Король и Шут.

Варшава, Королевский Замок, 10 лет назад. Холод в Варшавском замке был не сезонным явлением, а постоянным, вечным состоянием, исходившим, казалось, из самого сердца его властелина. Он просачивался сквозь толщу каменных стен, пропитанных сыростью и историей, вползал в каждую щель, заставляя пламя свечей дрожать и съеживаться, словно в испуге. Для десятилетнего Натаниэля Веснински этот холод был сродни живому существу — безмолвному, безжалостному зверю, что крался по пятам, прятался в складках гобеленов и подстерегал в огромных, пустынных коридорах. Его мир, ограниченный этими стенами, был пропитан парадоксом. С одной стороны, он был наследным принцем, единственным сыном короля Натана и королевы Мэри, и его окружали все мыслимые атрибуты власти: золото, шелк, драгоценные камни. Слуги кланялись ему, рыцари склоняли головы, а иностранные послы, приезжавшие ко двору, смотрели на него с тем особым почтением, что приберегается для будущих монархов. С другой стороны, этот блеск был лишь позолотой на клетке. Истинной сутью его жизни был страх. Удушливый, липкий, пропитавший воздух гуще самого изысканного ладана. Его отец, король Натан, прозванный в народе Мясником, был человеком, которого боялась вся Европа. Высокий, с темно-рыжыми волосами и бледно-голубыми, почти бесцветными глазами, он двигался с грацией затаившегося хищника. Он был прекрасен той страшной, ледяной красотой, что свойственна смертоносным клинкам. Его уроки «наследия», как он их называл, были единственным временем, когда он удостаивал сына своим вниманием. И Натаниэль ненавидел эти уроки всеми фибрами своей юной, но уже истерзанной души. Они проходили не в учебном зале, а в подземном тренировочном круге, вырубленном в скальной породе под замком. Это было мрачное, зловещее место, освещенное лишь неровным светом факелов. Здесь пахло потом, ржавчиной от старых доспехов и чем-то еще, сладковатым и металлическим — запахом, который Натаниэль научился распознавать много позже как запах засохшей крови. В центре круга стояли только отец и сын. На короле Натане всегда был простой черный дублет и высокие сапоги, а в руке он держал не учебный меч, а настоящий, острый как бритва клинок из толедской стали. — Сегодня мы будем учить тебя не защите, Натаниэль, — говорил король, и его голос, лишенный всякого тепла, эхом отдавался от каменных сводов. — Защита — для трусов. Мы будем учить тебя, как принимать удар. Как оставаться в живых, когда тебя уже пронзили. Первый удар всегда был внезапным. Натаниэль помнил, как его отец молниеносным движением полоснул его по предплечью. Боль была ослепительной, горячей волной растеклась по руке, заливая рукав рубашки алым. Он не заплакал. Он научился не плакать еще в пять лет. Вместо этого он до крови закусил губу и продолжил стоять, глядя в эти бесцветные, ждущие глаза. Его мать, королева Мэри, всегда осматривала его после таких «уроков». Ее нежные, прохладные пальцы скользили по новым синякам и порезам, нанося целебный бальзам, который она тайком заказывала у лекаря из Лондона, не доверяя никому при польском дворе. Ее ярко-синие глаза, точь-в-точь как у сына, наполнялись слезами, но она никогда не плакала при нем. — Почему он так с нами? — спросил однажды ночью маленький Натаниэль, прижимаясь к ней в огромной, холодной постели, куда она тайком забирала его, когда король уезжал на охоту. — Потому что он чудовище, мой милый, — прошептала Мэри, гладя его по огненно-рыжим волосам, единственному, что досталось ему от нее. — Но мы — не чудовища. Ты — не чудовище. В тебе течет моя кровь, кровь Хэтфордов, королей Великобритании, а не только его. Ты сильнее его, потому что ты умеешь чувствовать. А он — нет. Он просто пустая, звенящая сталь. Однажды мы сбежим отсюда. Клянусь тебе. И этот побег произошел. Он навсегда врезался в память Натаниэля чередой ярких, рваных, как старые пергаменты, образов. Стояла глубокая ночь. Ему было шестнадцать. Он спал, когда его разбудила мать, зажав ему рот рукой. В лунном свете, льющемся из окна, ее лицо было бледнее смерти, а в глазах плескался ужас пополам с решимостью. Она была одета в простое, грубое шерстяное платье, пахнущее лошадьми и дорогой. Ее губы, почти касаясь его уха, прошептали слова, которые разбили его детство на «до» и «после»: «Твой отец решил сломать тебя окончательно. Завтра он отдаст приказ запереть тебя в восточной башне. Навсегда. Там ты будешь только его учеником, его вещью. Мы бежим. Сейчас. К моему брату, Стюарту. В Англию. Тише, Нат, не произноси ни звука, или мы оба мертвы.» Они покинули замок через потайной ход, о котором знала только королева и один старый, преданный ей слуга. Проход был узким, сырым, кишащим крысами, и вел он в подземелья, а оттуда — к заброшенному колодцу за стенами города. Там их ждали три оседланные лошади. Две для них, одна для слуги. Они мчались сквозь ночь, подгоняя лошадей, не смея оглядываться. Холодный ветер хлестал по лицу, а в ушах стоял стук копыт, который, казалось, был слышен на всю Польшу. Три дня они петляли по лесам и проселочным дорогам, избегая городов и застав. Они почти достигли границы с Германией, когда на одной из лесных прогалин, залитых призрачным светом луны, их настигли. Отряд из десяти всадников в черных плащах, ведомых лично королем Натаном. Их фигуры выросли из темноты, словно демоны, порожденные самой ночью. В руках у них были не мечи, а арбалеты. Отец не хотел рисковать, он хотел стрелять на поражение. — Стой, Мэри! — голос Натана Веснински был спокоен, как удары похоронного колокола. — Ты совершаешь глупость. Верни моего наследника, и я, возможно, сохраню тебе жизнь. — Ты убьешь нас обоих! — закричала в ответ королева, заслоняя собой Натаниэля. — Ты сломаешь его так же, как сломал себя! — Я не сломан, — холодно возразил Натан. — Я — совершенен. Стреляйте. Цельтесь в ноги. Первый залп был предупредительным. Болты вонзились в землю у копыт их лошадей, испуганные животные заржали и встали на дыбы. Слуга, не выдержав, развернул коня и бросился в лес, и тотчас же два болта пронзили ему спину. Натаниэль закричал. Дальнейшее происходило так быстро, что его разум не успевал фиксировать. Мать дернула поводья, закрывая его собой, и крикнула: «В лес, Нат! Скачи в лес! Не оглядывайся!» Он ударил лошадь пятками, но в этот момент услышал звук, который будет преследовать его в ночных кошмарах до конца дней: влажный, чавкающий удар и сдавленный, захлебнувшийся стон матери. Он обернулся. Королева Мэри падала с лошади. Арбалетный