Все решает шоу.

Люцифер снова оказался на том же месте. Тот же стул. Та же давящая, липкая темнота. И теперь он точно знал — это сон. Знал, потому что не чувствовал ни верёвок на запястьях, ни клейкой ленты на губах. Потому что дышал свободно, а не рвано, задыхаясь от собственного страха. Потому что внутри, где обычно кипела паника, теперь пульсировала холодная, тяжелая обреченность. Он не мог проснуться. Он пробовал — зажмуривался, сжимал кулаки, мысленно кричал себе: «Проснись!», — но ничего не происходило. Сон держал его цепко, как трясина, и единственный способ выбраться — это дойти до конца. Увидеть Аластора. Только вот Аластор уже не прятался. Он сидел прямо напротив, на таком же стуле, в нескольких шагах, закинув ногу на ногу, и смотрел на Люцифера с выражением, которое нельзя было назвать ни злым, ни насмешливым. Скорее — изучающим. Спокойным. Будто он ждал этого разговора. — Здравствуй, — сказал Аластор. Голос его звучал ровно, без привычной бархатистой обманчивости. — Долго же ты добирался. Люцифер открыл рот, но слова застряли в горле. Он растерялся. Без верёвок, без кляпа, без привычной беспомощности он не знал, что делать. — Ты боишься? — спросил Аластор, чуть склонив голову набок. — Не знаю, — честно ответил Люцифер. — Это хороший ответ, — Аластор кивнул. — Честный. Он поднялся, обошёл стул и встал за спиной у Люцифера. Тот не обернулся. Слышал только шаги, чувствовал чужое тепло за своей спиной. — Я не причиню тебе вреда, — тихо сказал Аластор. — Не здесь. Не во сне. Ты сам меня позвал. — Я не звал, — возразил Люцифер. — Позвал, — Аластор снова оказался перед ним, опустился на корточки, заглядывая в глаза. — Каждую ночь. Каждый раз, когда закрываешь глаза и думаешь обо мне. Ты думаешь, да? Люцифер промолчал. Потому что это была правда. Он думал. Каждую ночь. — Я не хочу, чтобы ты боялся меня, — сказал Аластор, и в его голосе впервые прозвучало что-то, кроме ровного спокойствия. Боль? Тоска? Люцифер не мог разобрать. — Я хочу, чтобы ты понял. — Понял что? — Что я не чудовище. Не только чудовище. Я... — Аластор замолчал, провёл рукой по лицу. — Я просто устал. И ты единственный, кто видит меня настоящего. Даже когда я пытаюсь им не быть. Люцифер смотрел на него — на бледное лицо, на тени под глазами, на эту странную, непривычную беззащитность. И вдруг понял, что не боится. Совсем. Ни этого сна, ни этого человека, ни того, что будет, когда он проснётся. — Что мне делать? — спросил он. — Останься, — прошептал Аластор. — Просто останься. Когда проснёшься — не уходи. Не бойся. Дай мне шанс. Он протянул руку, и Люцифер, не думая, вложил в неё свою. Мир вокруг дрогнул, пошёл рябью, и Люцифер почувствовал, как его выталкивает из сна — мягко, почти бережно, будто кто-то осторожно высвобождал его из заточения. Он открыл глаза. В комнате было тихо, за окном только начинало светать. Над головой — серый потолок, под боком — чужое одеяло. Он всё ещё был в доме Аластора. — Как мне теперь себя с ним вести? — прошептал Люцифер, уставившись в потолок. — Скорее всего, он ничего не помнит. А я... что я ему скажу? "Ха-ха, Ал, ты вчера так нажрался, что чуть не поимел меня в сортире! Ну ничего, бывает!" Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. — Чёрт, чёрт, чёрт... Он сидел на кровати, натянув одеяло до подбородка, и смотрел на дверь, за которой в кресле спал Аластор. Тот, кто вчера — пьяный, безумный, неудержимый — прижимал его к стене, целовал так, что у Люцифера подкосились ноги, а потом отключился прямо посреди собственной попытки его раздеть. Люцифер прикрыл глаза, и перед внутренним взором снова всплыло: горячие губы на шее, жёсткие пальцы, сжимающие запястья, запах виски, табака и — ванили. — Твою мать, — выдохнул он, падая на подушку и закрывая лицо руками. Он пролежал так минут пять, потом сел, нашарил на тумбочке часы. Полседьмого утра. Надо вставать. Надо идти на кухню. Надо смотреть в глаза человеку, который, возможно, даже не помнит, что пытался с ним сделать. И делать вид, что ничего не случилось. — Отлично, — проскрежетал Люцифер, спуская ноги с кровати. — Просто отлично. Он натянул брюки, накинул рубашку, но застёгивать не стал. Вышел в коридор. В гостиной было тихо — Аластор спал, откинув голову на спинку кресла, и выглядел таким беззащитным, что у Люцифера кольнуло в груди. Он остановился, посмотрел на него — на тени под глазами, на раненое плечо, на пересохшие губы. — Спи, — тихо сказал Люцифер. — Тебе нужно. И, не дожидаясь ответа, которого не могло быть, пошёл на кухню ставить чайник. Потому что другого выхода у него не было. Потому что убегать он больше не хотел. И потому что, чёрт возьми, он не знал, что делать, но знал точно — он останется. По крайней мере, пока этот сумасшедший не проснётся. Пока они не поговорят. Пока он не решит. А решать было что. Люцифер сидел за кухонным столом, обхватив ладонями давно остывшую кружку. Чай он не пил — просто смотрел на тёмную жидкость, на отражение собственного осунувшегося лица, на мелкие пузырьки, застывшие у края. Рядом на тарелке сиротливо лежала надкушенная булочка, которую он достал из холодильника, но есть не хотелось — так, жевал машинально, чтобы занять руки. Мысли не шли. Они застряли где-то между вчерашним вечером и сегодняшним утром, зациклившись на одном и том же. Люцифер вздохнул, провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть наваждение, и наконец отхлебнул чай — холодный, горьковатый. — Сегодня я вынужден пропустить работу, — сказал он в пустоту. Голос прозвучал глухо, недовольно. Он подождал, будто ожидая возражений, но тишина осталась тишиной. — Опять. — Он усмехнулся собственной беспомощности. — Кто же, если не я, присмотрит за этим... за этим чокнутым мужчиной? Он встал, отнёс кружку в раковину, ополоснул, поставил на сушку. Прошёлся по кухне, поправил занавеску, зачем-то переставил солонку на другое место. Делал всё медленно, словно оттягивая неизбежный момент встречи с реальностью. В гостиной было тихо. Аластор спал в кресле, и в сером утреннем свете лицо его казалось бледным, почти прозрачным. Одна рука свесилась с подлокотника; другая лежала поверх пледа, сжатая в кулак даже во сне. Люцифер постоял в дверях, разглядывая его . — Ты невозможен, — прошептал он, подходя ближе. Он поправил плед, подоткнул его со стороны раненого плеча, проверил, не сочится ли кровь. Повязка выглядела сухой, и Люцифер, выдохнув, отошёл к окну. — Ты собираешься вставать или мне придётся тащить тебя в душ? — спросил он громче, не оборачиваясь. Аластор не ответил. — Упрямец, — бросил Люцифер, отдёргивая штору. Солнце ударило в стекло, заливая комнату золотистым светом. Люцифер зажмурился, потом повернулся к Аластору. Тот пошевелился, сморщился, но глаз не открыл. — Вставай, Ал, — сказал Люцифер, подходя и осторожно касаясь его здорового плеча. — Чайник вскипел. И если ты сейчас же не поднимешься, я вылью его на тебя. — Не кипятись, — выдохнул Аластор, не открывая глаз. — Я жив. Больной. Но жив. — Больные — не значит живые, — отрезал