Психолог для тех, у кого нет души

"С помощью насилия можно убить лжеца, но нельзя убить ложь и установить истину. На самом деле, насилие лишь усиливает ненависть". — Мартин Лютер Кинг Приорит убийства над новой жизнью- исключительное умение семейных традиций, в которые входит рассекать ткани между первым позвонком и затылком первее, чем внедрить кесарево сечение на родильное ложе. Поощрить легкое появление жизни значило бы надеяться на судьбу, а подчиниться же смертному приговору- уже другое дело. Как бы смотреть в лицо… …собственное, отражающееся в блеске топора, и его полумесяц, занесенный для удара- фаза убывания. Иными же словами, необходимость, чтобы луна вернулась в новую ось. Так жизнь проходит собственный круговорот, теряя в своем потоке фазу новых лунных рожек, а упираясь только в острие секиры. А оно, в свою очередь, упирается в древесину со щелчком расставания головы с плечами. А он не подчинялся приговорам. Он приводил их в действие. Полигон пахнет мокрым бетоном после дождя. Келли Версвольд сидит на скамье для приглашённых- в третьем ряду, с краю, потому, что его позвали не как палача, а как “консультанта по медицинским последствиям”. Формально он здесь, чтобы зафиксировать, как быстро останавливается сердце после перерезания сонной артерии при влажности воздуха семьдесят четыре процента, такие жестокие нюансы во имя прогресса- практически принесение агнцов в жертву. Неформально- чтобы императорский двор видел: военный корпус сотрудничает с родом Версвольдов, даже если сами Версвольды теперь не совсем у дел. Практически. Говорили, что примерно два поколения назад представитель его рода был молочным братом с тогда еще правящим императором, посему кровавое семя придворных палачей рассыпалось острым сорняком вдоль многих лет бок о бок с правящей династией. Со временем появились гильотины, появлялся справедливого образца суд, но никто так не чтил традиции, как тот, что чувствовал на языке привкус скорых изменений. Келли любил свою работу. В первом ряду генералы. Во втором полковники и приближённые ко двору. В третьем технический персонал и такие, как Келли. Их еще называют "пытающиеся усидеть на двух стульях". Высокий мужчина с алой копной под фуражкой сидит в первом ряду так непринужденно, словно пришел посмотреть театральное выступление. Цвет волос чудной- действительно не ржавчина, не цвет апельчиновой корки, но отчетливое бордо, сочащееся из свежих надрезанных. Келли знает его в лицо (как он думает, ибо почему-то не может никак запомнить как черты выглядят под фуражкой, словно расплывающаяся картинка), видел на прошлом заседании, когда тот вошёл под конец, не извинился и давил ухмылки на представление новоиспеченного психолога. Тогда Келли подумал "Этот либо самоубийца, либо он им всем нужнее, чем они ему". Келли любил свою работу, любил изучать и не верить слухам о приувеличенной грубости, коей считал легенды, слагаемые про нового генерала. Перед секирой все равны. Теперь этот мужчина влился в компанию так, словно всегда был частью этого места. На нём мундир без наград- Версвольд заметил это ещё на заседании и запомнил, ведь генералы без наград не носят мундиров. Носят сюртуки, штатское, что угодно, только не форму. А этот носит. Над полигоном собираются тучи. Эксперимент откладывают на двадцать минут- ждут, пока ветер сменится, чтобы кровь не летела в сторону трибун. Под представление притянули моложавого офицера за попытку переправить благоверную мимо проверок у границы- благоверную с документами грязной крови, как оказалось. Такое не поощрялось, но за отвагу сделали поблажку- станет примером медицинских записей и примером высшей глупости в учет товарищам. Эта история напомнила молодому (не очень) палачу о чем-то...ком-то. Нежная лиловая лента пылилась где-то в кармане. Не стоит себя беспокоить таким невежеством, поэтому Келли смотрит не на эшафот. Он смотрит на первого помощника, который возится с ремнями. Тот слишком медленно затягивает узлы. Келли мысленно ставит ему тройку по десятибалльной шкале. – Вы Версвольд, да? – Голос слева. Не оклик, но нейтральный тон, каким спрашивают дорогу на рынке. Мужчина поворачивает голову, позволив солнечным лучам поласкать колоидные узоры ожога на правой стороне лица- нечего устыдиться. Вот как. Рядом, на скамье, где минуту назад никого не было, сидит Англафаэль. Это не заставило вздрагивать. У него нет этой привычки. Но он замечает два факта: во- первых, Анг должен быть в первом ряду, а не здесь. Во-вторых, никто из сидящих вокруг не обернулся. Никто не удивился. Будто генерал всегда сидел на этом месте. – Да, – отвечает ему, хотя прекрасно понимает, что это больше риторический вопрос для короткого обмена вежливостью. Келли был вежливым когда это