болт пробил ее нагрудник из плотной кожи и вошел ей прямо в сердце. Вся ее грудь, до этого бывшая для Натаниэля символом убежища и любви, превратилась в цветущий алый бутон. Кровь хлынула из раны, изо рта, заливая платье и руки. Ее глаза, его глаза, еще мгновение были открыты и смотрели на него. В них не было страха. Только невыразимая, бездонная любовь. А потом они погасли. Она рухнула в грязь лицом вниз, под копыта своего коня. Ее рыжие волосы, такие же, как у него, разметались по земле, словно пожар, который затушили. Время остановилось. А затем тело Натаниэля, тренированное годами жестоких уроков, сработало само, без участия рассудка. Он рванул поводья и, пригнувшись к лошадиной гриве, словно за ним гнались все псы ада, исчез в густом подлеске. Свист, крики, стук копыт позади — все слилось в один непрекращающийся гул. Он гнал лошадь, пока та не пала, а потом бежал сам, продираясь сквозь бурелом, до тех пор, пока силы не оставили его, и он не рухнул без сознания в придорожную канаву. Очнулся он в трясущейся повозке, укрытый вонючими шкурами, польский крестьянин вез его в Краков, приняв за жертву разбойников. С этого момента принц Натаниэль Веснински был мертв. Похоронен вместе с матерью в той лесной грязи. Родился Нил Джостен — человек без имени, без титула, без прошлого. Человек, у которого больше не было ничего, кроме жгучего, всепоглощающего чувства вины и желания выжить. Выжить, чтобы однажды отомстить. Или просто чтобы помнить. Помнить огонь ее волос, ласку ее рук и цвет ее крови. Годы скитаний превратили его из знатного юноши в жилистого, смертельно опасного волка-одиночку. Он говорил на пяти языках, мог убить человека голыми руками, но предпочитал убивать словом. Его яркая, вызывающая красота — эти убийственно-острые скулы, пронзительные синие глаза, словно вобравшие в себя всю синеву Балтийского моря и неба над Англией одновременно, и копна огненно-рыжих волос — была и его проклятием, и его оружием. Он научился прятать ее под грязью и капюшоном, а когда нужно было — использовать, чтобы манипулировать и выживать. Он добрался до Лондона, движимый инстинктом, который гнал его к последнему убежищу — ко двору своего дяди, короля Стюарта. Но он не мог просто явиться и заявить о своих правах. Человек без доказательств, утверждающий, что он — мертвый принц Польши и племянник короля, был бы повешен за самозванство или, что хуже, выдан обратно Мяснику. Он должен был затаиться. Наблюдать. Ждать. И он нашел идеальное прикрытие — стать тем, на кого никто не смотрит всерьез. Он стал шутом. Помог случай. В одной из портовых таверн, где Натаниэль выигрывал на спор, остря и язвя так, что бывалые моряки краснели и лезли в драку, его заметил Кевин Дэй — рыцарь-командор Королевского Ордена. Кевина привлекла не столько дерзость, сколько холодная, стальная точность каждого слова, той же природы, что и точность ударов его собственного меча. Он увидел в этом оборванце, чье лицо было наполовину скрыто капюшоном, того, кто сможет расшевелить их вечно скучающего, ледяного короля. И он не ошибся. Первая встреча в Тронном Зале была короткой, но она обожгла Натаниэля, словно клеймом. Когда он предстал перед королем Эндрю, облаченный в свой новый, пестрый наряд, сердце его колотилось где-то у горла. Но он не подал виду. Он поднял голову, встретил взгляд этих невероятных, янтарно-золотых глаз, в которых не было ни интереса, ни скуки, а лишь безразличная, абсолютная пустота, и понял: этот король опаснее его отца. Отец был предсказуем в своей жестокости. Этот же...этот был непознаваем. И эта мысль, вопреки всему, вызвала в Натаниэле не страх, а острый, жгучий интерес. Эндрю Миньярд стал для него крепостью, которую ему безумно захотелось взять. Хотя бы для того, чтобы понять, есть ли за этими стенами кто-то живой. Король окинул его взглядом, лишенным всякого интереса. «Говорят, ты забавен, — произнес он голосом, похожим на звук падающего в пропасть камня. — Развлеки нас.» И Натаниэль, чье сердце колотилось где-то в горле, сделал то, чего не делал никто. Он не стал шутить. Он посмотрел прямо в эти золотые глаза и процитировал древнегреческого философа о тщетности власти. Это было грубо. Это было немыслимо. Придворные замерли в ужасе. А король...король на мгновение приподнял бровь. На его лице не было улыбки, но в уголках губ что-то дрогнуло. Тень интереса, эхо эмоции. «Оставьте нас, — приказал он, и все, включая Кевина, покинули зал. — Твое имя.» «Нил Джостен, Ваше Величество.» «Лжешь, — безразлично бросил король. — Но это неважно. Твое первое задание — никогда мне не лгать. Остальным можешь сколько угодно. И ты принят.» Именно тогда, три месяца назад, родилась эта запретная, невозможная связь. Нил Джостен стал тенью короля, его язвительным эхом, единственным существом во всем королевстве, способным вызвать хоть какую-то реакцию на этом безупречном, мраморном лице. И именно тогда началось его падение в бездну, имя которой — Эндрю Миньярд. *** Настоящее. Прошло три месяца с того самого дня, как Нил Джостен, бродяга без роду и племени, стал официальным королевским шутом при дворе Эндрю Миньярда. За это время он успел нажить себе больше врагов, чем любой министр за всю свою карьеру, и при этом остаться в живых, что само по себе было маленьким чудом. Но сегодня, стоя перед огромным, в человеческий рост, венецианским зеркалом в своей крошечной, но уютной комнатке в одной из башен дворца, он не думал о врагах. Он думал только о Нём. Сегодняшний вечер был особенным. Двойной праздник, который случался лишь раз в году, — день рождения двух братьев, двух близнецов, вышедших из одной утробы в одну и ту же звёздную ночь двадцать пять лет назад. Король Эндрю Миньярд и принц Аарон Миньярд праздновали свой общий день. Весь Уайтхолл гудел от приготовлений: слуги сбивались с ног, украшая Большой Тронный Зал, повара колдовали над блюдами, достойными королевского стола, а конюхи едва успевали принимать кареты знатных гостей, прибывающих со всех концов Англии и даже из-за моря. Поговаривали, что будут послы из Франции, герцоги из германских земель и даже тайные эмиссары из самого Ватикана. И перед всей этой разряженной, надменной публикой он, Нил Джостен, должен был выступить. Он должен был заставить их смеяться. Он должен был заставить короля — и его брата — смотреть на него. Нил изучал своё отражение с тем же холодным, расчётливым вниманием, с каким когда-то его отец оценивал сталь нового клинка. Наряд, который он выбрал, был криком души, облачённым