Люцифер. — Вставай, я сказал. Он протянул руку. Аластор, морщась и кряхтя, всё же поднялся, опираясь на неё, и Люцифер, подхватив его под здоровый локоть, повёл на кухню, усадил на стул, поставил перед ним кружку со свежим чаем. — Пей, — велел он. — И не вздумай падать в обморок. Я не нанимался в сиделки. Аластор поднял на него мутный, но уже осмысленный взгляд. — Не соизволишь, Люцифер, достать таблетки от головы с той полки? — Аластор отставил кружку, опираясь головой на руку, и взглянул на собеседника с выражением, в котором смешались усталость и легкая тень былого высокомерия. — Откуда мне знать, какие именно от головы? — нахмурился Люцифер. — Включи логику, дорогой; на банках подписано, — Аластор поморщился, прикрыв глаза, и голос его чуть дрогнул — похмелье после вчерашнего давало о себе знать. Люцифер закатил глаза, но всё же подошёл к навесной полке. Задрал голову, прикинул расстояние до верхней полки, мысленно чертыхнулся — рост подводил. — Слушай, сударь, — развернулся он к Аластору, скрестив руки на груди с видом оскорблённого достоинства, — не соизволишь ли ты сам достать себе эти чёртовы таблетки? — Я даже нахожу это невероятно милым, — усмехнулся Аластор, приоткрыв один глаз. — Но, увы, боюсь, если я сейчас встану, моя персона рухнет на пол. Люцифер вздохнул, переставил стул, на котором только что сидел, встал на него, нашарил на полке нужный пузырёк — поверх остальных, будто его специально положили подальше, — и, слегка раздражённо, кинул его на стол перед Аластором. — Благодарю, — Аластор поймал таблетку, вытряхнул одну в ладонь и запил её остывшим чаем, поморщившись от горечи. — Ты сегодня прямо образец терпения. — Заткнись, — беззлобно огрызнулся Люцифер, усаживаясь обратно на отодвинутый стул. — И не испытывай моё терпение дальше. — Я так понимаю, вчера я перебрал, — Аластор перевёл взгляд в окно, избегая встречаться глазами с Люцифером. — И, судя по твоему виду, не в одиночестве. — Ты дохрена догадливый, — Люцифер демонстративно похлопал три раза, медленно, с издевкой. — Может, тебе ещё премию выписать за наблюдательность? — Прости, — Аластор поднялся, опираясь здоровой рукой о стол, и жестом пригласил следовать за ним в гостиную. — Я не должен был после всего, что случилось, тащиться в бар. А тебе, в свою очередь, следовало меня остановить. — То есть ты ещё и меня в этом обвиняешь? — Люцифер последовал за ним, и в голосе его зазвенело едва сдерживаемое раздражение. — Это ты виноват. Я тебе говорил, что идея дурацкая. Говорил, что надо домой, что рану надо обработать, что тебе нужен покой. Но нет, — он развёл руками, — «виски, дорогой, виски решает все проблемы». Ну, как? Решило? Аластор тяжело опустился в кресло, прикрыл глаза. — Ты прав, — тихо сказал он. — Я виноват. И благодарен, что ты не бросил меня там. — О, не стоит благодарности, — люцифер рухнул на диван напротив, запустил пальцы в волосы. — Кто бы ещё тащил тебя через полгорода на себе. — Значит, ты меня тащил? — А ты думал, ты сам приполз? — Люцифер усмехнулся, но усмешка вышла усталой. — Ты отрубился в туалете, Ал. Прямо посреди... — Он осекся, покраснел и отвернулся к окну. — Посреди чего? — Аластор открыл глаза, повернул голову. — Неважно, — буркнул Люцифер. — Главное, ты жив. И плечо не загноилось. И голова, кажется, на месте. — За что я тебя и ценю, — Аластор слабо улыбнулся. — Ты умеешь быть кратким. И заботливым, хоть и скрываешь это за грубостью. — Заткнись, — беззлобно сказал Люцифер, откидываясь на спинку дивана. — Я не заботливый. Я просто ответственный. Это разные вещи. Аластор не ответил. Он смотрел на Люцифера — на красные уши, на сжатые кулаки, на то, как он кусает губу, когда думает, что никто не видит. И думал о том, что вчера, должно быть, случилось что-то, о чём он не помнит. И от этого ему становилось не по себе. Потому что Люцифер врать не умел. Но и говорить правду, кажется, тоже не решался. Аластора вдруг передёрнуло — он резко дёрнул плечом и замер, побледнев ещё сильнее. Люцифер, сидевший напротив, мгновенно подобрался. — Что случилось? — в голосе его прозвучала неподдельная тревога. — Плечо, — выдохнул Аластор, осторожно проводя ладонью по перевязанному месту. — Стреляет. Но ничего, — он криво усмехнулся, стараясь не выдать боли. — Заживёт. — Тебя что, в голову ударили?! — Люцифер вскочил и подошёл к нему, глядя с таким выражением, будто перед ним сидел душевнобольной. — Ты совсем больной? Едем в больницу. Он схватил Аластора за здоровую руку, намереваясь поднять его с кресла, но тот мягко высвободился. — Люцифер, ты забыл? — Аластор поднял на него спокойный, почти насмешливый взгляд. — Я — маньяк, которого разыскивает полиция. Пуля в плече — это не лёгкая царапина. Это верный способ попасть прямо в участок. Врачи обязаны сообщать о таких ранениях. Люцифер замер, переваривая услышанное. И впервые за это утро ему пришлось признать: Аластор сказал разумную вещь. Возможно, единственную разумную вещь за всё время их знакомства. — Ладно, — он отпустил его руку и тяжело опустился на диван, чувствуя, как внутри всё сжимается от бессилия. — Но я не врач, если что. Нам нужен кто-то с медицинским образованием. И кто-то, кто ничего никому не расскажет. Аластор усмехнулся, откинулся на спинку кресла и, чуть поморщившись от движения, положил ногу на ногу. В этом жесте, несмотря на боль, чувствовалась та самая, привычная надменность, и Люцифер вдруг понял, что соскучился по ней. — Деньги решают всё, дорогой, — Аластор достал из кармана брюк пухлый бумажник и покрутил его в пальцах. — У меня, как ты мог убедиться вчера, их достаточно. А в Новом Орлеане любой врач имеет свою цену. Вопрос только в том, чтобы найти правильного. — Ты предлагаешь подкупить врача? — Люцифер прищурился. — Я предлагаю гарантировать ему конфиденциальность, — мягко поправил Аластор. — За соответствующее вознаграждение. Это немного другое. — Как скажешь, — Люцифер вздохнул, откидываясь на спинку. — Но искать этого врача будешь сам. Я в эти игры не играю. — Ты уже в них играешь, — Аластор спрятал бумажник и посмотрел на Люцифера долгим, изучающим взглядом. — С того самого момента, как согласился остаться. Просто пока не понял этого. Люцифер хотел возразить, но передумал. Потому что, чёрт возьми, Аластор снова был прав. — В любом случае, — Люцифер поднялся с дивана и решительно протянул руку Аластору, — нам нужно обработать рану. Промыть, перевязать заново. Нельзя же так оставлять. — Как скажешь, — Аластор с лёгкой усмешкой принял его ладонь и, опираясь, поднялся. — Только интересно, ты достанешь аптечку с верхней полки или мне опять наблюдать за твоими акробатическими этюдами? — Не переживай, — Люцифер улыбнулся краем губ. — Я помню, что ещё одна лежит у тебя в комнате. Он быстро взбежал на второй этаж, вернулся через минуту с белым чемоданчиком, на котором красовался красный крест, и кивнул в сторону коридора. — Пошли в ванную. Аластор, придерживая раненую руку здоровой, последовал за ним, опираясь на плечо Люцифера. Ему бы хотелось держать его за руку — тепло, устойчиво, почти интимно, — но разница в росте делала эту затею неудобной. Люцифер едва доставал ему до плеча, и, чтобы идти ровно, Аластору приходилось класть руку ему на плечо, почти обнимая. В тесной ванной комнате, пропахшей хлоркой и старой медью, Аластор сидел на краю чугунной ванны, обхватив здоровой рукой холодный, скользкий бортик. Сырой воздух тяжело оседал на плечах, и каждый вдох давался с трудом — не столько от боли, сколько от напряжения, сковавшего тело. Он молча следил за тем, как Люцифер деловито раскладывал содержимое аптечки на стиральной машине: бинты аккуратными рулонами, вата, пузырьки с перекисью и йодом, даже небольшие щипцы, которые он на всякий случай выудил со дна. Всё лежало теперь перед ним в строгом, почти хирургическом порядке. — Итак, сиди смирно, — наконец произнёс Люцифер, поворачиваясь к Аластору. — Снимай рубашку. Аластор опустил взгляд на себя — на мятую, несвежую ткань, на бурое пятно, засохшее вокруг маленькой, рваной дыры, в которую вчера вошла пуля. В пылу бегства он почти не замечал этого, но теперь, при ярком свете лампы, вид был, мягко говоря, плачевный. Он усмехнулся — скорее по привычке, чем от веселья, — и начал расстёгивать пуговицы. Дрожащие, непослушные пальцы скользили по мокрой от пота ткани. Левая рука слушалась из рук вон плохо, правая и вовсе висела плетью, и справиться с мелкими костяными кружками оказалось почти невозможно. — Чёрт, — выдохнул он, безуспешно пытаясь ухватить третью пуговицу. — Дай сюда, — Люцифер шагнул ближе, отвёл его руки своим плечом и принялся расстёгивать сам, ловко, без лишних движений. — Я же сказал: не дёргайся. — Командовать ты умеешь, — сквозь зубы процедил Аластор, но послушно замер, когда Люцифер осторожно потянул рубашку с раненого плеча. Ткань присохла к запёкшейся крови. Пришлось взяться за перекись: Люцифер смочил ватку, аккуратно промокнул край раны, и белая, шипящая жидкость окрасилась в бледно-розовый. Аластор зашипел, стиснул край ванны побелевшими пальцами, но не дёрнулся. Только сжал челюсти, чувствуя, как по спине пробегает холодная, липкая дрожь. — Терпи, — буркнул Люцифер, не поднимая головы. — И, ради всего святого, перестань на меня так смотреть. — А как на тебя смотреть? — голос Аластора дрогнул, но он быстро взял себя в руки. — Ты сейчас похож на ангела смерти, который забыл свой инструмент дома и теперь вынужден импровизировать. — Очень смешно, — без тени веселья ответил Люцифер. — Смотри на меня как на человека, который тебе помогает. А не как на уличного фокусника. Рубашка наконец поддалась. Аластор стянул её окончательно и остался обнажённым до пояса в тесной, душной ванной, где воздух, казалось, сгустился и прилипал к коже. Он не сводил взгляда с Люцифера — тот, сосредоточенно нахмурившись, промывал рану, время от времени бросая короткие взгляды на его лицо. Наверное, проверял, не собирается ли он потерять сознание и рухнуть прямо в ванну. Свет лампы падал на бледную, исхудавшую фигуру, на края раны, покрасневшие и припухшие, на тени под глазами. Люцифер работал молча, но в каждом его движении чувствовалась какая-то щемящая, почти неуместная нежность. И Аластор, сам того не желая, ловил себя на мысли, что смотрит уже не на руки, а на лицо — на золотистые волосы, на сдвинутые брови, на губы, которые что-то беззвучно шептали. И в этом лице, в этом сосредоточенном, испуганном и одновременно упрямом выражении было что-то давно забытое, что-то, чему он не решался дать имя. — Почти готово, — сказал Люцифер, не поднимая глаз. Люцифер перевязывал руку Аластора медленно, с той осторожностью, какая свойственна человеку, который боится причинить боль. Каждое движение его пальцев было выверенным — он накладывал бинт виток за витком, чуть затягивая, проверяя, не слишком ли туго, не давит ли. — Блять! Аластор! — колено Аластора с глухим ударом врезалось Люциферу в бок. Тот охнул, отшатнулся и замер, глядя на него во все глаза. — Я случайно, — Аластор поморщился, перехватывая его растерянный взгляд. В голосе прозвучало сожаление — редкое, почти непривычное. — Просто ты слишком резко завязал. Задел рану. — Мог бы и словами сказать, — проворчал Люцифер, потирая ушибленный бок. — А не коленом в рёбра. — Не успел, — Аластор виновато улыбнулся. — Продолжай. Теперь я готов. — Сиди смирно, — буркнул Люцифер и вернулся к перевязке, стараясь дышать ровно. Боль в боку постепенно отпускала, но след от удара ещё долго будет ныть. — Если дёрнешься — сам себя перевязывай, понял? — Понял, — послушно кивнул Аластор, и на этот раз не дёргался. — Уф, готово, — выдохнул Люцифер, откидываясь назад и вытирая тыльной стороной ладони пот, выступивший на лбу. Усталость навалилась внезапно, тяжелым одеялом — напряжение последних часов, смена дня и ночи, беготня по крышам, этот чёртов бар, а теперь ещё и перевязка — всё разом дало о себе знать. Пальцы слегка дрожали, но он постарался скрыть это, убирая остатки бинта в аптечку. — Благодарю, Люцифер, — Аластор коснулся свежей повязки кончиками пальцев, осторожно, словно проверяя, не слишком ли туго, не давит ли. На губах его появилась улыбка. — Как насчёт выпить... — НЕТ, — Люцифер не дал ему закончить. Слово ударило, как выстрел, — резко, сухо, без тени сомнения. Он развернулся к Аластору, и в глазах его полыхнуло такое ледяное спокойствие, что Аластор на секунду потерял дар речи. — Не думал, что ты такой алкоголик, — добавил Люцифер, уже спокойнее, и повернулся обратно, продолжая складывать бинты, пузырьки и вату в чемоданчик. Движения его стали резкими, почти раздражёнными — он со стуком поставил перекись на место, крышка аптечки захлопнулась с громким, окончательным щелчком. — Не сравнивай меня с этими отродьями, что пропивают последние штаны в дешёвых забегаловках, — Аластор выпрямился, поправляя воротник здоровой рукой. В голосе его звучала обида, смешанная с достоинством. — Я предпочитаю дорогой виски или выдержанное вино. И я не зависим, я всего лишь ценю хороший вкус и умею расслабляться с достоинством. — Почти одно и то же, — буркнул Люцифер, ставя аптечку на пол и выпрямляясь. Он тяжело вздохнул — так, что плечи поникли, словно под тяжестью невидимого груза. — Разница лишь в цене, Ал. И в том, сколько раз ты успеешь пожалеть о своих решениях на следующее утро. — Мои решения всегда продуманы, — ответил Аластор, но в голосе его не было прежней уверенности. — Да-да, — Люцифер взял его под здоровый локоть, помогая подняться. — Поэтому мы сейчас пойдём на кухню, и ты будешь пить чай. Без виски. Без вина. Просто чай. И, может быть, даже поешь. — Ты становишься деспотом, — проворчал Аластор, позволяя увести себя, но улыбка его стала чуть мягче. — Ты становишься невыносимым, — ответил Люцифер, ведя его к двери. — Мы квиты. Они вышли из ванной, и в коридоре, залитом светом, оба вдруг почувствовали, что эта перепалка, эта усталость, эта вынужденная близость — всё это странным образом грело. Как одеяло, в которое кутаешься холодной ночью против воли, а потом понимаешь, что не хочешь его снимать.

