гула голосов, смеха, звона бокалов. Воздух был тяжёлым от смеси запахов: дорогие духи, сигары, шампанское, чужие феромоны. Альфы, бетты, омеги — всех трёх вторичных полов, всех конституциональных типов — собрались под одной крышей, и иерархия выстраивалась сама собой, без слов, по запахам и по тому, кто как стоит. Но где-то в этом хаосе висело напряжение — как грозовые тучи на горизонте, как предчувствие бури, которую никто не мог отменить. За три часа до мероприятия, в номере отеля «Beverly Hills», Илья Розанов сидел на полу, прислонившись спиной к кровати. На нём была старая, вытянутая футболка с надписью «СССР» — дырявая на вороте и под мышками, — и треники с вытянутыми коленями, застиранными до серости. Носки были разными — один чёрный, один серый. Он их потерял, ему было всё равно. Ноги босые, ступни касались холодного ковролина. На столе — остывший кофе 3 в 1 в кружке с отбитой ручкой, на полу — раскрытый технический журнал и переполненная пепельница. Упражнения он сделал рано утром, учёбу отложил на завтра, подработок в этот вечер не было. Он сидел, курил и смотрел в окно на сумерки Лос-Анджелеса. На тумбочке у кровати лежали газеты с его интервью — «Rozanov: Formula One's bad boy. 'That omega? He can find me at the race'» (Розанов: Плохой парень Формулы-1. 'Этот омега? Он может найти меня на гонке') — и перепечатка комментария Шейна, который он знал уже почти наизусть. «Stupid alphas. If I don't like the sex, I can say: 'That was shit. Do it again.' Can you?» (Глупые альфы. Если мне не нравится секс, я могу сказать: «Хуйня. Переёбывай». А вы можете?) Илья перечитал в четвёртый раз за день. Усмехнулся. Покачал головой. — Ну и нахера ты мне сдался, мальчишка, — сказал он по-русски, растирая окурок в пепельнице. — Совсем охренел со своим ртом. Он поднялся, стянул футболку через голову, бросил её на кровать. Прошёл в ванную. Душ был холодным — он не умел принимать горячий, привык к ледяному за годы экономии и отцовской закалки. Струи били по груди, по шее, по лицу. Он закрыл глаза, постоял так минуту. Потом выключил воду, вышел, вытерся жёстким полотенцем, пахнущим казённым порошком. Одевался перед зеркалом в прихожей — единственном полноценном зеркале в номере, не считая маленького в ванной. Костюм был от спонсоров команды — итальянский дом моды «Brioni», который шил форму для Williams. Длинное пальто из плотной шерсти — бежевое, почти кремовое, с широкими плечами и чёткими линиями. Оно было расстёгнуто. Под ним — ничего, кроме голой груди, золотого креста и массивной золотой цепи. Ни рубашки, ни футболки. Только крест, цепь и его сухие литые мышцы, покрытые маленькими родинками, как карта звёздного неба. Брюки были около клёш — тёмно-коричневые, почти чёрные, из мягкой замши, слегка расширяющиеся к низу. На ногах — массивные ковбойские сапоги из чёрной кожи с узорной строчкой. На руки он натянул белые перчатки — тонкая ткань, почти прозрачная, облегающая каждый палец. Поверх них, прямо на ткань, надел золотые кольца. Массивные, мужские, с крупными тёмными камнями. Кольца давили, но это была игра. На запястье — часы Tag Heuer. Волосы — светлые, кудрявые — уложил назад гелем, но пара прядей, как всегда, выбилась и падала на лоб. На скулах — всё ещё заметные красные полосы от гоночного шлема. Гоночный шлем трёт кожу, особенно после долгих сессий на трассе, оставляя яркие, воспалённые следы. Он не стеснялся их. Это были не шрамы — это были улики. Доказательства того, что он работает, когда другие отдыхают. — Боевая раскраска, — сказал он своему отражению. — Хоть кто-то здесь пашет, пока другие наряжаются. В дверь постучали — три коротких, знакомых удара. Алан Джонс зашёл без ожидания — на нём был тёмно-синий костюм от того же спонсора, классический, с рубашкой и галстуком, который он уже ослабил до прибытия. Он увидел Илью, замер, моргнул. — Car's here, — сказал Алан. — Keke and his teammate are already downstairs. You know how it is — everyone arrives at their own time. We have a window. (Машина ждёт. Кеке и его напарник уже внизу.) — I know, — ответил Илья, накидывая пальто на плечи — не застёгивая, просто на плечи, как накидку. (Знаю.) — You look like... — Алан поджал губы, ища слово. — Like a Russian cowboy who just robbed a bank and decided to go to a fashion show instead of running. (Ты выглядишь как... русский ковбой, который только что ограбил банк и решил вместо побега пойти на показ мод.) — It's compliment, — Илья поправил крест. (Это комплимент.) — I'm not sure it is. (Не думаю.) — If you're not sure, keep quiet. (Тогда не уверен — молчи.) Они вышли. В лифте Илья поправил кольца. Алан бросил взгляд на его перчатки. — Are you serious? (Ты серьёзно?) — It's fashion. (Это модно.) — It's strange. (Это странно.) — Do you really think I care? (Думаешь, мне не плевать?) Алан не нашёлся, что ответить. В машине по дороге к особняку они говорили о тестах, о настройках подвески, о том, что двигатель на последней сессии грелся сильнее обычного. Алан спросил, не замёрзнет ли Илья в таком виде. — I'm Russian, — ответил Илья, глядя в окно. — I froze to death when I was seven. After that, everything feels warm. (Я русский. Я замёрз насмерть, когда мне было семь. После этого всё кажется тёплым.) — That's not how freezing works. (Так замерзание не работает.) — You're not Russian. How would you know? (Ты не русский. Откуда тебе знать?) Алан вздохнул и сдался. В тот же час, в своей квартире на Голливуд-бульваре, Шейн Холландер сидел на полу в оранжевом кресле-мешке, поджав колени к груди. На нём был растянутый вязаный лонгслив цвета слоновой кости — мягкий, с катышками на локтях, — и чёрные лосины. Носки с принтом оленей, которые Маркус привёз из прошлогодней поездки в Швейцарию, болтались на спинке стула — Шейн ходил босиком, как всегда. Пепельница на подлокотнике была переполнена, на полу рядом стояла кружка с недопитым чёрным кофе. За окном темнело, шторы он задёрнул ещё днём. Горел только торшер в углу, отбрасывая жёлтый круг на ворох журналов. Маркус сидел в обычном кресле напротив, в пёстрой рубашке с цветами и белых брюках, с блокнотом на коленях и сигаретой в зубах. Он уже был готов к выходу — свеж, причёсан, пах зеленью и амбициями. — Babe, we don't have all night, — сказал Маркус, не поднимая глаз от записей. (Детка, у нас не вся ночь.) — I know, — ответил Шейн. (Я знаю.) — You haven't even started getting ready. (Ты даже не начал собираться.) — I'm preparing. (Я собираюсь.) — You've been sitting and smoking for twenty minutes. (Ты сидишь и куришь уже двадцать минут.) — So, twenty minutes ago, I started packing. (Значит, двадцать минут назад я начал собираться.) Маркус вздохнул, отложил блокнот. Посмотрел на Шейна — на его спутанные волосы, на веснушки, на засохшую в уголке губ подводку с прошлого вечера — он забыл смыть, заснул прямо в ней. Шейн выглядел младше своих семнадцати — почти ребёнком. — Babe, — мягче сказал Маркус. — Do you even want to go? (Детка, ты вообще хочешь ехать?) — Yeah, I want. (Хочу.) — Then let's go. We're on a schedule. Your arrival time with Martin is set. (Тогда поехали. У нас график. Твоё время прибытия с Мартином назначено.) Шейн нехотя поднялся. Потянулся, хрустнув позвоночником. Прошёл в ванную. Оставшись один, Маркус вздохнул и начал собирать разбросанные журналы в стопку — бессмысленное действие, через час Шейн всё равно разбросает новые. В ванной Шейн долго стоял перед зеркалом. Наносил макияж — не спеша, сосредоточенно, как перед важным матчем. Тональный крем скрыл синяки под глазами, но веснушки оставил открытыми. Глаза подвёл чёрным — стрелка, острая, как клык, с лёгкой растушёвкой к внешнему уголку. Губы — прозрачный блеск, почти незаметный. На ресницы — тушь, в два слоя. Волосы отросшие, до линии подбородка, он уложил в лёгкие волны — сначала щипцами завил концы, затем провёл расчёской, добиваясь небрежного эффекта. Одна прядь упала на лицо, касаясь скулы, и Шейн оставил её так. На кровати в спальне уже висел костюм — от Джанни Версаче, для линии «Shadow» (Тень). Чёрный кружевной комбинезон — монолитный, цельный, облегающий, как вторая кожа. С длинными рукавами, с глубоким V-вырезом почти до пупка. Кружево было мелким, дорогим, тонким — почти прозрачным, но с плотными вставками, скрывавшими ровно столько, сколько нужно, чтобы оставаться приличным. Низ — полноценные клёши, широкие от колена, с металлическими нитями, вплетёнными в кружево, которые поблёскивали при каждом движении. К