в ткань. Основой служили облегающие, как вторая кожа, чёрные бриджи из тончайшей лайки, заправленные в высокие, до колен, сапоги из мягкой чёрной кожи без единого украшения. Сапоги сидели идеально, подчёркивая сильные икры и изящные щиколотки — наследие его благородного происхождения. Широкая белая рубаха из тонкого фламандского льна была собрана в запястьях узкими манжетами, а у горла распахнута ровно настолько, чтобы открыть бледную кожу, острые ключицы и намёк на рельефные мышцы груди, заработанные годами суровых тренировок и скитаний. Поверх рубахи был надет чёрный, идеально скроенный жилет, плотно облегающий торс. Он был расшит замысловатым узором из серебряных нитей, которые изображали стилизованные языки пламени. Эти языки пламени вздымались от низа жилета вверх, к груди, словно огонь, пожирающий сердце. Это было до жути символично. Пламя на его груди — прямо над сердцем, которое и так горело день и ночь, сжигаемое запретной любовью. Но главной деталью туалета, его короной и его проклятием, был головной убор. Он лежал на столе, и Нил взял его в руки с почти религиозным трепетом. Это был классический колпак придворного шута, но выполненный не из дешёвого войлока, а из того же дорогого чёрного бархата, что и жилет. Он имел форму мягкого, слегка спадающего набок конуса, разделённого на три длинных клина. Концы этих клиньев были далеко не пустыми. К ним были пришиты маленькие, идеально отполированные серебряные бубенчики. Каждый бубенчик — размером с крупную вишню — обладал своим, уникальным голосом. Когда Нил встряхивал головой, они издавали мелодичный, чистый и в то же время насмешливый перезвон. Этот звук был его объявлением, его кличем, его проклятой маской. Он водрузил колпак на голову, тщательно поправив его так, чтобы он сидел чуть набекрень, придавая ему дерзкий, залихватский вид. Его рыжие волосы, выбивающиеся из-под чёрного бархата, сияли, словно вызов всем этим напудренным парикам и золотым венцам. Колпак шута. Символ его добровольного рабства. Символ его позора. И в то же время его единственная защита. Ведь никому не придёт в голову искать польского принца под дурацким колпаком с бубенцами. Звон бубенцов, когда он повернул голову, вновь вернул его мысли в привычное, болезненно-сладостное русло. Я надеваю свою корону, мой король, — подумал Нил, глядя на своё отражение, но видя перед собой только янтарные глаза. — Корону шута, чтобы развлечь тебя. И твоего брата. Сегодня ваш общий день, день двух половин одного целого, и я должен заставить вас обоих улыбнуться. Я заставлю твой двор смеяться, я ужалю каждого лицемера, я буду острить и паясничать, но каждое моё слово, каждый мой жест, каждый звон этого проклятого бубенца будет предназначен только одному человеку. Тебе, Эндрю. Он в последний раз окинул себя взглядом. Из зеркала на него смотрел некто невероятный. Высокая, статная фигура, убийственная красота, очерченная тенями и огнём. Хищник в маске паяца. Противоречие, живущее и дышащее. Он усмехнулся своему отражению, и усмешка эта была острой, как лезвие бритвы. Игра началась. Большой Тронный Зал дворца Уайтхолл был залит морем света. Тысячи восковых свечей в массивных хрустальных люстрах и настенных канделябрах сияли так ярко, что, казалось, разгоняли саму ночь. Отблески пламени играли на золотых нитях гобеленов, украшавших стены, на драгоценных камнях в коронах и диадемах, на мокрых от вина губах придворных. Воздух был густым и пряным от смеси ароматов: жареного мяса и экзотических восточных специй, дорогого вина и французских духов, мужского пота и женской пудры. Всё это сливалось в один удушающий, пьянящий коктейль, имя которому было — Власть. Звуки зала также представляли собой сложную симфонию. Низкий, басовитый гул сотен голосов, прерываемый взрывами хохота и звоном кубков, был той основой, на которую накладывались более тонкие мелодии: нежный перебор струн лютни из оркестра на балконе, шелест тяжёлого шёлка и бархата, ритмичный стук каблуков по мраморному полу. И над всем этим, где-то в отдалении, слышался резкий, отрывистый лязг рыцарских доспехов — стража у дверей и колонн. Нил стоял за тяжёлой, пыльной бархатной портьерой у одного из боковых входов для слуг, положив ладонь на холодный камень стены. Он чувствовал, как часто и сильно бьётся его сердце, отдаваясь пульсацией в висках и кончиках пальцев. Но его лицо было абсолютно спокойно — маска, которую он научился носить с виртуозным мастерством. Он медленно дышал, прислушиваясь к мелодичному звону бубенцов на своём колпаке, который сопровождал каждое его движение. Этот звук был его якорем, его напоминанием о том, кто он здесь. Сквозь щель в портьере он видел возвышение. Видел Их. На возвышении стояли два трона. Центральный, самый высокий, принадлежал королю. Эндрю Миньярд восседал на нём, но это слово не подходило для описания его позы. Он не «сидел», он «пребывал», как некий древний сфинкс. Он был облачён в строгий камзол из тяжёлого чёрного шёлка, поверх которого была накинута церемониальная мантия, подбитая белым горностаем. Светлые, почти пепельные волосы были зачёсаны назад, открывая высокий лоб и безупречную линию острого, словно вырезанного из мрамора, лица. Его бледность казалась абсолютной, нечеловеческой, а единственным цветовым пятном на этом лице были глаза. Они сияли в свете свечей, как два куска полированного янтаря, в которых навеки застыло доисторическое солнце. Рядом с ним, на троне чуть меньшего размера, но столь же богато украшенном, сидел его брат-близнец, принц Аарон Миньярд. Внешне они были почти неразличимы: те же светлые волосы, та же бледная кожа, те же золотистые глаза. Но дух, живший в этих двух телах, был разным, как день и ночь. Аарон был мягче. Его линия подбородка была чуть менее острой, его взгляд — менее пронзительным. В его глазах, вместо королевского холода, светилась глубокая, спокойная мудрость и безграничное сострадание. Он был целителем — лучшим во всей Англии, а возможно, и во всей Европе. Он знал язык трав и настоев, умел вправлять кости и зашивать раны, и его руки, в отличие от рук его брата-воина, несли не смерть, а исцеление. При дворе его любили. Его уважали. И Нил, который видел в людях только худшее, не мог найти в Аароне ни единого изъяна. Принц был настоящим ангелом — тихим, терпеливым, всегда готовым помочь. Он никогда не смотрел на Нила свысока. Никогда не называл его шутом с тем пренебрежением, которое сквозило в голосах других придворных. Для Аарона Нил был просто человеком. И за это