***

Люцифер что-то жарил на сковородке — шипение масла смешивалось с ароматом жареного лука и свежемолотого перца, разносясь по кухне уютным, почти домашним теплом. Он ворочал деревянной лопаткой, не глядя по сторонам, целиком поглощённый процессом, и от этого его напряжённая фигура казалась почти расслабленной. Аластор сидел за столом, подперев здоровой рукой голову, и смотрел в окно. За стеклом раскинулось голубое, по-весеннему чистое небо, по которому лениво плыли редкие облака. На ветке старого дуба, росшего напротив дома, сидел воробей и чистил перья; на соседнем карнизе ворковали голуби. Солнце заливало подоконник, и маленькие пылинки танцевали в золотистых лучах, словно живые искры. Всё было мирно, спокойно, по-домашнему. И того дикого, животного желания убивать, которое преследовало его вчера, не осталось и следа. Только усталость. И странное, непривычное тепло где-то в груди. — Я бы мог сам приготовить обед, — буркнул Аластор себе под нос. Голос прозвучал глухо, с лёгкой ноткой обиды — на собственную беспомощность, на вывихнутую жизнь, на то, что он, привыкший всё контролировать, вынужден сидеть и смотреть, как кто-то другой хозяйничает на его кухне. — Да-да, — беззлобно отозвался Люцифер, даже не обернувшись. — С твоим плечом тебе об этом только мечтать. — Я могу и левой, — огрызнулся Аластор. — Ага, — Люцифер наконец бросил взгляд через плечо — быстрый, насмешливый, — и снова вернулся к сковородке. — Уронишь сковороду, обольёшься маслом, вызовешь пожарных. И вся конспирация коту под хвост. — Ты драматизируешь, — обиженно протянул Аластор, но спорить не стал. Потому что, чёрт возьми, Люцифер был прав. Он сейчас не мог даже рубашку застегнуть без помощи, что уж говорить о готовке. — Я реалист, — поправил Люцифер, снимая сковороду с огня и выкладывая что-то румяное, аппетитное на тарелку. — Ешь, пока горячее. Он поставил тарелку перед Аластором, и запах свежеприготовленной еды ударил в нос — такой домашний, уютный, что у Аластора невольно заурчало в животе. — Спасибо, — буркнул он, беря вилку. — Не за что, — ответил Люцифер, садясь напротив со своей порцией. — Ешь, и не вздумай комментировать. — Кажется, ты не досолил... — начал было Аластор, поднимая вилку с наколотым кусочком мяса, но не успел он договорить, как Люцифер уставился на него с таким видом, будто только что увидел таракана в собственном супе. — Молчи, — сказал Люцифер тихо, но так выразительно, что даже воробьи за окном притихли. Аластор на секунду замер, переваривая степень опасности, потом медленно положил вилку, взял салфетку, промокнул губы и с самым невинным выражением лица произнёс: — Знаешь... я, наверное, просто обознался. Мясо действительно великолепное. Прямо-таки божественное. Лучшее, что я пробовал за последние годы. Он откусил кусочек, одобрительно причмокнул и уставился в потолок с видом эксперта высшей категории. Люцифер подозрительно прищурился, но, не найдя в лице Аластора ни тени насмешки, хмыкнул и вернулся к своей тарелке. — То-то же, — буркнул он. Аластор мысленно похвалил себя за дипломатические способности и продолжил есть, стараясь больше не открывать рот. По крайней мере — для критики. — Как твоё плечо? — спросил Люцифер, жуя очередной кусок и даже не глядя в сторону Аластора, словно вопрос был второстепенным, на грани светской беседы. Аластор, до этого молча ковырявшийся в тарелке и не рисковавший открывать рот после недавней критики, поднял глаза. — Думаю, пока всё терпимо, — ответил он, мельком глянув на перевязанное плечо. — Немного побаливает. Но в целом — я жив, и на том спасибо. Он сделал паузу, будто прислушиваясь к собственным ощущениям, и поморщился. — Я в этом, конечно, не разбираюсь, — Люцифер отложил вилку и откинулся на стул, — но, по-моему, это всё же не очень нормально. Пуля всё ещё торчит у тебя в плече. Её надо вытащить. Чем быстрее, тем лучше. Аластор усмехнулся, отставляя тарелку. — Ты сегодня прямо кладезь медицинских советов, — заметил он. — Не иначе, готовишься сдавать экзамен на хирурга? — Я не готовлюсь, я констатирую факты, — парировал Люцифер. — Сидеть с пулей в теле — это не геройство, это идиотизм. Особенно для того, кто боится, что его вычислят по ране. — А вот теперь ты задел моё самолюбие, — без тени обиды заметил Аластор. — Я предпочитаю называть это осторожностью. А идиотизм — это, знаешь ли, когда лезут под пули без бронежилета. — Ты как раз в эту категорию и попадаешь, — буркнул Люцифер, но спорить не стал. Только махнул рукой и вернулся к еде, давая понять, что разговор закончен. Аластор промолчал, но мысленно отметил, что в словах золотоволосого коротышки определённо была своя правда. Пуля в плече — это не шутка. И, может быть, настало время перестать полагаться на удачу и начать действовать. Но об этом — после еды. И после того, как этот ворчливый ангел нальёт ему ещё чаю. После завтрака Аластор, превозмогая боль и неловкость, с трудом добрался до раковины и, помогая себе здоровой рукой, ополоснул пальцы. Вытер их о полотенце — скорее символически, чем тщательно, — и направился в гостиную. Кресло манило своей мягкой обивкой, обещая хотя бы иллюзию покоя. На маленьком столике рядом дожидалась свежая газета — с ещё пахнущей типографской краской первой полосой. Аластор опустился в кресло, ощутив, как усталость постепенно отпускает мышцы, и, взяв газету здоровой рукой, углубился в чтение, с наслаждением отгораживаясь от внешнего мира колонками новостей. — Позволь поинтересоваться, — раздался голос Люцифера, и газета неожиданно поползла вниз, придавленная чьей-то ладонью. Аластор поднял глаза, встретившись с взглядом золотоволосого мужчины, который смотрел на него с подчёркнутой серьёзностью. — Ты вообще намерен предпринимать что-либо относительно своей травмы? — Не понимаю причины твоего беспокойства, — Аластор чуть нахмурился, пытаясь придать голосу ледяное спокойствие. — Неужели я лишён права насладиться свежей прессой? Или в этом доме введён режим тотального контроля за моим досугом? — Меня беспокоит не твой досуг, — ровно ответил Люцифер, не отпуская газету. — Меня беспокоит, что ты предпочитаешь игнорировать очевидное: пуля в твоём плече не рассосётся сама собой. — Ты само воплощение настойчивости, — Аластор усмехнулся, но в усмешке не было насмешки. — Если бы я не знал тебя лучше, я бы решил, что ты испытываешь ко мне неподдельную симпатию. — Не пытайся перевести разговор на другую тему, — отрезал Люцифер, хотя его взгляд на мгновение дрогнул. — Я хочу, чтобы ты поправился. Аластор замер. Что-то кольнуло в груди — не боль, а странное, давно забытое ощущение тепла. Он не успел осмыслить это чувство, потому что Люцифер уже продолжал: — Чтобы ты наконец перестал быть моей головной болью и вернулся к своим обязанностям. У меня, между прочим, тоже есть работа, а я вынужден торчать здесь и исполнять роль сиделки! — Справедливое замечание, — Аластор опустил газету на колени и устало откинул голову на спинку кресла. — Твоя забота, хоть и выражена в несколько своеобразной манере, не лишена оснований.