нему прилагался тонкий длинный чёрный шарф — почти прозрачный, дымчатый, невесомый. Шейн повязал его вокруг шеи, оставив концы свободно падать на грудь. На запястье — аккуратные серебряные часы с тонким ремешком. В ушах — серьги-кольца с бриллиантами в серебре. На пальцах — несколько тонких серебряных колец. На шее — многослойная серебряная цепочка. Поверх комбинезона — накинутая на плечи чёрная шуба. Внешне шикарная, длинная, пушистая — но на самом деле из дешёвого искусственного меха. Она была слишком лёгкой, слишком блестящей, слишком «почти роскошной». Шейн знал это. И надел её с вызовом. Мужские каблуки — чёрные, лакированные, 5 сантиметров, с широким устойчивым каблуком — стояли у двери. Маркус осмотрел его, когда Шейн вышел в гостиную, и молча кивнул, хотя в глазах мелькнуло что-то вроде гордости. — You look like... — Он замялся. (Ты выглядишь как...) — Like what? (Как?) — Like tomorrow's headlines. Not sure which ones. But definitely the front page. (Как завтрашние заголовки. Не уверен, какие именно. Но точно первая полоса.) Шейн усмехнулся. Не улыбнулся — усмехнулся, показав клыки. — Good. (Отлично.) Он уже взял ключи, когда Маркус его остановил. — I'll go separately, — сказал Маркус, застёгивая манжету. — I've got a meeting with a producer from Warner, he'll be at the bar early. You're with Martin. The whole 'Light and Shadow' concept, remember? (Я поеду отдельно. У меня встреча с продюсером из Warner, он будет в баре пораньше. Ты с Мартином. Концепция «Свет и тень», помнишь?) — Yes, — голос Шейна был ровным. — Car's downstairs. He's waiting. (Машина внизу. Он ждёт.) — I know. Маркус посмотрел на него ещё раз — долго, изучающе. Хотел что-то добавить, но передумал. Только взял свой портфель, проверил, на месте ли контракты, и направился к двери. — Don't break the product, — сказал он уже на пороге. (Не сломай продукт.) — Fuck you, — ответил Шейн беззлобно. — Back at you, babe. (И тебе того же, детка.) Внизу у подъезда ждал чёрный лимузин. Шейн спустился по лестнице так же, как поднимался утром: медленно, цепляя каблуками ступени, следя за равновесием. Шуба скользила по плечам, и он то и дело поправлял её, пока не сдался — пусть висит как хочет. Машина пахла кожей и апельсиновым освежителем. Дверь открылась — внутри уже сидел Мартин Вэнс. На нём был комплект «Light» (Свет) от того же Версаче. Жакет с широкими подплечниками из белого шёлка, золотые пуговицы по краю лацканов, чёрные брюки, идеально сидящие. Никакой рубашки — только жакет на голое тело, открывающий грудь и шею. Золотая цепочка поверх. Мартин Вэнс был классической звездой боевиков — квадратная челюсть, седина на висках, тяжёлый подбородок. Доминантный альфа, сорок четыре года, рост под метр девяносто, запах резкий, тяжёлый — кожа, виски и самцовость. — You look like, — сказал Мартин, оглядев Шейна с ног до головы, — death. Very fancy death. (Ты выглядишь как смерть. Очень нарядная смерть.) — You look like its cause, — ответил Шейн, садясь. — The cheap version. (Ты выглядишь как её причина. Дешёвая версия.) Мартин не понял, обижаться или смеяться, и просто покачал головой. Они отъехали. В Лос-Анджелесе уже зажглись огни. Лимузин скользил по бульвару, и оранжевые вспышки уличных фонарей пробегали по салону, превращая час пик в мелькающий калейдоскоп. Мартин смотрел на Шейна. Шейн смотрел в окно. — You're quiet tonight, — сказал Мартин. (Ты сегодня молчаливый.) — I'm thinking tonight. (Я сегодня думаю.) — About what? (О чём?) — About the fact that I left socks with reindeer on the chair. They were a gift. From Marcus. He'll be heartbroken if I lose them. (О том, что оставил носки с оленями на стуле. Это был подарок. Маркуса. Он будет в отчаянии, если я их потеряю.) Мартин не понял, смеяться или нет, и просто покачал головой. — You're strange, — сказал он. (Ты странный.) — You're just now noticing? (Ты только сейчас заметил?) Мартин подвинулся ближе. Сначала пальцы на колене. Шейн не убрал ногу. Потом ладонь на бедро. Шейн выдохнул, но не отстранился. Потом Мартин наклонился к его уху. — What if I want you right now? — спросил он, и его голос стал ниже, почти угрожающим. (А если я захочу тебя прямо сейчас?) — You asked, — ответил Шейн, поворачивая голову. — That was a mistake. Don't ask. Just do. (Ты спросил. Это была ошибка. Не спрашивай. Просто делай.) Мартин нажал кнопку под потолком — перегородка за водителем поднялась, превращая заднюю часть салона в герметичную капсулу. Водитель притворялся глухим и слепым. Вероятно, он видел и не такое. Мартин развернул Шейна лицом вниз, вжал в кожаное сиденье. Кружево на спине натянулось, послышался треск ткани — но не порвалось, только натянулось до предела. Шейн уткнулся лицом в подушку, и его голос был глухим. — Careful with the lace. It's designer. And not mine. I have to return it. (Осторожнее с кружевом. Это дизайнерская вещь. И не моя. Мне её возвращать.) — You're worried about the lace right now? — голос Мартина звучал так, будто он не верил своим ушам. (Ты сейчас переживаешь о кружеве?) — I'm worried about the deposit. Marcus will kill me. (Я переживаю о залоге. Маркус меня убьёт.) Мартин грязно выругался, но стал чуть аккуратнее. Шейн получал то, что хотел: грубость, отсутствие нежностей, свободу от необходимости что-то изображать. Мартин оставлял синяки на его бёдрах — Шейн почувствует их потом, когда будет снимать комбинезон. Клыки царапнули шею, не прокололи, только оставили красные полосы. Шейн не стонал, не вздыхал — только выдохнул и прикусил край рукава, чтобы не было слышно. Один раз он подумал: «Если он порвёт эту ткань, я заставлю его заплатить тройную цену». Но кружево выдержало. Секс был отличным. Коротким. Жёстким. Идеальным для того, чтобы забыть, зачем он едет на этот вечер. Когда Мартин кончил, он откинулся на спинку, закурил, довольно улыбаясь. Шейн сел на своё место, поправил кружевной комбинезон — одна из металлических нитей перекрутилась, он вернул её на место с видом ювелира. Поправил шарф — тот сбился набок. Достал из кармана маленькое зеркальце, поправил подводку; стрелка размазалась, он растушевал её пальцем, сделав вид, что так задумано. Волосы тоже растрепались, но он не стал их поправлять — так даже лучше, больше похоже на чёрного лебедя после финального акта. — You okay? — спросил Мартин из своего угла, выпуская дым в потолок. (Ты в порядке?) — I'm always okay, — ответил Шейн, не глядя на него. — But the lace isn't. You owe me a cleaning bill. (Я всегда в порядке. А кружево — нет. Ты должен мне за химчистку.) Мартин закатил глаза. Машина въезжала на холмы Бель-Эйр. Илья приехал вместе с Аланом Джонсом, Кеке Росбергом и напарником Кеке — молодым британским гонщиком, активным беттой с запахом английского дождя и кожи, по имени Джонатан Пирс. Они вышли из машин ровно в назначенное время — ни минутой раньше, ни позже, как и все остальные прибывающие в этот временной слот. Красная дорожка была обтянута малиновым ковром, слева и справа — плотная стена из журналистов, фотографы щёлкали камерами, операторы с громоздкими видеокамерами на плечах ловили каждое движение. Илья вышел четвёртым в этой группе, но внимание приковалось к нему мгновенно. Длинное бежевое пальто на голое тело, белые перчатки, золотые кольца поверх ткани, ковбойские сапоги, выглядывающие из-под расширяющихся книзу брюк. Светлые волосы, уложенные гелем, зелёные глаза, красные полосы на скулах. Он не улыбался, но и не хмурился. Просто шёл, засунув одну руку в карман пальто, другой сжимая сигарету, которую докурил за секунду до выхода, оставив окурок в урне у края дорожки. Когда фотографы начали кричать, он поднял голову — и они увидели красные полосы от шлема. Кто-то из журналистов, молодая женщина-бетта, громко спросила: — Ilya, are those bruises? Did someone hit you? (Илья, это синяки? Тебя кто-то ударил?) Илья посмотрел на неё, склонил голову, усмехнулся и ответил: — No, this is my makeup. Very expensive. You wouldn't understand. (Нет, это мой макияж. Очень дорогой. Вы не поймёте.) Пара журналистов засмеялась. Остальные переглянулись, не зная, шутит он или нет. — What about the shirt? — крикнул кто-то из задних рядов. (А что с рубашкой?) — What shirt? — ответил Илья, не оборачиваясь, и вошёл в особняк. (Какая рубашка?) Алан шёл следом, поправляя галстук. Кеке и Джонатан отвечали на вопросы, пожимали руки, улыбались. — Keke, who's your favourite to win the championship this year? — крикнул кто-то из толпы. (Кеке, кто