Нил был ему безмерно благодарен. Чуть позади братьев, по-мальчишески развалившись на своём кресле, сиял улыбкой их кузен, лорд Ники Хэммик. Его открытое, дружелюбное лицо было, пожалуй, единственным проявлением искренней радости на всём этом возвышении. И настал его час. Мажордом трижды ударил жезлом об пол, призывая к тишине. Гул голосов начал стихать, как стихает ветер перед бурей. «Поприветствуйте Их Величества Короля Эндрю I и Его Королевское Высочество принца Аарона! — провозгласил мажордом, и его голос, усиленный акустикой зала, разнёсся под сводами, достигая самых дальних углов. — Сегодня мы празднуем день их рождения — день, когда двадцать пять лет назад два брата, две половины одной души, появились на свет, чтобы вести Англию к процветанию! И сегодня, в честь этого двойного праздника, королевский шут, Нил Джостен, усладит наш слух и взор!» Это была его реплика. Нил глубоко вздохнул, толкнул портьеру и шагнул в море света и звука. И в тот самый миг, как его нога ступила на мраморный пол зала, раздался звон. Тонкий, серебристый перезвон бубенцов на его колпаке прорезал тишину, словно звон клинка, извлекаемого из ножен. Все головы повернулись к нему. Сотни глаз, полных любопытства, презрения и похоти, уставились на него. Но он не смотрел ни на кого. Он смотрел только на возвышение, только на Них, и шёл. Его путь через весь зал был сам по себе представлением. Он шёл не по прямой, а словно танцуя, играя со своей тенью, то замедляя, то ускоряя шаг, и бубенцы на его колпаке вторили его движениям, то рассыпаясь весёлой трелью, то затихая до едва слышного шёпота. Придворные расступались перед ним, как вода перед носом корабля, и он слышал их шепотки за спиной. «Дерзкий мальчишка...», «...убийственно красив...», «...говорят, король ему благоволит...» Он взошёл на свободное пространство в центре зала, прямо перед королевским столом, и остановился. Поднял голову, позволяя свету упасть на его лицо, на острые скулы, на ярко-синие глаза, сияющие из-под чёрного бархата колпака. Он встретил взгляд Эндрю. И замер. Время снова потеряло свою власть. В янтарных глазах короля не было ни тепла, ни приветствия. Там была бездна. Но что-то в самой глубине этой бездны дрогнуло. Лёгкий, почти незаметный интерес, искра, которую Нил видел только тогда, когда Эндрю смотрел на него. И это было всё, ради чего он жил. Затем он перевёл взгляд на Аарона. Принц смотрел на него с лёгкой, тёплой улыбкой, словно ждал чего-то хорошего. И Нил, не удержавшись, чуть заметно улыбнулся ему в ответ — одними уголками губ, почти неразличимо, но достаточно, чтобы Аарон понял: эта улыбка предназначена ему. Нил широко, дерзко улыбнулся и отвесил настолько глубокий и в то же время настолько ироничный поклон, что даже бубенцы на концах его колпака, звякнув напоследок, казалось, издевались над самой идеей чинопочитания. Затем он отдельно, с гораздо более искренним и тёплым выражением лица, поклонился Аарону. — Ваше Величество, Ваше Королевское Высочество, — начал он, и голос его, сильный и чистый, зазвенел под сводами зала, легко перекрывая все посторонние звуки, — для меня огромная честь лицезреть вас обоих в этот знаменательный день. День, который подарил миру не одного, а сразу двух монарших особ — что, согласитесь, весьма практично. Словно Господь, создавая этот день, решил: «Почему бы не сделать два чуда по цене одного?» И надо признать, у Него получилось. Его Величество стал нашим мечом и щитом, а Его Высочество — нашим целителем и утешением. Один карает наших врагов, другой — лечит наши раны. Если бы меня спросили, кто из них более ценен, я бы ответил: это как спросить, что важнее — сердце или лёгкие. Без одного не живут, без другого не дышат. По залу пробежала волна одобрительного смеха и аплодисментов. Аарон, сидевший на своём троне, улыбнулся — не холодно, не сдержанно, а искренне, тепло, словно слова шута действительно согрели его. Он слегка покачал головой, как бы говоря: «Ну и льстец же ты, Нил Джостен», но в его золотистых глазах светилась неподдельная признательность. Нил выпрямился и начал свой медленный, гипнотический проход вдоль столов. Бубенцы на его колпаке аккомпанировали каждому его слову, словно волшебная музыка. — Лорд Эшби, мой дражайший казначей! — он остановился напротив толстого, багроволицего вельможи. — Глядя на вас, я понимаю, что государственная казна в полной безопасности. Ведь для того, чтобы её разграбить, злоумышленникам сначала придётся пробиться через вашу бессменную стражу у винного погреба. И я боюсь, силы будут слишком неравны. По залу прокатился громкий смех, полный злорадства. Лорд Эшби побагровел ещё больше и что-то забормотал, сжимая кубок. Нил же уже двигался дальше, сопровождаемый звоном бубенцов. Он подошёл к группе знатных дам, чьи платья были огромны, словно корабли, а причёски напоминали башни. — Леди Маргарет! — он прижал руку к сердцу. — Ваше сегодняшнее платье — это просто песня. Эпическая баллада о храбром мореплавателе, который три дня не мог найти выхода из вашего турнюра. Говорят, он до сих пор там, и местные племена уже провозгласили его своим королём! Дамы ахнули, а их кавалеры, стоящие рядом, разразились хохотом. Никто не оставался в безопасности. Нил высмеял немецкого посла за его неспособность понять английскую иронию, прошелся по рыцарям, намекнув, что их доспехи нужны им в основном для того, чтобы не упасть с коня на турнирах, и даже затронул церковь, мягко пожурив одного тучного аббата за то, что тот, судя по размеру его живота, трактует пост как-то уж очень творчески. И всё это время он кружил по залу, и его колпак с бубенцами то взлетал, то опускался, то дрожал в такт его шагам, создавая непрерывную, волшебную, насмешливую мелодию. Мелодию его свободы в этой клетке. Но все эти остроты были лишь прелюдией. Разогревом. Нил знал, что главные моменты ещё впереди. И один из них — особенный, личный — предназначался не для толпы, а для человека, который сидел на троне целителя. Он вновь вернулся в центр зала, поближе к королевскому столу, и остановился. Бубенцы на его колпаке звякнули и затихли. Он поднял взгляд на принца Аарона, и его лицо, обычно дерзкое и насмешливое, смягчилось. В его синих глазах промелькнуло что-то тёплое, почти нежное. — Ваше Королевское Высочество, принц Аарон, — начал Нил, и его голос упал до доверительного, камерного тона, словно они были не в огромном зале, полном людей, а в личных покоях, вдвоём. — Я долго думал, что бы такого сказать в ваш адрес. Весь мой арсенал — это колкости и насмешки, но вы, милорд, лишили меня оружия. Вы — единственный человек в этом зале, на которого у меня нет яда. По залу пробежал удивлённый шёпот. Аарон приподнял бровь, явно заинтригованный. — Знаете, — продолжил Нил, медленно прохаживаясь, и бубенцы на его колпаке тихо позвякивали в такт шагам, — в древности люди верили, что у каждого человека есть свой ангел-хранитель. Существо из света и милосердия, которое стоит за плечом и оберегает от бед. И когда я впервые увидел вас, Ваше Высочество, я подумал: «Боже мой, у короля Эндрю ангел-хранитель просто взял и материализовался. И сидит теперь рядом с ним на троне.» Вы лечите наши раны, вы исцеляете наши болезни, вы находите слова утешения для тех, кто страдает. Вы — единственный, к кому придворные идут не с интригами и подарками, а с настоящей болью. И вы никому не отказываете. Я слышал, как старая прачка на днях говорила, что вы лично вправили ей вывихнутое запястье. Принц. Королевской крови. Вправляет запястье прачке. Знаете, что бы сделал на вашем месте любой другой аристократ? Правильно, послал бы за лекарем. Но вы — не любой другой. Вы — Аарон Миньярд. И я, ваш скромный шут, хочу сказать вам в этот день: спасибо. Нил остановился и, на этот раз без всякой иронии, без тени насмешки, поклонился Аарону. Глубоко, искренне, от самого сердца. А затем, выпрямившись, добавил с лёгкой, доброй улыбкой: — Единственная проблема с вами, Ваше Высочество, заключается в том, что вы портите мне работу. Я прихожу на пир, чтобы жалить и кусать, а вы сидите там, наверху, такой...такой хороший, что мой яд превращается в мёд. Я смотрю на вас и думаю: «Ну как можно быть колким и дерзким, когда в мире существует такой человек?» Вы разрушаете мой образ циничного шута. Это непрофессионально с вашей стороны. Прошу вас впредь быть хоть чуточку более неприятным, чтобы я мог нормально выполнять свою работу. Зал взорвался смехом — но это был не тот злорадный, жестокий смех, которым сопровождались его предыдущие шутки. Это был тёплый, светлый, добрый смех, полный любви к своему принцу-целителю. Аарон, сидевший на троне, усмехнулся — не сдержанно, не вежливо, а по-настоящему, искренне. Его золотистые глаза засияли, а на щеках, обычно бледных, проступил лёгкий румянец удовольствия. Он покачал головой, словно говоря: «Ну, Нил, ты неисправим», и поднял свой кубок в безмолвном тосте — жесте признательности и дружбы. Ники Хэммик, сидевший рядом, пихнул Аарона локтем и громко прошептал: «Он тебя сделал, кузен! Сделал!» — на что Аарон лишь отмахнулся, продолжая улыбаться. Нил же поймал себя на мысли, что на душе у него стало неожиданно легко. Аарон нравился ему. По-настоящему нравился. И видеть, как этот серьёзный, вечно озабоченный чужими бедами человек искренне смеётся, было приятно. Почти так же приятно, как ловить редкие, мимолётные проблески эмоций на лице его брата-короля. Но главный момент ещё ждал. Самая опасная часть представления, дуэль, ради которой он, собственно, и вышел сюда. Он развернулся к центральному трону. К королю. К Эндрю. Тишина наступила мгновенно, словно по мановению волшебной палочки. Все знали: сейчас начнётся то, ради чего они сюда пришли. Схватка. Нил поднял голову, заставив бубенцы на колпаке звякнуть, и посмотрел прямо в глаза королю. Его взгляд был прямым, дерзким, но в самой глубине его синих глаз плескалось нечто иное. То, о чём он не смел говорить. — А теперь, Ваше Величество, — начал он, и его голос упал до интимного, доверительного шёпота, который, однако, благодаря акустике зала, был слышен даже в самых дальних углах, — о вас. В этот чудесный день рождения — ваш и вашего брата — я много думал о природе близнецов. Говорят, что близнецы — это две половины одной души. Если это так, то вы с принцем Аароном — душа Англии. Он — её сострадание. Вы — её воля. Он — свет. Вы — тьма. Он — целитель. Вы — воин. И вместе вы составляете идеальное целое. Я счастлив, что живу в эпоху, когда Англией правят двое таких разных, но таких дополняющих друг друга людей. Он сделал паузу, и его голос изменился — стал тише, интимнее, опаснее. — Но сейчас я хочу поговорить не о государственных делах. Я хочу поговорить о вас лично, мой король. Говорят, сердце короля — это крепость. Но я смотрю на вас и вижу не крепость. Я вижу ледяной дворец. Прекрасный, величественный, сияющий в лучах зимнего солнца. Стены из чистейшего льда, башни из замёрзших слёз, ворота из арктического холода. И никто, ни один смертный, не может войти в этот дворец. Многие пытались — и замерзали у входа. Многие стучались — и не получали ответа. Многие приносили дары — и уходили ни с чем. И я, ваш шут, стоя перед этими ледяными вратами, задаюсь вопросом: а что будет, если ко льду поднести огонь? Он коснулся пальцами своего жилета, расшитого языками пламени. — Мой удел — гореть. Мой удел — трещать и рассыпаться искрами. Мои волосы — пламя, мои глаза — угли, мой смех — костёр. Я — ходячий пожар, заключённый в дурацкий колпак с бубенцами. И вот я стою перед вами, перед этим величественным ледяным дворцом, и спрашиваю. Не как шут короля. А как огонь — льда. Чувствуете ли вы жар? Когда я рядом, когда мои слова достигают ваших ушей, когда мои бубенцы звенят так близко к вашему трону — чувствуете ли вы, как хоть одна капля этого льда...тает? В зале не дышал никто. Это был не вопрос шута. Это было признание. Вызов. Дерзость, сравнимая с объявлением войны. Даже Аарон удивленно поднял брови, забыв о своей недавней улыбке, а Ники открыл рот, не донеся до него кубок. Король Эндрю медленно, очень медленно, поднёс руку к одному из подсвечников на столе. Он подержал её над пламенем свечи, так близко, что огонь должен был лизнуть его бледную кожу. Затем он, не оборачиваясь, не глядя на огонь, заговорил. И голос его был похож на хруст льда под ногами. — Ты ошибаешься в одном, шут. — Он убрал руку. Ожога не было. — Лед не тает от того, что кто-то рядом пляшет. Лед тает, когда его берут в руки. Он наконец повернул голову и посмотрел на Нила. И в этом взгляде, впервые за три месяца, промелькнуло нечто, от чего у Нила подкосились колени. Не тепло. Не симпатия. Голод. Глубинный, бездонный, древний голод. Эндрю протянул руку и взял со стола бокал с тёмным, как кровь, вином. «Твоё здоровье, шут, — произнёс он. — И твоё, Аарон. С днём рождения нас.» По залу пронёсся вздох облегчения, быстро переросший в шквал аплодисментов. Король улыбнулся — едва-едва, уголками губ. Но этого было достаточно. Нил, чувствуя, как сердце сейчас