***

Люцифер перебирал стопку газет, журналов и каких-то вырванных из блокнотов листков, разложенных перед ним на журнальном столике. Его взгляд скользил по объявлениям, заметкам, частным предложениям — всё, что могло хоть как-то намекнуть на врача, готового работать вне официальной системы. Он уже несколько часов посвятил этому занятию, и голова начинала невыносимо гудеть от мельтешения букв и цифр. — Невыносимо, — простонал Люцифер, опуская очередную газету и массируя виски кончиками пальцев. — У меня буквально закипает мозг. Я больше не в силах продолжать эти бесплодные поиски. Аластор, наблюдавший из кресла за его нервными перемещениями по комнате — от стола к окну, от окна к столу, — наконец не выдержал. Он отложил свою газету и сложил руки на груди, стараясь придать голосу максимум убедительности. — Позволь задать встречный вопрос: почему бы мне просто не извлечь эту злосчастную пулю самостоятельно? — предложил он, выдержав драматическую паузу. — Уверяю тебя, опыт обращения с подобными травмами у меня имеется. — Исключено! — Люцифер резко обернулся, швырнув пачку бумаг на стол. — Это серьёзное медицинское вмешательство, Аластор. Без квалифицированного специалиста здесь не обойтись. — Я не впервые оказываюсь в подобной ситуации, — возразил Аластор, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и рассудительно. — Да, сопряжено с некоторыми неудобствами и риском, но я вполне способен справиться. — Я сказал — нет! — Голос Люцифера прозвучал с неожиданной твёрдостью, а взгляд, устремлённый на Аластора, был таким же непреклонным, как и тогда, за завтраком, когда речь зашла о соли. Аластор, встретившись с этим взглядом, счёл за благо не настаивать. Он перевёл глаза на стену, изучая рисунок обоев с особым, почти научным интересом. — Как пожелаешь, Люцифер, — тихо ответил он, признавая поражение. Люцифер откинулся на спинку стула, прикрыл глаза и позволил себе четверть часа полного бездействия. Голова гудела, глаза слезились от перенапряжения, но упрямство, въевшееся в его характер, не позволяло сдаться. Ровно через пятнадцать минут он снова взялся за газеты — перелистывал страницы, вчитывался в мелкий шрифт частных объявлений, просматривал колонки с предложениями медицинских услуг. Бесполезное, казалось бы, занятие, но вдруг повезёт? В этом городе, полном тайн и полулегальных сделок, мог найтись кто угодно. — Люцифер? — голос Аластора прозвучал мягко, почти осторожно. — Ты в порядке? Могу ли я чем-то помочь? — Нет-нет, Аластор, — Люцифер даже не поднял головы, продолжая водить пальцем по строчкам. — Сиди спокойно. Я... я сейчас... просто дай мне немного времени. — Ты выглядишь так, будто собираешься расшифровать секретные военные шифры, — заметил Аластор, наблюдая за его лихорадочными движениями. — Возможно, стоило бы сделать перерыв? — Перерыв не поможет, — отрезал Люцифер. — Перерыв нужен твоему плечу, а не моим глазам. Он перевернул страницу и снова углубился в чтение, хотя буквы уже начали сливаться в серую массу. Аластор не стал настаивать. Он лишь прикрыл глаза, делая вид, что дремлет, но на самом деле прислушивался к шороху газетных страниц и тихому бормотанию Люцифера, который время от времени чертыхался, натыкаясь на очередное бесполезное объявление. В комнате было тихо, солнечный свет пробивался сквозь кружевные занавески, и в этой почти домашней атмосфере было что-то успокаивающее — несмотря на то, что они оба знали: покой этот обманчив. Газеты веером разлетелись по полу, и Люцифер, обессиленный, рухнул прямо в эту груду бумажного хаоса. — Проклятье! — вырвалось у него. Он закрыл лицо руками, растирая воспаленные веки. — Чёрт бы всё побрал! — В моей комнате наверху хранится ещё несколько кип старых газет, — лениво заметил Аластор, не открывая глаз. Он по-прежнему делал вид, что дремлет, но краем сознания внимательно следил за каждым движением своего беспокойного гостя. — Можешь подняться и продолжить чтение. Я вижу, это занятие доставляет тебе истинное наслаждение. — Завались, Аластор! — Люцифер повернул к нему голову, не поднимаясь с пола. — Я, между прочим, пытаюсь помочь тебе, а не книжный клуб здесь устраиваю. — Я предложил тебе более эффективный способ решения проблемы, — парировал Аластор, чуть приоткрыв один глаз. — Но ты, увы, отверг мою инициативу. — Иди ты, Ал, — сдался Люцифер, тяжело поднимаясь на ноги. Он стряхнул с одежды невидимую пыль и направился к лестнице. — Всё и так через пень-колоду. — Взаимно, — тихо усмехнулся Аластор ему в спину. Люцифер разложил стопки бумаг на полу, глубоко вздохнул и уже приготовился погрузиться в чтение. — Что? — он резко вскинул голову, услышав, как внизу с грохотом распахнулась дверь. — Только не говорите, что этот придурок умудрился сбежать. Он рванул к выходу, выскочил из комнаты и, почти не касаясь ступеней, помчался вниз по лестнице. — Аластор, если ты... — начал было Люцифер, но осекся. На пороге, прислонившись плечом к косяку, стоял вовсе не раненый радиоведущий. — Уолтер?! — выдохнул Люцифер, замирая на последней ступеньке. — Какого чёрта ты здесь делаешь? Что тебе нужно? — Это я пригласил сюда нашего доброго пастыря, — раздался спокойный, чуть насмешливый голос Аластора. Тот с заметным усилием, опираясь здоровой рукой на подлокотник, поднялся из кресла. Движения его были неторопливыми, даже грациозными, несмотря на рану и явную слабость. Он медленно приблизился к Люциферу и мягко, но весомо положил ладонь ему на плечо — жест, в котором смешались и собственническая нотка, и странная, почти неуместная нежность. — Прошу тебя, не кипятись, — продолжал Аластор, обращаясь к Люциферу, но не сводя глаз с Уолтера. — Сейчас отец Уолтер сам всё объяснит. Не так ли, святой отец? Взгляд Аластора, направленный на священника, был обманчиво мягок, но за этой мягкостью угадывалась сталь. Он смотрел на Уолтера так, будто видел его насквозь — каждую мысль, каждый страх, каждое сомнение. Уолтер вздрогнул, когда их глаза встретились. Он уже имел дело с этим человеком и помнил, на что тот способен. Но в этот раз во взгляде Аластора не было той хищной, смертоносной пустоты — только холодное, выверенное спокойствие. Священник перекрестился и, чуть слышно выдохнув, произнёс: — Да. Всё именно так. Я здесь по его приглашению. Люцифер переводил взгляд с одного на другого, и напряжение в комнате росло. Наконец он медленно опустился на диван, откинулся на спинку и уставился на Уолтера с выражением, не предвещавшим ничего хорошего. — Что ж, — произнёс он, чеканя каждое слово. — Я тебя внимательно слушаю. Он не стал устраивать сцену, не стал требовать немедленных объяснений — только сложил руки на груди и замер в ожидании, давая священнику пространство для ответа. В его позе читалась усталость, но вместе с тем и непоколебимая решимость довести дело до конца. — У тебя есть ровно столько времени, сколько потребуется, чтобы изложить всё по существу, — добавил Люцифер уже спокойнее. Аластор едва заметно усмехнулся. Он тоже ждал. И в этой выжидательной тишине, нарушаемой лишь редким тиканьем настенных часов, было что-то почти гипнотическое. — В общем, с самого начала я учился на врача, — начал Уолтер, нервно сжимая край своей рясы. — На хирурга. Но мой отец, человек глубоко верующий, видел моё предназначение исключительно в служении церкви. Помогать людям, доносить их мольбы до Господа, а не возиться со скальпелем и шприцами. Он сделал паузу, обвёл взглядом комнату и добавил, чуть тише: — Ну... и я могу помочь с вашей травмой. Если вы, конечно, позволите. Люцифер перевёл взгляд с Уолтера на Аластора, потом снова на Уолтера, и наконец уставился на Аластора с таким выражением, будто только что услышал самую абсурдную новость в своей жизни. — Что за ерунда? — его голос дрожал от едва сдерживаемого раздражения. — Ты... какого чёрта, Аластор? Какой смысл был запугивать этого парня, вынуждать его выкладывать самые обычные, прозаичные вещи? Я думал, ты собрался сообщить нечто поистине важное, а ты просто... ты просто заставил бедного священника трепетать от страха только для того, чтобы он признался, что он, чёрт возьми, медик?! Люцифер сверлил Аластора взглядом, полным негодования. Тот же в ответ лишь тихо хмыкнул, и в этом звуке слышалась не столько насмешка, сколько какое-то странное, почти детское удовлетворение от собственной провокации. — Люцифер, не горячись, — произнёс Аластор, и в голосе его прозвучала примирительная нотка. — У нас с этим молодым человеком, знаешь ли, свои счёты. И я счёл нужным напомнить ему о некоторых обстоятельствах нашего последнего... визита в храм. Он перевёл взгляд на Уолтера, и в его глазах снова мелькнул тот самый холодный, испытующий блеск. Но не успел он продолжить, как Люцифер, не выдержав, отвесил ему лёгкий, но ощутимый подзатыльник. — Не смей запугивать парня! — рявкнул Люцифер. — Он, между прочим, пришёл помочь тебе, а не выслушивать твои намёки и терпеть твои выходки. Будь благодарен, что он вообще согласился прийти. Аластор потёр затылок здоровой рукой, и выражение его лица сделалось обиженно-недовольным, почти капризным. Он прищурился, бросил на Уолтера короткий, острый взгляд, но тут же, словно почувствовав бесполезность этого жеста, перевёл глаза на стену. В его взгляде, обращённом теперь к обоям, читалась такая смесь гнева и досады, что Люцифер невольно усмехнулся. — И не дуйся, — добавил он уже спокойнее. — Сказано же — будь благодарен. Вот и будь. Аластор не ответил. Только скрестил руки на груди и демонстративно уставился в угол, давая понять, что разговор окончен. По крайней мере — пока. — Так, пошли, Аластор, — Люцифер хлопнул его по здоровой спине, не столько больно, сколько ободряюще. — Будем тебя оперировать. — Если в этом процессе примет участие и твоя скромная персона, — Аластор дёрнул плечом, брезгливо поморщившись, — то я, пожалуй, вынужден буду отказаться от медицинского вмешательства. — Ты совсем рехнулся, — Люцифер улыбнулся, и улыбка его была такой тёплой, такой искренней, что Аластор, сам того не желая, на секунду смешался. Он отвернулся к окну, сделав вид, что рассматривает узоры на занавесках, хотя на самом деле просто пытался скрыть непонятное смущение, внезапно охватившее его. Впрочем, может, ему и не было смущно — кто знает, что творится в голове у этого человека с его вечными улыбками и ледяными глазами? Но Люцифер предпочёл думать, что ему всё же удалось задеть какую-то потаённую струну в душе этого загадочного радиоведущего. — Ладно, святой отец, — Люцифер повернулся к Уолтеру, — ведите нас. Только смотрите, без фокусов. А ты, — он снова взглянул на Аластора, — будь паинькой. Не кусайся.