твой фаворит на чемпионство в этом году?) — Me, — ответил Кеке с финской прямотой, и журналисты засмеялись. (Я.) — Jonathan, how does it feel to be the youngest in the team? (Джонатан, каково быть самым молодым в команде?) — Faster than the old men, — Джонатан кивнул в сторону Ильи, и тот усмехнулся краем губ, не оборачиваясь. (Это как быть быстрее пенсионера.) — I'll remind you of that when I lap you, — сказал Илья, проходя мимо. (Я напомню тебе об этом, когда обгоню тебя на круг.) — In your dreams, Ilya. (В твоих снах, Илья.) — In my dreams, you're not even on the track. You're in the parking lot looking for your keys. (В моих снах тебя даже нет на трассе. Ты на парковке ищешь ключи.) Джонатан поперхнулся смехом. Они вошли в особняк. Внутри зал был огромным — несколько ярусов, мраморные полы, люстры с подвесками, игравшие светом. Музыку не заглушить — она лилась из невидимых колонок, живая джазовая, с прохладной медью и тяжёлым роялем. Повсюду столики с белыми скатертями, на них — высокие бокалы с шампанским, свечи в стеклянных подсвечниках. Официанты в чёрных жилетках скользили между гостями с подносами. Воздух был тяжёлым от парфюма, пота, шампанского и старых денег. Илья узнал несколько лиц: старых голливудских актёров в смокингах, моделей в платьях с перьями и пайетками, продюсеров с нездоровыми улыбками, которые смотрели на всех как на будущие контракты. К столику гонщиков уже тянулись люди. Девушки-омеги подсаживались, их кавалеры ревновали, гонщики флиртовали, Илья отпускал пошлые шутки. — Ilya, aren't you afraid someone might take your jokes seriously? — спросила одна омега с запахом вишни, льнувшая к его плечу. Её звали Клэр, она была моделью, невысокой, с кудрявыми волосами и наивными глазами. (Илья, ты не боишься, что кто-то воспримет твои шутки всерьёз?) — I'm always serious, — ответил Илья, затягиваясь. — That's why they're funny. (Я всегда серьёзен. Поэтому они смешные.) — That doesn't make sense, — она рассмеялась. (Это не имеет смысла.) — That's the joke. (В этом и шутка.) Клэр залилась краской и коснулась его руки. Илья не убрал руку. Посмотрел на неё, потом перевёл взгляд на её подругу — блондинку-бетту в зелёном платье. Они переглянулись, обе покраснели. Илья чувствовал себя прекрасно. Он уже знал, что уйдёт отсюда с двумя — или с тремя, — а ночь будет долгой. Он был молод. Он был чемпионом. Он был свободен. Лимузин подъехал ровно в тот момент, когда предыдущая группа гостей скрылась за дверями особняка. Мартин вышел первым, одёрнул жакет. Шейн — следом, поправил шарф и одёрнул шубу, которая то и дело сползала с одного плеча. Красная дорожка всё ещё была полна — журналисты, фотографы, папарацци с длинными объективами. Вспышки засверкали с новой силой. Шейн шёл легко, будто не касаясь ковра. Кружевной комбинезон облегал его как вторая кожа, металлические нити поблёскивали при каждом шаге. Шуба — слишком лёгкая, слишком блестящая, слишком «дешёвая роскошь» — скользила по плечам, и он то и дёргал её, но потом перестал обращать внимание. Брюки-клёши разлетались при каждом шаге, открывая носки лакированных каблуков. Волосы — лёгкие волны, одна прядь на лицо, серьги-кольца с бриллиантами поймали свет и разбросали его крошечными зайчиками по мраморным ступеням. Он не улыбался. Он вообще не смотрел в объективы. — Shane! Over here! (Шейн! Сюда!) — Who are you wearing? (Какой бренд на тебе?) Шейн не ответил. Только замедлил шаг ровно настолько, чтобы фотографы успели сделать несколько кадров: рука на поясе, голова чуть повёрнута, клыки не видны, но угадываются под верхней губой. Мартин улыбался, клал руку ему на спину, но Шейн чувствовал это прикосновение как клеймо. В зале, когда он вошёл, несколько разговоров на секунду стихли. Потом снова зашумели. Шейн не искал никого взглядом, но запах ударил в ноздри сразу — озон, горы, мороз. Три уровня. Опасный. Почти наркотический. Он знал, кому этот запах принадлежит, ещё до того, как его глаза нашли фигуру в бежевом пальто у левой стены. Не повернул головы — нет — но краем глаза зафиксировал: длинное пальто, белые перчатки, золотые кольца поверх перчаток. Ковбойские сапоги. Брюки клёш. Голая грудь под расстёгнутым пальто. И крест. Этот дурацкий золотой крест, блестящий в свете люстр. Мартин что-то говорил, но Шейн не слышал. Его внимание притягивало другое — не Илья, а то, как Илья смотрел на него. Он чувствовал этот взгляд, даже когда не видел лица. Тяжёлый, изучающий, почти физически ощутимый. Илья увидел Шейна не сразу. Он сначала почувствовал запах — кисло-сладкая клюква, табак-ваниль, канифоль. Три уровня. Доминантный омега. Этот запах бил в голову даже сквозь дым сигарет и чужие духи. Илья поднял глаза от бокала и замер. Кружево. Металлические нити, поблёскивающие в свете люстр. Шуба — дешёвая, слишком блестящая, но на нём она смотрелась вызовом, брошенным всем, у кого есть глаза. Каблуки, делающие его почти одного роста с Ильёй. Брюки-клёши, разлетающиеся при каждом шаге. Волосы — тёмные, мягкие, с прядью, упавшей на лицо. Илья смотрел и не мог отвести взгляд. Он не узнавал этот образ — не тот, что он видел в газетах, не тот, который ссорился с ним в прессе. Перед ним был не просто красивый омега. Перед ним было что-то иное. Что-то, что заставило его забыть, зачем он здесь. — Ilya, — Алан коснулся его локтя, — are you listening? (Илья, ты слушаешь?) — No, — ответил Илья, всё ещё глядя на Шейна. — What did you say? (Нет. Что ты сказал?) — I said that omega is looking at you like he wants to kill you. (Я сказал, что этот омега смотрит на тебя так, будто хочет убить.) — That's not hate. (Это не ненависть.) — What is it, then? (А что?) — I don't know. But it's not hate. (Не знаю. Но это не ненависть.) Он перевёл взгляд на Мартина Вэнса, стоящего рядом с Шейном. Узнал его — фильмы, афиши, лицо на обложках таблоидов. Потом опустил взгляд на шубу Шейна. Дешёвый мех. Слишком блестящий. Слишком лёгкий. Илья прищурился. — Чё за херня, — сказал он по-русски. — Шуба из дохлой крысы. — What? — Алан не понял. (Что?) — Nothing. Just looking at the coat. It's synthetic. (Ничего. Просто смотрю на шубу. Синтетика.) — You care about fashion now? (Теперь ты интересуешься модой?) — I care about lies. This omega wears a lie. That's interesting. (Я интересуюсь ложью. Этот омега носит ложь. Это интересно.) Алан вздохнул и покачал головой. Шейна узнавали. К нему подходили, заговаривали, пожимали руку. Он улыбался, благодарил, отпускал короткие остроты и двигался дальше. Он обменялся парой фраз с Наоми Кэмпбелл. Она была в изумрудном платье без бретелек и смотрела на него так, будто знала всё. — You're dangerous tonight, — сказала Наоми, склонив голову к плечу. Её серьги-кольца качнулись, ударившись о ключицы. (Ты сегодня опасен.) — I'm always dangerous, — ответил Шейн, поправляя шарф. (Я всегда опасен.) — Tonight it's different. Tonight you smell like... another alpha. (Сегодня всё иначе. Сегодня ты пахнешь... другим альфой.) — Occupational hazard. (Производственная необходимость.) Наоми не поверила. — Take care of yourself. That one — she nodded toward the white coat — that one is not just an alpha. That one is a storm. (Береги себя. Тот — она кивнула в сторону бежевого пальто — тот не просто альфа. Тот — буря.) — I like storms, — сказал Шейн. (Я люблю бури.) — Storms break things. (Бури ломают вещи.) — Maybe I want to be broken. (Может быть, я хочу быть сломанным.) Она посмотрела на него долго, потом ушла. Потом он столкнулся с молодым актёром Робертом Дауни-младшим — в бордовом костюме с галстуком-бабочкой, заметно нетрезв, но держался прямо. Роберт оглядел его шубу и комбинезон и выдал: — Nice coat. Did you wrestle a raccoon for it? (Хорошая шуба. Ты боролся с енотом за неё?) — Did you borrow that suit from a magician? — ответил Шейн, не моргнув глазом. — I think I saw him pull a rabbit out of it earlier. (Ты одолжил этот костюм у фокусника? Мне кажется, я видел, как он доставал из него кролика.) Роберт засмеялся — громко, совершенно нетрезво, так, что на них обернулись. Он склонил голову, посмотрел на Шейна снизу вверх и сказал: — Stay away from Rozanov. He takes a piece of everyone who gets close. (Держись подальше от Розанова. Он забирает кусок от каждого, кто приближается.) — You sound like you know something, — заметил Шейн. (Звучит так, будто тебе что-то известно.) — I know enough. (Я знаю достаточно.) Роберт не стал объяснять. Ушёл в толпу, оставив Шейна смотреть ему вслед.