выпрыгнет из груди, выпрямился и вновь отвесил поклон — отдельно королю, отдельно принцу. Я всего лишь шут… — повторил он про себя, глядя в пол и чувствуя, как звенит, затихая, его колпак. — Но моё сердце навсегда принадлежит королю. Даже если эта любовь никогда не сможет быть. Даже если я никогда не возьму его в руки. Я буду гореть для него. Пока не погасну. И это — моя единственная правда. Пир продолжался до глубокой ночи, но для Нила всё закончилось в этот самый миг. Он свою роль сыграл. И он знал, что этой ночью ни король, ни он сам не уснут. Потому что что-то сдвинулось. Лед тронулся. И это было самым страшным и самым прекрасным из всего, что с ним когда-либо случалось. *** Три месяца назад. Тронный Зал, Уайтхолл. Эндрю Миньярд, король Англии, сидел на троне и не чувствовал ничего. Это «ничего» было его вечным спутником, его второй кожей, его единственным верным союзником в мире, полном предательств, лжи и бессмысленной суеты. Он научился этой пустоте давно, еще в детстве, когда понял, что любое чувство — это слабость, а любая слабость — это трещина в доспехах, в которую рано или поздно вонзят нож. Его мать, королева-консорт, умерла, когда они с Аароном были совсем маленькими. Эндрю помнил ее смутно, как помнят сон, который тает с рассветом: тепло рук, запах лаванды, тихий, печальный голос, напевающий колыбельную. А потом — пустота. Холодная, зияющая пустота там, где раньше было тепло. Отец, король-воин, человек грубый и прямой, как его меч, не знал, что делать с двумя осиротевшими близнецами. Вместо того чтобы утешить, он научил их сражаться. Вместо того чтобы любить, он научил их выживать. Он погиб на поле боя, когда Эндрю и Аарону было по четырнадцать, оставив им королевство, раздираемое интригами, и двор, полный шакалов, готовых растерзать юных наследников. Тогда Эндрю понял: единственный способ выжить — не иметь того, на чем можно играть. Ни горя. Ни страха. Ни радости. Ни любви. Ничего. Чувства — это роскошь, которую король не может себе позволить. Чувства — это оружие, которое враг обратит против тебя. И он методично, год за годом, день за днем, вытравливал из себя все эмоции, пока не стал тем, кем был сейчас — совершенным, безупречным, ледяным изваянием на троне. Его брат Аарон, единственный человек, которого Эндрю подпускал близко, часто говорил, что он «переусердствовал.» Что можно быть сильным и при этом оставаться человеком. Эндрю в ответ лишь пожимал плечами. Быть человеком — значит быть уязвимым. А он не мог позволить себе уязвимость. И этот вечер не был исключением. День клонился к закату, и косые лучи осеннего солнца, пробиваясь сквозь высокие витражные окна Тронного Зала, раскрашивали мраморный пол в багряные и золотые тона. Воздух был тяжелым и спертым, пахнущим воском от сотен свечей, ладаном из дворцовой часовни и едва уловимым ароматом увядших цветов, которые слуги забыли убрать из огромных напольных ваз. Перед троном проходила бесконечная череда просителей: купцы, жалующиеся на пиратов; землевладельцы, спорящие о границах угодий; церковники, просящие пожертвований; иностранные послы с подарками, за которыми скрывались политические интриги. Каждое их слово было для Эндрю прозрачным, как стекло. Он видел их насквозь. Видел жадность, прикрытую благочестием; страх, замаскированный под преданность; зависть, завернутую в лесть. Это было скучно. Невыразимо, убийственно скучно. Он сидел, откинувшись на высокую, обитую черным бархатом спинку трона, и рассеянно постукивал указательным пальцем по резному подлокотнику из мореного дуба. Его поза была небрежной, но в этой небрежности таилась та особая, кошачья грация хищника, который всегда готов к прыжку. Его светлые, почти пепельные волосы были зачесаны назад, открывая высокий, благородный лоб, на котором не было ни единой морщины — ни от забот, ни от улыбок. Его бледное, словно вырезанное из лунного камня лицо с острыми, аристократическими скулами и твердой линией подбородка было абсолютно бесстрастно. Тонкие, красиво очерченные губы были сжаты в прямую, неподвижную линию. Единственным, что, казалось, жило в этом лице, были глаза. Янтарно-золотые, глубокие, как бездна, они сияли в приглушенном свете зала, но в них не было тепла. Только вечная, безучастная зима. Рядом с троном Эндрю, на своем троне сидел его брат-близнец. Аарон был его точной копией, но с едва уловимыми отличиями: линия подбородка чуть мягче, плечи чуть уже, взгляд менее острый. Если Эндрю был клинком, то Аарон — ножнами. Он был целителем, советником, единственным человеком, которому Эндрю доверял полностью и безоговорочно. Аарон время от времени наклонялся к брату и тихо комментировал просителей, давая краткие, дельные советы. Эндрю слушал его вполуха, но почти всегда соглашался. За спиной короля, в тени колонны, стоял сэр Кевин Дэй, командор Королевского Рыцарского Ордена. Высокий, статный, с темными волосами и зелеными глазами, он был воплощением рыцарской доблести. Эндрю знал, что Кевин — один из немногих, кто служит ему не из страха, а из искренней, почти фанатичной преданности короне. И именно Кевин попросил об этой внеочередной аудиенции. Когда поток просителей наконец иссяк, и мажордом уже собирался объявить о завершении приема, Кевин вышел вперед и преклонил колено. Его движения были четкими, выверенными, как и подобает рыцарю его ранга. Но Эндрю заметил нечто необычное. В позе Кевина, всегда безупречно спокойной и уверенной, чувствовалось напряжение. А в его зеленых глазах, когда он поднял взгляд на короля, мерцал странный огонек — смесь раздражения, восхищения и... неуверенности? Это было настолько непохоже на обычного Кевина, что Эндрю чуть заметно приподнял бровь. — Ваше Величество, — начал Кевин, и его голос, обычно звучный и ровный, прозвучал чуть более сдавленно, чем обычно. — Я нашел человека. Он ждет за дверями. Я прошу у вас разрешения представить его, прежде чем вы вынесете решение. Эндрю промолчал. Его лицо не выражало ровным счетом ничего. Он просто смотрел на Кевина с тем холодным, оценивающим вниманием, которое заставляло даже самых смелых людей чувствовать себя неуютно. Тишина затягивалась, и Кевин, не выдержав, продолжил: — Я понимаю, что это необычная просьба. Но этот человек... — Кевин запнулся, подбирая слово, что с ним случалось крайне редко. — Он не похож ни на кого, кого я встречал. Я нашел его в портовой таверне «Пьяный Кит.» Он сидел в углу, грязный, в лохмотьях, но когда я услышал, как он говорит... — Кевин покачал головой. — Он говорил на