***

— Чёрт... нельзя ли аккуратнее? — Аластор лежал на кровати Люцифера, скинув рубашку и оставшись лишь в брюках. Даже в столь неловком положении он сохранял остатки достоинства, хотя пальцы его бессознательно вцепились в край постельного белья. — И... извините, — пробормотал Уолтер, чьи пальцы, привыкшие к кресту и молитвослову, явно не отличались хирургической точностью. Он пытался размотать старые бинты, но каждый его неловкий зацеп за запёкшуюся кровь заставлял Аластора морщиться. — Аластор, терпи! — рявкнул Люцифер, стоя у изголовья и буравя священника взглядом, готовым испепелить при малейшей ошибке. — Он старается. — Старания здесь не главное, — сквозь зубы процедил Аластор. — Главное — результат. И пока что результат оставляет желать лучшего. — Если вам будет легче, — Уолтер осторожно приподнял край присохшего бинта, — я могу прочитать молитву. Для успокоения. — Не стоит, святой отец, — сухо ответил Аластор. — Ваши молитвы в прошлый раз меня не уберегли. Давайте лучше сосредоточимся на деле. Люцифер хотел что-то добавить, но лишь покачал головой. Он перевёл взгляд с побледневшего лица Аластора на сосредоточенное, испуганное лицо Уолтера и почувствовал, что ещё немного — и он сам вмешается, отодвинет священника и сделает всё своими руками. Пусть неумело, но, возможно, с большей осторожностью. — У вас есть щипцы? — спросил Уолтер, не поднимая головы. — В аптечке, — ответил Люцифер. — Сейчас принесу. — Не нужно, — остановил его Аластор. — Пусть святой отец продолжает. Щипцы — это когда пулю доставать. А пока что мы только снимаем повязку. — И вы уверены, что вам не больно? — Уолтер виновато посмотрел на него. — Не более, чем обычно, — усмехнулся Аластор, но усмешка вышла кривой. — Продолжайте, отец Уолтер. И, пожалуйста, постарайтесь не причинять мне лишних страданий. Я, знаете ли, человек привыкший контролировать ситуацию, а здесь вынужден полагаться на вас. Это само по себе достаточно мучительно. Люцифер хмыкнул, но промолчал. Он знал, что Аластор прав: для такого человека, как он, доверить свою жизнь и здоровье бывшему семинаристу, а ныне священнику — это, пожалуй, высшая степень отчаяния или неожиданного благородства. Или того и другого вместе. Прошло несколько часов. Да, именно несколько часов с того самого момента, как Уолтер начал разматывать пропитанные кровью бинты на плече Аластора. Теперь же он, вооружившись продезинфицированными щипцами, пытался добраться до злополучной пули, засевшей где-то глубоко в мышцах. — Чёрт возьми, почему это длится так долго?! — Аластор прикусил губу, сдерживая крик. Его лоб покрылся испариной, а пальцы вцепились в края кровати с такой силой, что побелели костяшки. Кровь, сочащаяся из раны, медленно стекала по боку, капала на пол, и в воздухе запахло железом. — Примите мои извинения, — тихо, но твёрдо ответил Уолтер. Он вытер пот со лба тыльной стороной окровавленной перчатки. — Пуля застряла очень глубоко. Боюсь, она задела вену, отсюда и сильное кровотечение. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы закончить как можно скорее. Люцифер стоял в углу, прижавшись спиной к стене. Он смотрел на эту картину — на бледного, искажённого болью Аластора, на сосредоточенного, побледневшего и самому священника, на лужицу крови, которая медленно расползалась по полу, — и чувствовал, как внутри всё сжимается от ужаса. Он не врач, он ничего не мог сделать, только стоять и смотреть. Постельное бельё, которое ещё недавно было чистым, теперь напоминало поле боя. Но плевать. Главное, чтобы Аластор был в порядке. Всё остальное — тряпки, мебель, даже этот дом — можно заменить или отмыть. А человека — нет. — Боже, — прошептал Люцифер, не сводя глаз с Аластора. — Пусть это скорее закончится... Он перевёл взгляд на Уолтера. Тот, стиснув зубы, осторожно продвигал щипцы глубже, и каждый миллиметр давался с трудом. За окном уже зажглись первые звёзды, разбросанные по глубокому синему полотну вечера. Небо потеряло остатки дневной голубизны, и только далёкие огни Нового Орлеана мерцали где-то внизу, напоминая о том, что город живёт своей привычной ночной жизнью. Настенные часы пробили одиннадцать — час, когда приличные люди уже давно спят, а неприличные только начинают свои тёмные дела. В комнате, пропитанной запахом йода, крови и напряжения, Уолтер, бледный как полотно, наконец выпрямился. В зажатых щипцах блеснула маленькая, деформированная пуля. — Я достал! — выдохнул он, и голос его дрожал от облегчения и неверия. Он улыбался — во весь рот, радостно, почти по-детски, словно только что сдал самый трудный экзамен в своей жизни. — Я достал! — Чему вы, позвольте спросить, так неуместно радуетесь, святой отец? — голос Аластора, хриплый от боли, всё же сохранил свою привычную ироничную интонацию. Он лежал, закрыв глаза, и бледность его лица соперничала с белизной простыней. — Не сочтите за труд, но, может быть, прежде чем праздновать, вы всё-таки займётесь непосредственно ушиванием раны? Или вы намерены дать мне возможность истечь кровью прямо здесь, на этой постели, в качестве благодарности за моё гостеприимство? Уолтер вздрогнул, словно очнувшись, и, бросив пулю в подставленную Люцифером миску, принялся лихорадочно накладывать швы. Пальцы его уже не так дрожали — сказались несколько часов практики. Закончив, наконец, эту изнурительную процедуру, Уолтер глубоко вздохнул, вытер вспотевший лоб и перекрестился. Аластор, лежавший с закрытыми глазами, шумно выдохнул — облегчённо, с долгой, затаённой болью. Пока священник накладывал швы и закреплял свежие бинты, стрелка часов перевалила за полночь. — Долго же вы возились, отец Уолтер, — заметил Аластор, не открывая глаз, но в голосе его сквозила привычная, язвительная нотка. — Простите... просто я не привык к таким... — священник начал было оправдываться, но Люцифер мягко перебил его: — Большое вам спасибо, Уолтер. Не нужно извиняться. Вы проделали отличную работу. Он тепло улыбнулся священнику, затем перевёл взгляд на Аластора, и улыбка его стала жестче. — А ты, Аластор, закроешь свой рот и признаешь, что просто истёк бы кровью, если бы не помощь Уолтера. Не так ли? — в голосе Люцифера звучала сталь, и Аластор, почувствовав этот давящий взгляд, нехотя приоткрыл один глаз. — Хорошо-хорошо, — процедил он сквозь зубы, сверкнув недовольным взглядом в сторону священника. — Приношу свою благодарность, святой отец. Вы... оказались весьма полезны. — Не стоит благодарности, — пробормотал Уолтер, пряча глаза. — Уже поздно, — Люцифер взглянул на часы. — Оставайтесь здесь на ночь, Уолтер. — Что?! — Аластор резко приподнялся на локте, и лицо его исказилось от