***

Балкон был узким, каменным, с резной балюстрадой. Он тянулся вдоль всей стены зала, выходя на тёмный, подсвеченный прожекторами сад. Там, где пальмы отбрасывали длинные тени на газон, и где снизу, с улицы, уже собрались папарацци с длинными объективами, нацеленными на стеклянные двери. Изнутри балкон казался тихой гаванью, снаружи — идеальной сценой для скандальных фотографий. Илья вышел туда, чтобы покурить. Ветер трепал его волосы, золотой крест бился о грудь. На балконе было прохладно — градусов пять, не больше, — но он даже не застегнул пальто. Он не ожидал никого увидеть. Шейн вышел через минуту — тоже курить, но, возможно, просто чтобы убежать от Мартина, который говорил с каким-то продюсером. Шуба не грела — тонкий искусственный мех пропускал холод, и Шейн поёжился, но вида не подал. Он не ожидал никого увидеть, тем более Илью. Они замерли друг напротив друга. Балкон был узким — разойтись, не коснувшись друг друга, было невозможно. Стеклянные двери за их спинами были открыты, из зала доносилась музыка и голоса. Камеры снизу уже заметили движение — прожекторы шевельнулись, объективы повернулись. Илья затянулся, выпустил дым в сторону. Шейн не курил — только держал сигарету в пальцах, не поднося ко рту. Молчание длилось несколько секунд, тяжёлых, как свинцовые шторы. — It was you, — сказал Илья наконец. Его акцент делал слова чуть тягучими, как патока. — The photo. The one with the perfume bottle. Between your... как там это сказать... legs. (Это была ты. Фотография. С флаконом духов. Между твоими... ног.) — Don't, — оборвал Шейн. (Молчи.) — I'm not judging, — Илья усмехнулся. — You can put a bottle anywhere you want. I'm just saying: I remember. (Я не осуждаю. Можешь засунуть флакон куда угодно. Я просто говорю: я помню.) Шейн почувствовал, как внутри вскипает злость. Не за фото — за то, что этот альфа говорит с ним как с равным. Без снисхождения. Без жалости. — What do you want, Rozanov? — спросил Шейн, чеканя слова. (Чего ты хочешь, Розанов?) — Nothing, — ответил Илья, пожав плечами. (Ничего.) — Then why are you here? (Тогда зачем ты здесь?) — I'm just smoking here, — Илья выдохнул дым в сторону сада. — And you came to me. (Я просто курю здесь. А ты пришёл ко мне.) Шейн шагнул вперёд, сокращая расстояние. Илья не отступил. Плечо Шейна задело плечо Ильи — и в этот момент запах секса, всё ещё не выветрившийся с кожи Шейна, ударил Илье в ноздри с новой силой. Илья втянул носом воздух, прикрыл глаза на секунду, потом открыл. Усмешка исчезла. — Nice coat, — сказал он негромко, кивнув на шубу Шейна. — Synthetic? Or did you buy it from a dead raccoon on the side of the road? Either way, you've never seen real sable, have you, American boy. (Хорошая шуба. Синтетика? Или ты купил её у мёртвого енота на обочине? В любом случае, ты никогда не видел настоящего соболя, правда, американский мальчик.) Шейн сжал челюсти. Его пальцы на перилах побелели. — And you've never seen a real shirt, yet here we are. At least I'm not walking around half-naked in a fucking parka pretending to be James Dean. (А ты никогда не видел настоящей рубашки, но мы оба здесь. По крайней мере, я не разгуливаю полуголым в грёбаном парке под видом Джеймса Дина.) Илья усмехнулся. Не полез за ответом. Только затянулся и выпустил дым в сторону. — And you just fuck, — сказал он после паузы. — Less than an hour ago. Maybe in the car. With old man. What's his name — Martin? The one from the action movies? He doesn't even buy you dinner first. (И ты только что трахался. Меньше часа назад. Может быть, в машине. Со стариком. Как его зовут — Мартин? Тот, из боевиков? Он даже не купил тебе ужин сначала.) Шейн замер. Внутри него что-то щёлкнуло — не обида, не злость, а холодная, расчётливая ярость. Секунда. Две. Его рука взметнулась и опустилась на щёку Ильи с хлёстким звуком, похожим на удар бича. Это была не пощёчина — это был удар профессионального волейболиста по мячу открытой ладонью. Удар, который заставляет мяч лететь со скоростью 110 километров в час. Резкий, точный, злой. Голова Ильи дёрнулась в сторону — светлые кудри качнулись. Красный след проступил мгновенно — яркая полоса на левой скуле, проходящая как раз через красную отметину от гоночного шлема. Илья не отшатнулся. Не моргнул. Его зелёные глаза расширились, зрачки раздулись, и улыбка стала чуть безумнее — клыки блеснули в электрическом свете люстр. Он провёл языком по губе — не кровь, только соль. Илья такого не ожидал. В мире, где альфы на вершине, а доминантные альфы имеют особые привилегии, никто не позволял себе подобного. Тем более омега. Тем более ребёнок. Алан Джонс шагнул вперёд — его лицо побледнело, челюсть сжалась, руки уже были подняты, готовые разнимать. Доминантные бетты практически единственные, кто может оторвать скалящихся доминантных альфу и омегу друг от друга без риска быть затянутым в драку. Но Илья выставил ладонь — жест «стой». Алан замер. Илья смотрел на Шейна. Не отводил взгляд. Потом медленно, очень медленно, облизал нижнюю губу. — Hit me, baby, — сказал Илья, растягивая слова. Голос его был низким, почти мурлыкающим. (Ударь меня, детка.) Пауза. Тишина. Напряжение повисло в воздухе, смешиваясь с запахом озона и клюквы. Камеры снизу щёлкали не переставая; из стеклянных дверей выглянули несколько гостей. Кто-то ахнул, кто-то зашептался. — One more time. (Ещё раз.) Фраза была двусмысленной до неприличия. «Hit» — ударить. «Heat» — согреть. Илья произнёс это так, что в контексте ситуации был понятен первый смысл — ударь меня ещё раз, детка. Но голос, усмешка, его полуприкрытые веки создавали второй, абсолютно непристойный подтекст. Шейн едва не вцепился клыками в его шею. Сдержал себя. Не сейчас. Не здесь. Не перед камерами — которые, он заметил краем глаза, уже щёлкали с улицы и из зала. — You're a disgusting old man, — бросил Шейн. Его голос стал низким, с рыком на грани слышимого. — You fuck everything that moves. You probably caught something already. Your mother must be so proud of you. Oh wait — is she even alive? I don't remember. You never talk about her. Maybe she died of shame. (Ты отвратительный старик. Трахаешь всё, что движется. Наверняка уже подхватил что-нибудь. Твоя мать, наверное, гордится тобой. Или она ещё жива? Я что-то не помню. Ты никогда о ней не говоришь. Может быть, она умерла от стыда.) Илья усмехнулся. — So your mother is alive, — ответил он. — She just doesn't want to see you. I don't blame her. I'd better take her number. Tell me, is her mouth as little as your Asian eyes? (А твоя мать жива. Она просто не хочет тебя видеть. Я её не виню. Лучше бы я взял у неё номер телефона. Скажи её рот такой же маленький, как твои азиатские глазки?) Шейн сжал челюсти. Клыки удлинились, коснулись нижней губы. Он выдохнул — медленно, как перед решающей подачей. — At least I can spell 'mother'. Can you, Rozanoff? R-o-z-a-n-o-f-f? Or is it R-a-s-a-n-o-v? Nobody knows. Nobody cares. You're a Soviet propaganda machine. Loud. Outdated. And your outfit looks like you lost a bet with a cowboy and a pimp. (По крайней мере, я умею писать слово «мать». А ты умеешь, Розанофф? Или Разенов? Никто не знает. Никому не важно. Ты — советская пропагандистская машина. Громкий. Устаревший. И твой наряд выглядит так, будто ты проспорил ковбою и сутенёру.) — You thought about that all day? — Илья выпустил дым в её сторону. — I'm flattered. (Ты думал над этим целый день? Я польщён.) — I thought about it for five seconds. That's all you're worth. (Я думал пять секунд. Это всё, чего ты