было надо. Анг смотрит на эшафот. Келли смотрит на Анга. Профиль у генерала спокойный, пошрамированный, кажется. Такие лица бывают у людей, которые спят по восемь часов и не пьют кофе после шести. Но глаза. Келли видит их вполоборота и они его останавливают. Он не может сказать, какого они цвета. Не потому, что далеко- потому, что цветом более налито глазное яблоко, обычное раздражение? Нет, он не может запомнить как они выглядят уже секунду спустя- списывает это на новшество и личную усталость. – Слышал о ваших опытах, – говорит Анг, не глядя на собеседника. Уверенная привычка, открытая поза, он не стеснялся чужих и, по всей видимости, любил быть созерцаемым за это. – С сывороткой для наследника. –..ницы. – Генерала исправляют в окончании слова, собеседник не умеет и не хочет играть в корпусные шахматы. – От кого узнали? – Забавная медсестра носилась с девчушкой в медпункте. Говорили, это ее нянька. А она сама по себе говорливая. – Периферическое зрение у генерала умелое и радует его умением уловить то, как брови сидящего рядом палача поднимаются вверх. Тишина. Ветер меняется, и с эшафота доносится запах свежеструганного дерева. Келли не спрашивает "где вы её видели" и "говорили ли с ней лично". Вместо этого он делает паузу. Четыре удара сердца.– Ей пятнадцать, – выдавливание ответа наконец. – Но отец велел не говорить с незнакомцами. – Мы не разговаривали, – Анг поворачивает голову. Теперь Келли видит его глаза в полную силу. Очевидное воспаление глазных яблок, наверное окопные сквозняки? – Просто врезалась в меня, а уж мне грех не разузнать будущую новость страны. Вы ведь хотите именно так её представить? – Зачем вы мне это говорите? – На этот вопрос Версвольд уже не знает ответ. Он и не поступает. Ха, это что, манипуляция интересом, дабы привлечь к беседе? На эшафоте зачитывают приговор. Голос чтеца срывается на третьем слове, чертов ветер. Келли теперь смотрит на эшафот. Англафаэль на него. Поменялись ролями. Повисает тишина. Ведут обвиняемого. Первые ряды ловят отдельные отрывки криков и фраз, что-то о том, от чего надо избавиться. Что-то о несправедливом наказании. Что-то о том, что пока будут казнить за подобные ему действия- у этих людей нет будущего. О, еще и не такие мольбы слышали уши палача. Но сегодня мужчина не выполняет эту роль, он вливается в новую- изучающе проводит чернильной ручкой линию на бумаге- такая скоро будет на молодом горле. Для бумаги это отметина начала текста, для горла- конец дыхания. – Затем, что он ведь прав. – Генерал пожимает плечами и растягивается на сидении, разводя колени в удобном положении, говоря о вальяжности. Это заставляет Келли склонить голову набок и поднапрячься. – Скоро должно все измениться. Запах будущего, Вы разве не чувствуете, господин Версвольд? Вы ведь сами мусолите в одной руке топор, в другой- скальпель, но вот лезвие топора жрет ржавчина, Вы это знаете. Вы собираетесь изменить это будущее? Келли нечего было ответить. Положение императора медленно начинает колебаться, а свое будущее он одевает в сапожки размера девичьей пятнадцатилетней ноги. Чье-то будущее прекращается сейчас, ведь криков больше не слышно, а Англафаэль на зрелище даже не моргнул, в принципе так же, как не моргнул и Келли, записывая к заметкам время движения казненного тела, время течения бордо и то, насколько это соотносимо во влажных условиях. Так же, как он не моргнул, выстрелив тогда по приходу очкарика. Эта ли мысль заставила его усмехнуться? Он помнит брызги на очках, помнит падение тела, ох, вроде обычный порыв агрессии, но он хотя бы проучил мальца, не так ли? Сразу расставил точки их положений, где слабые сопляки вытирают щекой грязь с сапог, а сильные нажимают на курок. Молодой психолог задохнулся бы в инсульте, если бы ему еще показали казнь подстреленного. Тело с эшафота потащили- бинты шуршали о рубаху на обездвиженной конечности, которую прошлым днем даже никто не стал зашивать. Именно генерал выудил из формы убитого письма его грязнокровной пособницы. И ему больше нечего было здесь делать. – Вы интересны, господин Версвольд. — Он поднялся, поправив перчатку на ладони и высокая фигура заслонила солнце над Келли. Мало кто знал, что, несмотря на это, настоящее солнце палача еще только-только загоралось, только не в старомположении над горизонтом. – Знаете, кому-то нужно ведь преломить круговую поруку. А Вы преломляете...ох, явно не хлеб. Но если решите это сделать и кому-то протянуть другой кусок, то я, учтите, голоден. Он не нуждался в ответе сию минуту. Просто развернулся на каблуках, подбитых звонкими подковками, и прошел вниз по ступеням трибуны, оставив за собой легкую нотку железа в воздухе и пищу для размышлений. Солнце над новым горизонтом набиралось сил.