боли и возмущения. — Я категорически против того, чтобы это... это отродье ночевало в моём доме! — Аластор! — Люцифер нахмурился, и в его взгляде читалось такое неодобрение, что Аластор, хоть и нехотя, но замолчал. — Оставайтесь, — повторил Люцифер, обращаясь к Уолтеру. — Утром вернётесь. Уолтер замялся. Оставаться в доме человека, который недавно оглушил его, связал и привёз в багажнике? Человека, который смотрел на него сейчас с такой ненавистью, что, казалось, прожигает взглядом? Перспектива была не из приятных. — Я, пожалуй, как-нибудь доберусь до дома... — начал было он, но Люцифер взял его руки в свои. — Я настаиваю, — сказал он, и в этом жесте, в этом твёрдом, но дружеском прикосновении было столько искренней заботы, что Уолтер растерялся. Аластор скривился, наблюдая за этой сценой. Его взгляд метался от лица Люцифера к лицу священника, и в нём читалось такое откровенное, неприкрытое раздражение, что Уолтер почувствовал себя неуютно. — Ну... если вы так настаиваете... — пробормотал священник, бросив опасливый взгляд на Аластора. Тот, стиснув зубы, отвернулся к стене, но не возражал. По крайней мере — вслух. — Вот и отлично, — Люцифер отпустил руки Уолтера и указал на кресло у окна. — Располагайтесь. Я принесу вам одеяло и подушку. А ты, — он посмотрел на Аластора, — ложись и спи. Нечего глазками сверкать. — Кровать вся в крови, — Аластор с отвращением покосился на простыни, затем перевёл ледяной взгляд на священника. — Пусть этот... юноша... располагается здесь. Я же предпочту другое место. Он с трудом поднялся, придерживая перевязанное плечо, и демонстративно отошёл к окну. — Нет, Аластор! — Люцифер устало вздохнул. — Где твои манеры? Смени постельное бельё. Я предлагаю такой расклад: Уолтер ляжет на мою кровать, а ты останешься на своей. — Позволь узнать, — Аластор приподнял бровь, и в его голосе зазвенел опасный сарказм, — а где в этой идиллической картине разместишься ты? — В кресле. Не беспокойся, я не рассыплюсь. Уолтеру нужен отдых, и тебе, кстати, тоже. — Так не пойдёт, — Аластор шагнул вперёд, жестом останавливая любое возражение. — Уолтер отлично проведёт ночь в кресле. А ты отправишься в свою постель. Я настаиваю. — Я всё сказал, — твёрдо ответил Люцифер, и в его усталых глазах мелькнула знакомая непреклонность. — Идём, я приму душ, а ты за это время сменишь простыни. Без пререканий, Аластор. Он развернулся и вышел, не дожидаясь ответа. Аластор, оставшись в комнате с перепуганным священником, лишь скрестил руки на груди и, бросив на Уолтера последний, уничтожающий взгляд, тяжело опустился на край кровати. Пришлось подчиниться. На кровати Люцифера постельное бельё сменили, а окровавленное отправили в стирку. Аластор принёс одеяло и подушку в гостиную и положил их рядом с креслом. Тем временем из ванной вышел Люцифер — без рубашки, лишь с полотенцем, повязанным на бёдрах. — Вот так гораздо лучше. Продолжай в том же духе, Аластор, — улыбнулся Люцифер. — Я предпочту уйти спать, — процедил Аластор, сверкнув глазами в сторону священника. — Не хочу находиться рядом с этим. Не дожидаясь ответа, он развернулся и, придерживая раненое плечо, направился к лестнице. Люцифер проводил его взглядом, затем повернулся к Уолтеру. Люцифер дождался, пока шаги Аластора стихнут на лестнице, и только тогда повернулся к Уолтеру. Священник стоял посреди гостиной, нервно теребя край своей рясы, и взгляд его то и дело скользил к двери, за которой скрылся раненый хозяин дома. — Не обращайте на него внимания, — тихо сказал Люцифер, жестом приглашая Уолтера следовать за ним. — Он всегда таков. Особенно когда чувствует себя уязвимым. А сейчас, после всего, что случилось, его обычная маска трещит по швам. Он открыл дверь в свою спальню — комнату, которую временно занимал, — и отошёл в сторону, пропуская священника. — Располагайтесь. Моя постель в вашем полном распоряжении на эту ночь. Постарайтесь отдохнуть как следует. День был долгий, и впереди, боюсь, ещё более долгие. Уолтер переступил порог, огляделся. Комната была скромной, но уютной: кровать с вышитым покрывалом, деревянный стул у окна, на стене — небольшое распятие, которое, должно быть, висело здесь ещё до приезда Люцифера. Священник перекрестился, взглянув на него. — Храни вас Господь, — с искренней теплотой произнёс он. — Спокойной ночи и спасибо за ваше гостеприимство. Честно признаться, я и сам не знал, как добраться до дома. Ночь сегодня тёмная, а я... я с детства панически боюсь темноты. Он виновато улыбнулся, словно извиняясь за свою слабость. — Всё в порядке, — мягко ответил Люцифер. — Бояться темноты — не порок. Идите, отдыхайте. Завтра вам предстоит ещё раз осмотреть Аластора. — Непременно, — кивнул Уолтер. — И вам спокойной ночи, Люцифер. Он шагнул в комнату, и Люцифер, притворив за ним дверь, вернулся в гостиную. Тусклая лампа у кресла отбрасывала мягкие тени на стены, и в доме, наконец, воцарилась тишина. Та самая, которую так ценят люди, пережившие бурю. Люцифер присел на диван, поджал под себя ноги и укрылся одеялом. Сил не было ни на что — ни на размышления, ни на тревогу. Он просто выключил свет и закрыл глаза, надеясь, что утро придёт быстро и не принесёт с собой новых испытаний. Наверху, в своей спальне, Аластор лежал с открытыми глазами, глядя в потолок. Плечо ныло, но боль была уже не острой, а тупой, тянущей — той, что напоминает о себе, но не мешает думать. А думать было о чём. О священнике, который, несмотря на страх, пришёл на помощь. О Люцифере, который устроил его в своей комнате, а сам остался внизу. О самом себе — о том, почему он, человек, привыкший всё контролировать, позволил этим двоим войти в свою жизнь. — Идиот, — прошептал он в темноту, не зная, кого имеет в виду. И, перевернувшись на здоровый бок, закрыл глаза. Сон не шёл, но хотя бы мысли перестали метаться, успокоились, затихли. И в этой тишине, нарушаемой лишь редким дыханием за стеной, было что-то почти утешительное. Словно всё, что должно было случиться, уже случилось, и оставалось только ждать — что принесёт новый день. Уолтер давно уже спал в комнате Люцифера, тихо посапывая на свежевыстиранном белье. Стрелка часов перевалила за второй час ночи, а в гостиной всё ещё горела тусклая лампа, отбрасывая мягкие тени на стены. — Чёрт, — прошептал Аластор, сидя на краю своей кровати. Он долго ворочался, боль в плече не давала покоя, но не она была причиной бессонницы. Мысли метались, словно встревоженные птицы, и ни одна не желала успокаиваться. Наконец он решительно встал, накинул на плечи халат и, осторожно ступая, чтобы не разбудить Уолтера, вышел из комнаты. Дверь за ним тихо, но с лёгким щелчком закрылась, и его шаги зазвучали на лестнице — неторопливые, но уверенные. Люцифер, лежавший на диване, насторожился. Он уже почти провалился в сон, когда услышал эти шаги. Он приподнялся на локте, всматриваясь в темноту. — Не спится? — спросил он, когда силуэт Аластора опустился на край дивана рядом с ним. — Меня не оставляет покой одна мысль, — голос Аластора звучал ровно, но в нём чувствовалась усталость и лёгкое раздражение. — Некий малознакомый субъект, с которым у меня, мягко говоря, сложные отношения, в настоящий момент безмятежно отдыхает в твоей постели. А ты, хозяин этого дома — по крайней мере, его временный обитатель, — вынужден ютиться на диване, как бездомный скиталец. Люцифер усмехнулся, и в этой усмешке сквозила не столько насмешка, сколько теплота. — О, ты переживаешь обо мне? Как трогательно. Я и не знал, что способен вызывать у тебя столь нежные чувства. — ...