заслуживаешь.) Илья только усмехнулся. Затянулся снова — медленно, будто у него на это была целая вечность. Пара капель ночного конденсата упала с перил на его белую перчатку. Не обратил внимания. — You're not even worth five seconds, little boy. You're a cheap coat on a cheap hanger. Anyone can see it. (Ты не стоишь и пяти секунд, мальчишка. Ты — дешёвая шуба на дешёвой вешалке. Любой может это разглядеть.) Он специально выделил слово «дешёвая». Шейн сжал зубы. Шуба на плечах вдруг показалась ему грязной, липкой, чужой. Он сделал шаг назад, чтобы не чувствовать запах озона, но запах всё равно лез в ноздри. — You don't know anything about me, — сказал он тихо. (Ты ничего обо мне не знаешь.) — I know enough, — ответил Илья, и в его голосе впервые не было насмешки. — I know you hit harder than you think. I know you're not as tough as you pretend. And I know that coat is a lie. (Я знаю достаточно. Я знаю, что ты бьёшь сильнее, чем думаешь. Я знаю, что ты не такой жёсткий, каким притворяешься. И я знаю, что эта шуба — ложь.) — You're a fucking liar, — Шейн почти выплюнул эти слова. (Ты грёбаный лжец.) — Maybe. But not about this. (Может быть. Но не в этот раз.) Шейн развернулся на каблуках. Шуба взметнулась, едва не задев лицо Илье. Не хлопнул дверью — она сама хлопнула от сквозняка, когда он шагнул обратно в зал. Кружево блеснуло в свете люстр, и он исчез в толпе. Илья остался на балконе, прикурил новую сигарету от старой, затянулся, посмотрел вниз. Папарацци всё щёлкали. Он помахал им рукой — белая перчатка мелькнула в темноте, золотые кольца блеснули — и медленно, спокойно вернулся в зал, будто ничего не произошло. Алан всё ещё стоял у входа, мокрый от виски, сжимая пустой бокал. — What the fuck was that, Ilya? — спросил он по-русски, когда Илья поравнялся с ним. (Что за херня там была, Илья?) — I don't know, — ответил Илья, доставая новую сигарету. — But I like it. (Не знаю. Но мне понравилось.) — He hit you. On the cameras. (Он тебя ударил. На камеры.) — And you noticed I didn't hit back. I didn't growl. I didn't run over pheromones. I didn't even touch it. (А ты заметил, что я не ударил в ответ. Не зарычал. Не задавил феромонами. Даже не коснулся его.) — Because you're not animal. (Потому что ты не животное.) — Because he didn't deserve it. He was just... protecting himself. (Потому что он не заслужил. Он просто... защищал себя.) — He punched the world champion in the face. (Он ударил чемпиона мира по лицу.) — He hit the man who insulted him. The champion had nothing to do with it. (Он ударил человека, который оскорбил его. Чемпион тут ни при чём.) Алан лишь похлопал Илью по плечу, но ничего не ответил. Илья был слишком странным, слишком.. русским, чтобы его можно было понять. В зале Шейн уже отошёл к стене, пытаясь слиться с ней, но тщетно — на него смотрели. Маркус нашёл его почти сразу, схватил за локоть и отвёл в пустующую нишу между колоннами, где не было слышно музыки. — What the fuck, Shane? — прошипел он. — What the actual fuck? (Какого хрена, Шейн?) — He started it, — ответил Шейн, выдёргивая локоть. (Он начал.) — I don't care who started it! You hit a Formula One champion! On camera! There are photographers downstairs! There are journalists inside! Your face is going to be on every front page tomorrow! (Мне плевать, кто начал! Ты ударил чемпиона Формулы-1! На камеру! Там внизу фотографы! Внутри журналисты! Твоё лицо будет на каждой первой полосе завтра!) — Good, — Шейн поправил шарф, не глядя на Маркуса. — That's what you wanted, isn't it? Publicity. (Отлично. Это же ты хотел? Известность.) — Not this kind of publicity! Not you hitting people! You're seventeen, Shane. He could press charges. He could ruin you. (Не такой известности! Не того, что ты бьёшь людей! Тебе семнадцать, Шейн. Он может подать в суд. Он может тебя уничтожить.) — He won't, — Шейн поднял глаза, и в них было что-то странное. — He's not that kind of alpha. (Не станет. Он не такой альфа.) — How do you know? You don't know him. (Откуда ты знаешь? Ты его не знаешь.) — I know enough. (Знаю достаточно.) Маркус смотрел на него долго. Потом выдохнул, провёл рукой по лицу. — Stay away from him for the rest of the night. Do you hear me? Don't look at him. Don't breathe in his direction. Just... be pretty and smile. That's all you have to do. (Держись от него подальше до конца вечера. Слышишь? Не смотри на него. Не дыши в его сторону. Просто... будь красивым и улыбайся. Это всё, что тебе нужно делать.) Шейн не ответил. Маркус развернулся и отошёл. Но прошло не больше минуты, прежде чем он снова двинулся через зал — на этот раз к столику гонщиков. Он пробился сквозь толпу, но оказалось, что Ильи среди них не было. Маркус осмотрелся, ища глазами одного единственного человека, когда встретился взглядом с Аланом Джонсом. Тот, вероятно, понял, зачем Маркус подошёл. Он кивнул на выход, чуть подняв брови. Маркус понял. Он благодарно кивнул в ответ и пошёл в том направлении. К тому моменту Илья вышел из особняка через чёрный ход — не потому, что боялся папарацци, а потому, что надоела музыка и люди, которые подходили к нему со словами «great race» (хорошая гонка) и «that was wild» (это было нечто). Он оставил Алана развлекать Клэр и её подругу, а сам вышел на парковку, где пахло бетоном, выхлопными газами и холодным асфальтом после недавнего дождя. Он закурил, прислонившись к чужому «Mercedes», и уставился в тёмное небо. За его спиной раздались шаги. Твёрдые, деловые, не скрывающиеся. — Mr. Roz.. Ilya. (Мистер Роз.. Илья.) Илья обернулся. Маркус стоял в пяти шагах, руки в карманах брюк, пёстрая рубашка светилась в темноте как сигнальный флаг. Его лицо было спокойным — Илья сразу оценил это. Человек, который работает со звёздами, знает, что вежливость — это оружие. — Your friend from the bar said you might be here. (Твой друг из бара сказал, что ты можешь быть здесь.) — Алан любит подсказывать, — Илья выпустил дым в сторону. — What do you want, Marcus? (Что тебе нужно, Маркус?) — I already talked to him. He won't talk to the press. He won't do anything. But I need to know from you: what do you want? (Я уже поговорил с ним. Не будет говорить с прессой. Не будет ничего делать. Но мне нужно знать от тебя: чего ты добиваешься?) Илья усмехнулся, покачал головой. — I don't want anything. (Я ничего не хочу.) Но Маркус не собирался отступать так просто. — Bullshit. You don't follow a seventeen-year-old to a balcony to smoke. What did you want? To scare him? To fuck him? To see if he'd cry? (Херня. Ты не идёшь за семнадцатилетним на балкон, чтобы просто покурить. Чего ты хотел? Напугать его? Трахнуть? Посмотреть, заплачет ли он?) Илья молчал долго. Докурил сигарету, затушил о подошву ковбойского сапога, закурил новую. Маркус ждал. — I wanted to see if he's real, — сказал Илья наконец. — His photos. His interviews. The way he talks about alphas. It's all... performance. I wanted to see if there's anything underneath. (Я хотел увидеть, настоящий ли он. Его фотографии. Его интервью. То, как он говорит об альфах. Это всё... представление. Я хотел увидеть, есть ли что-то под этим.) — And? (И?) — He hit me. So yes. There's something underneath. I don't know what yet. But it's real. (Он ударил меня. Так что да. Что-то под этим есть. Я пока не знаю что. Но это настоящее.) Маркус постоял, потом шагнул ближе. Свет от фонаря упал на его лицо — не молодое, но подвижное, с быстрыми глазами. — You're not going to tell anyone about the coat, are you? That it's fake. (Ты никому не скажешь о