латыни. С каким-то старым, слепым монахом, который пришел в таверну просить милостыню. Они спорили о теологии, и этот оборванец цитировал Фому Аквинского по памяти, слово в слово. Он говорил на пяти языках. Пяти, Ваше Величество. А когда один из пьяных матросов попытался его задеть, он... обезоружил его голыми руками за две секунды. Я видел это. Кевин сделал паузу, переводя дыхание. Эндрю не шевелился. Его лицо оставалось непроницаемым, но внутри, где-то на самой глубине, шевельнулась тень любопытства. Кевин Дэй никогда не хвалил. Никого. Никогда. Если он говорит, что этот человек не похож на других, значит, так оно и есть. — Я разговорился с ним, — продолжил Кевин. — Он сказал, что ищет работу. Что он скитается уже несколько лет. Что у него нет дома, нет семьи, нет прошлого. Он говорил уклончиво, явно что-то скрывая, но... — Кевин вновь запнулся. — В нем есть сталь, Ваше Величество. Настоящая сталь. Я не знаю, где он научился тому, что умеет. Но его навыки...они на уровне рыцаря. Может быть, даже выше. Эндрю наклонил голову набок. Жест был едва заметным, но для тех, кто знал его достаточно хорошо, он говорил о многом. Это был жест интереса. — И зачем же мне этот уникум? — спросил Эндрю. — Как шут, Ваше Величество, — ответил Кевин, и в его голосе промелькнула тень иронии. — Прошлый шут уволен за... недостаток остроумия. Этот же... его слова — как ядовитые дротики. Он сможет развлечь двор. И, возможно, даже вас. — Шут? — переспросил он. Его голос прозвучал тихо, но в акустике зала он разнесся, словно шелест льда. — Да, Ваше Величество, — кивнул Кевин. — Двор погряз в унынии без шута. Люди боятся вас и от этого не могут веселиться. Новый шут — это возможность разрядить обстановку. А этот человек...его язык — как клинок. Острый, быстрый, беспощадный. Он способен рассмешить даже мертвого. Или оскорбить до глубины души. Идеальный шут, если хотите знать мое мнение. Эндрю молчал. Он перевел взгляд на массивные дубовые двери Тронного Зала, за которыми, по словам Кевина, ждал этот загадочный незнакомец. Шут. Ему действительно нужен был шут. Это было правдой. Прошлый шут, толстый, лысеющий мужчина с сальными шутками и отсутствием чувства самосохранения, был уволен месяц назад за то, что осмелился пошутить о королевской семье. С тех пор на пирах царила гнетущая, напряженная атмосфера. Придворные были скованы страхом перед королем и от этого их веселье было фальшивым, вымученным. Хороший шут — это не просто паяц, это клапан, через который выходит напряжение двора. Это инструмент управления толпой. И если Кевин прав, если этот бродяга действительно так хорош... — Заведи его, — приказал Эндрю. Кевин кивнул, поднялся и быстрым шагом направился к дверям. Эндрю откинулся на спинку трона и стал ждать. Его лицо было спокойно, но где-то глубоко внутри, под толщей льда, шевелилось странное, забытое чувство. Предвкушение. Двери открылись. Сначала Эндрю увидел только силуэт. Высокую, стройную фигуру, залитую багряным светом заходящего солнца, которое лилось сквозь витражи. Фигура на мгновение замерла в дверном проеме, словно оценивая обстановку, а затем шагнула вперед. Кевин шел чуть впереди, но все внимание Эндрю было приковано к незнакомцу. Он был одет не в лохмотья, как ожидал Эндрю, но и не в богатую одежду. Его наряд был простым, почти аскетичным, но в этой простоте чувствовался вкус. Высокие сапоги из потертой, но хорошей темной кожи, облегающие бриджи, заправленные в голенища, простая белая льняная рубаха, перехваченная в талии широким черным ремнем с простой железной пряжкой. Поверх рубахи был надет черный, плотно облегающий торс жилет — без украшений, без вышивки, без каких-либо знаков отличия. Одежда была не новой, но чистой и сидела на нем идеально, словно была сшита на заказ. И под этой тканью угадывалось тело, которое явно знало, что такое тяжелый труд и долгие тренировки. Широкие плечи, узкая талия, сильные, жилистые руки с длинными, изящными пальцами — все это говорило о скрытой, дремлющей силе. Эндрю, который сам был воином и знал толк в боевых искусствах, мгновенно отметил, что перед ним не обычный бродяга. Этот человек двигался с грацией хищника, с той особой, текучей пластикой, которая присуща только тем, кто годами оттачивал свое тело в бою. Но одежда была не главным. Главным было его лицо. Когда незнакомец вышел из полосы света и приблизился к трону, Эндрю наконец смог его разглядеть. И то, что он увидел, заставило его ледяное сердце — то самое, которое, как он думал, уже давно ни на что не способно — сжаться в странном, почти болезненном спазме. Это длилось лишь долю секунды, но Эндрю запомнил этот момент навсегда. Перед ним стоял человек, который был убийственно, невероятно, почти сверхъестественно красив. Его лицо было тонким, аристократичным, с высокими, острыми скулами, которые, казалось, могли порезать бумагу. Твердая, волевая линия подбородка говорила о несгибаемом характере. Безупречно очерченные, чувственные губы, которые, как мгновенно подумалось Эндрю, были созданы для того, чтобы изрекать насмешки. Прямой, благородный нос с тонкой переносицей. И кожа — бледная, почти прозрачная, словно драгоценный фарфор, который никогда не касалось солнце. Но самым поразительным были глаза и волосы. Волосы незнакомца были цвета пламени. Не просто рыжие, не просто медные, а именно огненные — яркие, живые, словно сама стихия огня решила принять форму прядей и локонов. Они были слегка растрепаны, словно их только что трепал ветер, и обрамляли лицо, создавая вокруг него ореол живого, танцующего света. В зале, где преобладали темные, приглушенные тона, эти волосы казались вызовом, бунтом, невозможной, ослепительной аномалией. И глаза. Глаза, которые Эндрю не мог не заметить, как бы ни старался. Они были ярко-синими. Они были синими, как море в самый ясный день, как драгоценный сапфир, как само небо, если бы небо могло смотреть на тебя с такой пронзительной, дерзкой прямотой. В их глубине, в самом центре зрачка, словно мерцал какой-то скрытый огонек, какой-то неугасимый, тайный свет. Эти глаза видели многое, понял Эндрю. И эти глаза не боялись. Кевин и незнакомец остановились в нескольких шагах от трона. Кевин вновь преклонил колено. Незнакомец же просто стоял. Он не кланялся. Он не опускал глаз. Он смотрел прямо на короля, и его взгляд был... невозможным. Все люди, которые приходили в этот зал, смотрели на Эндрю одинаково: с подобострастным страхом, с заискиванием, с надеждой на милость или с плохо скрытой ненавистью. Но этот человек — этот бродяга, этот никто, этот загадочный пришелец с огненными волосами — смотрел иначе. В его синих глазах не было ни страха, ни подобострастия, ни даже особого почтения. В них была дерзость. Чистая, незамутненная, звонкая дерзость. Он смотрел на короля Англии так, словно они были равны. Словно он видел не монарха, окруженного ореолом власти, а просто человека. И, что было самым непостижимым, в этом взгляде промелькнуло что-то еще. Что-то похожее на...