Я просто не испытываю восторга от присутствия этого молодого человека, — холодно возразил Аластор. — А уж тем более от того, что он занимает место того, кто по праву живёт в этом доме. — По праву? — Люцифер повернул голову к нему, и в полумраке глаза его блеснули любопытством. — И чем же я, позволь узнать, заслужил право проживать в твоём жилище? Аластор не ответил. Он смотрел куда-то в сторону — на стену, на лампу, на собственные руки, лежащие на коленях. Тишина затягивалась, становилась плотной, почти осязаемой. — Ты не обязан был оставаться, — наконец произнёс он, не глядя на Люцифера. — Ты мог уйти. В первый же день. Во второй. После перестрелки. Но ты остался. Почему? — Потому что кто-то должен приглядывать за тобой, чтобы ты не натворил глупостей, — легко ответил Люцифер, но в голосе его не было игривости. — А если серьёзно... Не знаю. Просто остался. Наверное, потому что ты... интересный. — Интересный, — повторил Аластор, и в этом слове прозвучало столько иронии и горечи, что Люцифер на мгновение пожалел о своём ответе. — Ладно, — сказал он, меняя тему. — Иди спать. Тебе нужен отдых. Утром Уолтер уйдёт, и ты снова будешь единолично властвовать над своими владениями. — Властвовать, — усмехнулся Аластор. — Ты говоришь так, будто я король в изгнании. — А разве нет? Аластор не ответил. Несколько минут в комнате висело молчание — тяжёлое, но не враждебное, скорее задумчивое. Наконец он нарушил тишину: — Не желаешь ли провести остаток ночи на более подобающей постели? — его голос звучал ровно, без обычной насмешки. Люцифер приподнял бровь, не скрывая удивления. — В каком смысле? — Ты меня не понял? — Аластор поднялся с дивана и, несмотря на боль в перевязанном плече, одним ловким движением перекинул Люцифера через спину. — Эй! А ну отпусти, идиот! — возмутился Люцифер, дрыгая ногами, но его уже несли вверх по лестнице. — Я смотрю, твоё плечо уже полностью зажило?! — Прекрати брыкаться, так будет лучше для нас обоих, — спокойно парировал Аластор, входя в спальню. Он осторожно, но без лишних церемоний скинул Люцифера на свою кровать. — Зашибись, — буркнул Люцифер, отворачиваясь к стене, чтобы скрыть смущение. — Как говорится, в тесноте, да не в обиде, — изрёк Аластор, укладываясь рядом. — Устраивайся. Теперь ты будешь спать в нормальной постели. По крайней мере, сегодня. Люцифер ничего не ответил. Он лишь плотнее закутался в одеяло и почувствовал, как от чужого тела, лежащего рядом, исходит тепло. — Кстати, хотел спросить, — Аластор сделал паузу, и в тишине спальни его голос прозвучал особенно отчётливо. — Так... что именно я сотворил, будучи в состоянии крайнего опьянения? Я совершил нечто непоправимо ужасное? Люцифер молчал. Он не знал, что ответить. Щёки его мгновенно залились краской, и он был благодарен темноте, которая укрывала его смущение. Где-то под рёбрами бешено колотилось сердце. — Прости, если это действительно было нечто чудовищное, — тихо сказал Аластор, затаив дыхание. — Я бы сказал тебе, — наконец произнёс Люцифер, поворачивая голову к собеседнику. — Но боюсь, что после этого наши... отношения кардинально изменятся. — Видимо, я и в самом деле допустил непростительную ошибку, — Аластор тоже повернул голову к Люциферу, и теперь они лежали лицом к лицу, разделённые всего несколькими дюймами. — Как гласит народная мудрость, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. И, вероятно, на деле. Пьяный человек — самый искренний. От этих слов сердце Люцифера забилось с такой силой, что, казалось, готово было выпрыгнуть из груди. Он сжал край одеяла, пытаясь унять дрожь в пальцах. — Ты действительно хочешь знать? — спросил он, и голос его прозвучал глухо, почти шёпотом. — Хочу, — просто ответил Аластор. Люцифер глубоко вздохнул, словно ныряльщик перед прыжком в ледяную воду. — Ты... — начал он и запнулся. Щёки горели, и он был безмерно рад, что темнота скрывает его лицо. — Ты поцеловал меня. Слова повисли в воздухе, и в комнате стало так тихо, что они услышали, как за окном ветер колышет листву старого дуба. Аластор не дышал. Не двигался. Казалось, сама ночь замерла в ожидании. — Поцеловал, — повторил он наконец, и в голосе его не было ни удивления, ни гнева — только какое-то странное, почти задумчивое спокойствие. — Вот, значит, как. — Ты был пьян, — поспешно добавил Люцифер. — Ты ничего не помнишь. И мы можем забыть об этом. Навсегда. — Можем, — эхом отозвался Аластор. — Но я, кажется, не хочу. Люцифер замер. — Что? — Я сказал, — Аластор чуть приподнялся на локте здоровой руки, нависая над Люцифером, — что, возможно, не хочу забывать. Даже если это было ошибкой. Даже если это изменит наши отношения. — Ты... ты сам не понимаешь, что говоришь, — выдохнул Люцифер, пытаясь отодвинуться, но кровать была узкой, а Аластор — настойчивым и, несмотря на раненое плечо, сильным. — Понимаю, — тихо сказал он. — Я всегда понимаю, что говорю. Даже когда пьян. Особенно когда пьян. Он медленно наклонился, и Люцифер, затаив дыхание, чувствовал его дыхание на своих губах — тёплое, с горьковатым привкусом недавнего виски. Но в последний момент Аластор остановился, замер в каком-то сантиметре. — Но не сегодня, — прошептал он. — Сегодня я слишком слаб для последствий. Он откинулся на подушку, и напряжение в комнате мгновенно спало, сменившись странной, почти болезненной нежностью. — Спи, Люцифер, — сказал Аластор, закрывая глаза. — Завтра будет новый день. И мы оба будем трезвы. Люцифер хотел что-то ответить, но передумал. Он просто лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как тепло чужого тела, лежащего рядом, проникает сквозь одеяло, согревая его изнутри. И думал о том, что, возможно, это начало чего-то нового. Или конец чего-то старого.