шубе, правда? Что она подделка.) — Why would I? It's not important. (Зачем? Это не важно.) — It's important to him. More than you know. (Это важно для него. Больше, чем ты знаешь.) Илья посмотрел на Маркуса долго. Усмехнулся. — Then maybe he shouldn't wear lies. (Тогда, может быть, ему не стоит носить ложь.) — Maybe he can't afford the truth yet. (Может быть, он ещё не может позволить себе правду.) Эта фраза повисла в воздухе. Илья стряхнул пепел. — Tell your boy: next time, wear something real. And hit harder. (Передай своему мальчику: пусть в следующий раз надевает что-то настоящее. И бьёт сильнее.) — He's not my boy. (Он не мой мальчик.) — He's not mine either. (И не мой.) Илья развернулся и пошёл к своей машине, не оглядываясь. Маркус смотрел ему вслед, кусая губу, потом достал сигарету и закурил. Пальцы дрожали. Когда Маркус оставил его, Шейн зашёл в одну из комнат особняка. Ему нужна была тишина, возможность хоть немного побыть наедине со своими мыслями. Он достал пачку сигарет и зажигалку из кармана, кинул шубу на кровать. Сел на низкий, ужасно неудобный пуфик и наконец спокойно закурил. Теперь кружевной комбинезон казался почти прозрачным в тусклом свете настольной лампы. Но стоило ему сделать несколько затяжек, как ручка двери скрипнула. Мартин закрыл дверь изнутри, прислонился к ней. — You made a fool of yourself tonight. (Ты выставил себя дураком сегодня.) — He made a fool of me first. I just caught up. (Он первым выставил меня дураком. Я просто догнал.) — You hit him. In front of everyone. Do you know what my publicist said? She said to stay away from you. That you're toxic. (Ты ударил его. При всех. Знаешь, что сказала мой пиарщик? Держаться от тебя подальше. Что ты токсичный.) Шейн поднял голову. В его глазах не было ничего — ни боли, ни злости, только усталость. — Then stay away. I don't need you. (Тогда держись подальше. Ты мне не нужен.) Мартин шагнул вперёд, схватил Шейна за подбородок, заставил смотреть себе в глаза. Шейн чувствовал, как грубые толстые пальцы больно давят на шёки. На глаза набежали злые слёзы. Шейн молился, чтобы в тусклом освещении их не было видно. — You're a brat. A beautiful, stupid brat. But you're not worth my career. (Ты стерва. Красивая, глупая стерва. Но ты не стоишь моей карьеры.) — Then why are you still here? (Тогда почему ты всё ещё здесь?) — Because I haven't decided yet. (Потому что я ещё не решил.) Мартин провёл большим пальцем по нижней губе Шейна, оттягивая её. Перед ним открывалась картина, которая стоила всего. Прекрасный омега, глядящий на него как хрупкий, нежный котёнок. Заплаканные потерянные глаза, припухшие губы, яркие веснушки. Даже таким он выглядел лучше любого активного омеги. — Maybe we could have a farewell sex? I want to cum on your face. (Может, устроим прощальный секс? Хочу кончить на твоё личико.) Шейн вырвал подбородок и резко вскочил. Сигарета выпала из его пальцев, прожигая ковёр. Накинул шубу на плечи — сейчас она казалась особенно дешёвой и липкой, — и направился к двери. — The next time you see me, don't pretend to know me. We're done. (Когда увидишь меня в следующий раз, не делай вид, что знаешь меня. Мы кончили.) Он вышел в коридор, не закрывая за собой дверь. В лифте он посмотрел на себя в зеркало — подводка размазана, волосы спутаны, на щеке — слабый след от перчатки Ильи, когда тот прикасался к лицу после пощёчины. Шейн провёл пальцами по этому месту, не понимая, зачем. Потом нажал кнопку первого этажа. Шейн сидел на заднем сиденье лимузина, сжавшись в углу, шуба сползла с одного плеча, кружевной комбинезон почему-то вдруг стал тесным. Машина отъезжала от особняка, огни Бель-Эйр медленно таяли в темноте. Маркус, которого Шейн попросил подъехать к чёрному входу, чтобы не ждать Мартина, сидел напротив, сложив руки на коленях. Его лицо было спокойным, но спокойствие это было страшнее крика. — You're going to explain to me what happened, — сказал Маркус. Не спросил — сказал. (Ты объяснишь мне, что случилось.) — Nothing happened, — Шейн отвернулся к окну. — He insulted me. I hit him. He liked it. End of story. (Ничего не случилось. Он оскорбил меня. Я ударила его. Ему понравилось. Конец истории.) — He "liked it" is not the end of the story. It's the beginning of a very fucking complicated story. («Ему понравилось» — это не конец. Это начало очень, блядь, сложной истории.) Шейн промолчал, глядя на пролетающие мимо пальмы, превратившиеся в ночи в размытые чёрные пятна. — You hit a Formula One champion, Shane. In public. On camera. Do you have any idea what that means for your brand? For your contracts? For your future? If he decides to sue you for assault, I can't stop him. If he decides to tell the press that you threw yourself at him, I can't prove otherwise. You're seventeen. You're an omega. He's twenty-one. He's an alpha. A dominant alpha. Who do you think they'll believe? (Ты ударил чемпиона Формулы-1, Шейн. Прилюдно. На камеру. Ты хоть представляешь, что это значит для твоего бренда? Для твоих контрактов? Для твоего будущего? Если он решит подать на тебя в суд за нападение, я не смогу его остановить. Если он решит сказать прессе, что ты сама на него бросилась, я не смогу доказать обратное. Тебе семнадцать. Ты омега. Ему двадцать один. Он альфа. Доминантный альфа. Как ты думаешь, кому они поверят?) Шейн повернул голову. В темноте машины его глаза блестели — сухие, злые, но в глубине пряталось что-то другое. — He won't sue me. I told you. (Он не будет подавать в суд. Я же сказал.) — You "told me" is not legal protection. Why are you so sure? («Я же сказал» — это не юридическая защита. Почему ты так уверен?) — Because he said he liked it. His words. Not mine. (Потому что он сказал, что ему понравилось. Его слова. Не мои.) Маркус смотрел на Шейна долго. Лицо его медленно менялось — злость уступала место чему-то другому. Он выдохнул, провёл рукой по лицу, постучал пальцами по колену. — You're not going to tell me what he said, are you? The thing that made you hit him. (Ты не скажешь мне, что он сказал? То, из-за чего ты его ударил.) — No. (Нет.) — Of course not. (Конечно, нет.) Тишина. Машина повернула на бульвар, и в салон ворвался жёлтый свет фонарей. — He said something about the coat, — выдохнул Шейн, не глядя на Маркуса. — About it being fake. About me being a lie. (Он сказал что-то о шубе. Что она подделка. Что я притворяюсь.) Маркус прикрыл глаза. — The coat is fake, Shane. It's fifty dollars from a costume shop. You know that. I know that. The whole world doesn't need to know that. (Шуба — подделка, Шейн. Она стоит пятьдесят долларов в магазине костюмов. Ты это знаешь. Я знаю. Всему миру не нужно этого знать.) — He saw it. In five seconds. He just looked at me and he saw it. (Он увидел. За пять секунд. Он просто посмотрел на меня — и увидел.) — So what? You're still here. You're still famous. You're still the one everyone's talking about. Tomorrow, no one will remember the coat. They'll remember the slap. (И что? Ты всё ещё здесь. Всё ещё знаменит. Всё ещё тот, о ком все говорят. Завтра никто не вспомнит про шубу. Все запомнят пощёчину.) — I don't want to be remembered for a slap. (Я не хочу, чтобы меня запомнили за пощёчину.) — Then don't slap people. (Тогда не бей людей.) Шейн рассмеялся — коротко, хрипло, без всякого веселья. — Too late for that. (Слишком поздно.) Маркус откинулся на спинку сиденья. Разговаривать больше было не о чем. Машина ехала к квартире Шейна, и ночной Лос-Анджелес проплывал за окнами — грязный, яркий, равнодушный.

***

В номер отеля «Beverly Hills» ворвалось утро. Сначала жёлтое, потом белое, потом ослепительно-золотое. Илья сидел в кресле у окна, курил, разбирал стопку газет — LA Times, New York Post, National Enquirer, даже местная хрень из Лонг-Бич. На всех первых полосах — они. Белое пальто и чёрное кружево. Пощёчина. Улыбка. «Rozanov vs. Hollander: Round One». «The Slap Heard Round the World». «Hit Me Baby — Flirting or Fighting?» (Розанов против Холландера: Первый раунд.) (Пощечина, услышанная по всему миру.) (Ударь меня, детка — флиртуешь или дерешься?) На фотографии Шейн выглядел так, будто его снимали для фильма — кружево на ветру, волосы летят, клыки видны. А он, Илья, стоял напротив, и выражение его лица было... странным. Не удивление. Не злость. Не боль. Что-то другое. Илья читал, усмехался, стряхивал пепел прямо на пол. — «He's a Soviet propaganda machine», — процитировал он вслух, откладывая одну газету. — «Loud. Outdated.» Ничего нового. Блондинка в его постели заворочалась, натянула одеяло на голову. Рыжая не проснулась вообще — лежала на животе, раскинув руки, как морская звезда. «When asked about the altercation, Rozanov laughed and said, 'He has a strong hand. I respect that.'» (Когда его спросили о ссоре, Розанов рассмеялся и сказал: «У него сильная рука. Я уважаю это».) Илья покачал головой. — Я такого не говорил. Напридумывали всякого. Он взял New York Post. Там была не только фотография с балкона, но и кадр с красной дорожки — Шейн в шубе, снятый сзади, крупным планом. Полосы от клыков на шее были видны отчётливо. Подпись: «Rough night before the party?» (Тяжёлая ночь перед вечеринкой?). Илья помрачнел. Это было уже не смешно. Это было чужое. К этому он не имел отношения, и ему это не нравилось. — Сука, — сказал он по-русски. — Это не моё. Он отложил газету, встал, подошёл к окну. Лос-Анджелес уже жил своей жизнью — пробки, люди, рекламные щиты. Где-то там, в квартире на Голливуд-бульваре, этот мальчишка в дешёвой шубе сейчас, наверное, тоже читает газеты и злится. Илья нажал лбом на холодное стекло. — Чёрный лебедь, — прошептал он. — Когда-нибудь ты меня убьёшь. Он закурил новую сигарету. Шейн не выспался. Он сидел на кухне в одном лонгсливе и лосинах, на босу ногу, пил чёрный кофе и смотрел на дверцу микроволновки, даже не включив её. Вчерашние газеты валялись на полу — он кидал их туда по одной, читая заголовки. Телевизор был включён, но без звука. На экране мелькали ведущие новостей, показывали фотографию с балкона. Его фотографию. Их фотографию. Телефон зазвонил в десять утра. Шейн узнал номер — Париж. — Yeah? — сказал он вместо приветствия. (Да?) — Tu as perdu la tête? — голос Оливии был спокойным. Спокойствие опаснее крика. — Shane, I'm looking at the front page of Le Figaro. There's your face. And there's a fist. (Ты потерял рассудок? Шейн, я смотрю на первую полосу Le Figaro. Там твоё лицо. И там кулак.) — Open palm, actually. Not a fist. There's a difference. (Открытая ладонь, вообще-то. Не кулак. Есть разница.) — I don't care if it was your fucking elbow. Why did you hit him? (Мне плевать, даже если это был твой грёбаный локоть. Почему ты его ударила?) Шейн отставил кружку, провёл рукой по волосам, посмотрел на свою ладонь — она всё ещё была красноватой, хотя прошло много часов. — He said something about my coat. That it's fake. That I'm fake. (Он сказал что-то о моей шубе. Что она подделка. Что я — подделка.) Тишина на линии. Оливия молчала, и это молчание было тяжелее любого вопроса. — And is he wrong? — спросила она наконец. (И он не прав?) — Maybe. I don't know. That's not the point. (Может быть. Я не знаю. Не в этом дело.) — Then what is the point? (Тогда в чём дело?) — The point is that he saw it. In five seconds. He just looked at me and he saw it. Everybody else looks at me and they see... I don't know. A poster. A magazine. A brand. He saw the coat. (Дело в том, что он это увидел. За пять секунд. Он просто посмотрел на меня — и увидел. Все остальные смотрят и видят... не знаю. Плакат. Журнал. Бренд. Он увидел шубу.) Оливия вздохнула. — So you hit him because he saw you. (То есть ты ударил его, потому что он увидел тебя.) — Yes. No. I don't know. Maybe I hit him because I wanted him to see more. (Да. Нет. Не знаю. Может быть, я ударил его, потому что хотел, чтобы он увидел больше.) — That's the stupidest thing you've ever said. (Это самое глупое, что ты когда-либо говорил.) — I know. (Я знаю.) Она помолчала, потом произнесла: — I'm coming to Los Angeles. Next week. (Я приезжаю в Лос-Анджелес. На следующей неделе.) — You don't have to. (Не нужно.) — I'm not coming for you. I'm coming for a shoot. But I'll visit. And you'll tell me everything. The real everything. Not this... whatever this is. (Я приезжаю не ради тебя. Я приезжаю на съёмку. Но я зайду. И ты расскажешь мне всё. Настоящее всё. Не это... что бы это ни было.) — Fine. (Ладно.) — And Shane? Don't hit anyone else until I get there. I want to see the target first. (И, Шейн? Не бей больше никого до моего приезда. Я хочу сначала увидеть цель.) — No promises. (Никаких обещаний.) — Idiot. (Идиот.) — Love you too. (Я тебя тоже.) Шейн положил трубку. Включил звук на телевизоре. Там снова показывали их фотографию. Он выключил телевизор, допил кофе и пошёл в душ. Маркус пришёл без звонка, с двумя стаканами кофе и газетой под мышкой. Он открыл дверь своим ключом — Шейн дал ему дубликат ещё в первый месяц, после того как Маркус дважды ночевал на пороге, дожидаясь, пока Шейн соизволит открыть. Квартира пахла пеплом, холодным кофе и вчерашним днём. Шейн сидел на полу в оранжевом кресле-мешке, в том же растянутом лонгсливе и лосинах, что и вчера. Волосы чистые, макияжа на лице не осталось, под глазами чёрные круги. Он держал кружку с остывшим кофе, но не пил. Маркус поставил свой стакан на столик, сел на диван, разложил газеты. — I've been on the phone all morning, — сказал Маркус, потирая переносицу. — Everyone wants a piece of you. Interview requests, talk shows, magazine covers. Even a movie producer called. Wants to know if you can act. (Я всё утро был на телефоне. Все хотят кусок тебя. Просьбы об интервью, ток-шоу, обложки журналов. Даже какой-то кинопродюсер звонил. Спрашивал, умеешь ли ты играть.) — I can act. I've been acting my whole life. (Я умею. Я всю жизнь играю.) — Not helpful. (Не помогает.) Шейн молча наматывал прядь волос на палец, разматывал, снова наматывал. — I could ruin him, you know, — сказал он негромко, глядя в пол. — One interview. One word. "Harassment." "He touched me." That's all it would take. He's twenty-one. I'm seventeen. Nobody would even ask questions. (Я мог бы уничтожить его, ты знаешь. Одно интервью. Одно слово. «Домогательства». «Он прикасался ко мне». И всё, что нужно. Ему двадцать один. Мне семнадцать. Никто даже не стал бы задавать вопросы.) Маркус замер. Поставил стакан, положил руки на колени. — But you're not going to. (Но ты не собираешься.) — Why not? (Почему нет?) — You tell me. (Скажи мне ты.) Шейн поднял голову. Его чёрные глаза были красными, не от слёз — от недосыпа. В них горела злость, но злость была направлена не на Илью. На себя. — Because he didn't do anything wrong, — выдохнул Шейн. — He said stupid things. That's all. He didn't touch me. He didn't threaten me. He didn't even raise his voice. He just... stood there. And took it. He let me hit him. And then he smiled. (Потому что он не сделал ничего плохого. Сказал глупые вещи. И всё. Он не прикасался ко мне. Не угрожал. Даже голоса не повысил. Он просто... стоял там. И принял это. Он позволил мне ударить его. А потом улыбнулся.) — That doesn't mean he's a good person. (Это не значит, что он хороший человек.) — I know. But it means I can't pretend he's a monster. I can't lie. Not about that. I've lied about enough things in my life. (Я знаю. Но это значит, что я не могу притворяться, что он монстр. Я не могу врать. Не об этом. Я и так достаточно врал в своей жизни.) Маркус откинулся на спинку дивана. — So what do you want to do? Nothing? Just let him walk away? He insulted you. In public. He called you— (Так что ты хочешь делать? Ничего? Просто позволить ему уйти? Он оскорбил тебя. Публично. Он назвал тебя—) — I know what he called me. — Шейн перебил. — I don't care. That's his problem. I'm not going to ruin someone's career because of words. Words are cheap. I've said worse. (Я знаю, как он меня назвал. Мне всё равно. Это его проблема. Я не буду разрушать чью-то карьеру из-за слов. Слова дёшевы. Я и похуже говорил.) — So that's it? You're just going to... let it go? (И всё? Ты просто... отпустишь это?) — No. I'm going to remember it. And next time I see him, I'll say something worse. But I'm not going to be the one who cries "harassment" because my feelings got hurt. I'm not that person. I don't want to be that person. (Нет. Я запомню это. И в следующий раз, когда увижу его, скажу что-нибудь похуже. Но я не буду тем, кто кричит «домогательства», потому что его чувства задели. Я не такой человек. Я не хочу быть таким человеком.) Маркус смотрел на Шейна долго. Потом покачал головой, но не осуждающе. — You're a strange kid, Shane. (Ты странный ребёнок, Шейн.) — I know. (Я знаю.) — And you're going to be a problem for the rest of my life, aren't you? (И ты будешь проблемой до конца моей жизни, да?) — Probably. (Вероятно.) Маркус вздохнул, взял свой стакан, сделал глоток. — Okay. No accusations. No interviews. No "he touched me." We'll handle it like adults. Even though you're not one. (Ладно. Никаких обвинений. Никаких интервью. Никаких «он ко мне прикасался». Мы решим это по-взрослому. Хотя ты ещё не взрослый.) — Fuck you. (Иди ты.) — Been there, done that, babe. Now drink your coffee. It's cold. Like your soul. (Было, проходили, детка. А теперь пей свой кофе. Он холодный. Как твоя душа.) Шейн усмехнулся, сделал глоток. Кофе был отвратительным. Он допил его, не поморщившись. Через два дня после мероприятия Илья вернулся в Лондон. Тренировки, университет, стройка, сигареты и кофе 3 в 1 — всё шло по расписанию. Но утром его вызвали на ковёр. В главный офис Williams. Не в боксы. В настоящий офис, с коврами, факсами, портретами основателей в золочёных рамах и кофеваркой, из которой никто не наливал. Офис Филипа Грея находился на третьем этаже, окна выходили на серое лондонское небо. Мелкий дождь барабанил по стёклам — привычный английский пейзаж, унылый и деловой. За столом сидел сам Филип: мужчина-бетта примерно пятидесяти лет, гладко причёсанные седые волосы, очки в тонкой оправе, запах типографской краски и старого табака. На столе — папка с фотографиями. Те самые фотографии. Илья узнал их ещё с порога. — Sit down, Ilya, — сказал Филип по-английски, не поднимая глаз. (Садись, Илья.) Илья сел. Не снял пальто — в кабинете было холодно, батареи гудели, но не грели. Ковбойские сапоги оставили мокрые следы на светлом ковре. Он закурил, не спрашивая разрешения. Филип поморщился, но запрещать не стал. — We have a problem, — начал Филип, раскрывая папку. — This... altercation. With the omega. The volleyball player. Hollander. (У нас проблема. Этот... инцидент. С омегой. Волейболистом. Холландером.) — I don't know what's your problem but we has no one. We argued, I was an asshole, he hit me. There's no point. (Я не знаю, в чем ваша проблема, но у нас её нет. Мы спорили, я был мудаком, он ударил меня. Вот и всё.) — The point is, he's seventeen. You're twenty-one. The press is having a field day. Sponsors are getting nervous. And I need to know: did you touch him? (Дело в том, что ему семнадцать. Тебе двадцать один. Пресса сходит с ума. Спонсоры нервничают. И мне нужно знать: ты прикасался к нему?) — No, — Илья даже не усмехнулся. — Did you threaten him? (Ты ему угрожал?) — No. — Did you use your growling? Your status? Your smell? (Ты использовал своё рычание? Свой статус? Свой запах?) — I stood there. He hit me. I said some stupid shit. That's all. (Я просто стоял. Он ударил меня. Я сказал несколько глупостей. И всё.) Филип снял очки, протёр их специальной салфеткой из ящика стола. Положил на место. — The board is considering asking you to file charges against him. Assault. It's a precaution. In case he decides to file charges against you. Harassment. Defamation. Something like that. The first one to file sets the narrative. (Совет директоров рассматривает возможность попросить тебя подать на него в суд. За нападение. Это предосторожность. На случай, если он решит подать на тебя. Домогательства. Клевета. Что-то в этом роде. Кто первый подал, тот и задаёт тон всему делу.) Илья усмехнулся. Широко, показав клыки. — Assult? In Russia, so omega declare their love. Girls hit guys when they like them. Guys tolerate it. It's flirting. It's a tradition. You English people think too much about all sorts of nonsense. (Нападение? В России так омеги в любви признаются. Девушки бьют парней, когда те им нравятся. Парни терпят. Это флирт. Это традиция. Вы, англичане, слишком много значения придаёте всякой ерунде.) Филип поджал губы. Это совершенно не подходило для человека, на которого напали и который собирается подавать в суд. — I t doesn't matter. Legally, he hit you. You have the right to press charges. (Это не важно. С юридической точки зрения, он ударил тебя. У тебя есть право подать в суд.) — I don't want to. (Я не хочу.) — Ilya— (Илья—) — I said I don't want to. — Илья наклонился вперёд, и его голос стал ниже, почти таким же, как на балконе. — What was there? One slap. I didn't even notice. He hit me, I smiled. If anyone thinks it's a reason to go to court, let them go to court themselves. Don't get me involved. (Я сказал нет. Что там было-то? Одна пощёчина. Я даже не заметил. Он ударил, я улыбнулся. Если кто-то считает, что это повод для суда, пусть идёт в суд сам. Меня не впутывайте.) Филип вздохнул. Потянулся к папке, но не открыл. — The board might file without your consent. As a protective measure. (Совет директоров может подать без твоего согласия. В качестве защитной меры.) — Then I'll tell everyone that nothing happened. That I provoked him. Which is my own fault. That he's a sweet boy who didn't deserve jail, — Илья улыбнулся ещё шире. Клыки блеснули. — I'll brush it off. Right in court. Under oath. I'll say I fell in love with him at first sight, wanted him, molested him. They'll like it. The English love romance. (Тогда я скажу всем, что ничего не было. Что я его спровоцировал. Что сам виноват. Что он — милый мальчик, который не заслужил тюрьмы. Отмажу. Прямо в суде. Под присягой. Cкажу, что сам влюбился в него с первого взгляда, хотел его, приставал. Им это понравится. Англичане любят романтику.) — You're impossible, — Филип схватился за голову. (Ты невозможен.) — I'm Russian. Same thing. (Я русский. То же самое.) Филип помолчал. Потом убрал папку в стол. — No charges. For now. But I'm warning you, Ilya. Stay away from him. No more comments. No more meetings. No more balconies. If the press asks, you respect him as an athlete, and that's it. You understand? (Никаких обвинений. Пока. Но я предупреждаю тебя, Илья. Держись от него подальше. Никаких больше комментариев. Никаких встреч. Никаких балконов. Если пресса спросит, ты уважаешь его как спортсмена, и всё. Ты понимаешь?) — I got this. But answer one question. (Я понимаю. Но вы ответьте мне на один вопрос.) — What? (Что?) — That actor. Martin Vance. He fucked Shane in a limousine before the event. Right before they arrived. The marks on the neck were visible from a meter away. Vance is forty-four. Shane is seventeen. Does anyone call him into the office and tell him to stay away? Anyone suggest he sue, just in case? Or just me because I'm Russian and have an accent, and I don't wear a shirt when you ask? (Тот актёр. Мартин Вэнс. Он трахал Шейна в лимузине перед мероприятием. Прямо перед тем, как они приехали. Следы на шее были видны за метр. Вэнсу сорок четыре. Шейну семнадцать. Кто-нибудь вызывает его в кабинет и говорит, чтобы он держался подальше? Кто-нибудь предлагает ему подать в суд — на всякий случай? Или только меня, потому что я русский и у меня акцент, и я не надеваю рубашку, когда вы просите?) Илья почти рычал. Низко, глухо, той вибрацией, которую доминанты не могут полностью скрыть, когда злятся. Стекло в рамке на столе задрожало. Филип побледнел — настолько, насколько может побледнеть человек с его смуглой кожей. — I... we can't comment on other— (Я... мы не можем комментировать других—) — No need, — Илья выдохнул. Вибрация стихла. Он погасил сигарету, встал. — I got it. I'm a bad guy. He's good one. Because he's yours and I'm a stranger. Spotted. (Не нужно. Я понял. Я плохой парень. Он хороший. Потому что он свой, а я чужой. Замётано.) — I didn't say that. (Я этого не говорил.) — Не сказали. Но и не опровергли. Илья развернулся. Ковбойские сапоги гулко стучали по паркету. У двери он остановился, не оборачиваясь. — I won't touch that boy. Not a finger. Not a word. You don't have to worry. Even if he comes to my bed himself, I'll tell him I have a headache. Will you be satisfied with such an answer? (Я не трону этого мальчишку. Ни пальцем. Ни словом. Можете не волноваться. Даже если он сам припрётся ко мне в кровать, я скажу ему, что у меня голова болит. Устроит вас такой ответ?) — Ilya— (Илья—) — I asked will you be satisfied? (Я спросил: устроит?) Филип молчал очень долго. Потом выдохнул. — Yes. (Да.) — Great. Then don't waste my time. (Отлично. Тогда не тратьте моё время.) Илья открыл дверь и вышел в коридор. Прислонился лбом к холодной стене. Закрыл глаза. Перед глазами стояли чёрные волосы, серебряный шарф, кружево и клыки на грани оскала. И удар. Сильный, злой, честный. — Чёрный лебедь, — сказал он по-русски. — Мама, ты представляешь, что я сейчас чуть не сделал? Он закурил новую сигарету, нашёл взглядом табличку «Exit», поправил воротник рубашки и пошёл к выходу. В окно первого этажа пробивался серый лондонский свет — такой же, как всегда. Ничего не изменилось.