узнавание. Словно этот незнакомец видел его раньше. Словно он знал его. Но этого не могло быть. Эндрю никогда его не встречал. Эндрю почувствовал, как внутри него что-то сдвинулось. Это было настолько новое, настолько забытое ощущение, что он не сразу смог его идентифицировать. Это не было гневом, хотя дерзость незнакомца граничила с оскорблением. Это не было интересом, хотя его внешность была... более чем примечательна. Это было нечто более глубокое, более древнее. Словно в его ледяной крепости, где царила вечная, неподвижная зима, кто-то вдруг зажег факел. Огонь был далеко, но Эндрю почувствовал его. Почувствовал кожей, грудью, самой сутью своего существа. Он молчал, разглядывая пришельца. Молчание затягивалось. Это был осознанный прием, тактика давления, которую Эндрю использовал часто и с неизменным успехом. Большинство людей под его молчаливым, холодным взглядом начинали нервничать: ерзать, потеть, заламывать руки, отводить глаза. Но этот человек стоял неподвижно, как статуя. Он не нервничал. Он не ерзал. Его руки были спокойно опущены вдоль тела, его плечи были расправлены, его голова была гордо поднята. Он был абсолютно спокоен, как человек, который знает себе цену и которому нечего терять. И это спокойствие бесило Эндрю. Бесило и завораживало одновременно. Наконец Эндрю заговорил. Его голос, лишенный эмоций, прозвучал в тишине зала, как треск льда под ногами: — Говорят, ты забавен. Развлеки нас. Он намеренно выбрал это слово — «нас», — подчеркивая дистанцию между собой и этим безродным бродягой. Он ждал реакции. Он ждал, что незнакомец сейчас начнет кланяться, рассыпаться в благодарностях, шутить, жонглировать, петь, делать что угодно, чтобы заслужить его одобрение. Так поступали все. Но незнакомец не сделал ничего из этого. Вместо этого он поднял голову еще выше. Его синие глаза встретились с янтарными глазами короля. И в этот момент, в этой точке пересечения двух вселенных, одной — ледяной, другой — огненной, что-то произошло. Эндрю это почувствовал физически, словно от столкновения двух стихий в воздухе проскочила искра. И незнакомец заговорил. Его голос оказался неожиданно низким и звучным, с какими-то бархатными, завораживающими модуляциями. В нем чувствовалась образованность, чувствовалась порода, чувствовалась сила. И то, что он сказал, было последним, что Эндрю ожидал услышать. — «Власть — это не меч и не корона, — произнес незнакомец, и каждое его слово было четким, как удар колокола. — Власть — это игра, в которой выигрывает тот, кто не боится проиграть.» Эпиктет. Греческий философ-стоик, который, к слову, сам был рабом. Он считал, что истинная свобода — это свобода разума, а не тела. И что даже раб может быть мудрее царя, если царь позволяет страху и гневу управлять собой. Тишина, которая наступила после этих слов, была оглушительной. Такой тишины Эндрю не слышал никогда. Она была подобна вакууму, пустоте, в которой исчезли все звуки, даже дыхание. Он видел краем глаза, как побледнел Аарон. Как сжались пальцы Кевина на эфесе меча. Как стоящие у колонн стражники обменялись потрясенными взглядами. Придворные, которые еще оставались в зале, замерли в ужасе. Этот человек, этот оборванец, только что прочитал королю Англии лекцию. Он процитировал древнегреческого философа. Он намекнул на то, что раб может быть мудрее царя. Он дерзнул говорить о том, что король управляем страхом и гневом. Это было немыслимо. Это было за гранью допустимого. Это было...самоубийство. Но Эндрю не думал о том, что это было самоубийство. Он думал о другом. Этот человек не боялся. Он стоял перед королем, перед человеком, который мог одним словом отправить его на плаху, и говорил правду. Или то, что он считал правдой. Он бросил вызов. Прямой, открытый, бесстрашный вызов. И это было...невероятно. Впервые за многие годы — за целую вечность — Эндрю столкнулся с человеком, который не пытался ему угодить. Который не заискивал перед ним. Который не боялся его власти. Который видел в нем не корону, а человека. И это заставляло сердце Эндрю биться быстрее. Проклятое, непослушное сердце, которое, как он думал, давно превратилось в кусок гранита, сейчас колотилось в его груди так громко, что, казалось, заглушало все остальные звуки. Он медленно поднял руку. Жест был спокойным, почти ленивым, но в нем чувствовалась та особая, безоговорочная властность, которой он обладал с рождения. — Оставьте нас, — произнес он. Это был приказ, не допускающий возражений. Придворные, все еще не оправившиеся от шока, начали торопливо покидать зал. Они шли быстро, почти бежали, опустив головы и стараясь не встречаться взглядом с королем. Кевин на мгновение замешкался. Он бросил на незнакомца взгляд, в котором читалась целая гамма эмоций: ярость за дерзость, страх за последствия, сожаление о том, что привел его сюда, и...странная, почти отеческая тревога. Но он подчинился. Он поклонился и вышел, и его шаги гулко отдавались в опустевшем зале. Аарон, который хорошо знал своего брата-близнеца, почувствовал, что происходит нечто из ряда вон выходящее. Он положил руку на подлокотник трона, собираясь что-то сказать, но встретил взгляд Эндрю — холодный, твердый, предупреждающий — и передумал. Он молча поднялся и вышел, плотно закрыв за собой дверь. И вот они остались одни. Король и бродяга. Лед и пламя. Эндрю поднялся с трона. Он делал это медленно, очень медленно, наслаждаясь тем, как напряжение в зале сгущается до предела. Каждый его шаг вниз по ступеням отдавался гулким эхом. Его черный камзол, расшитый серебром, мерцал в свете свечей. Его сапоги из тонкой кожи ступали по мраморному полу бесшумно, словно лапы хищника. Он приближался к незнакомцу, и расстояние между ними сокращалось с каждым ударом сердца. Наконец он остановился. Совсем близко. Так близко, что мог видеть мельчайшие детали, которые не замечал раньше. Мог видеть, как бьется жилка на шее незнакомца — быстро, прерывисто, выдавая его волнение, несмотря на всю его внешнюю невозмутимость. Мог видеть, как в его синих глазах пляшут отблески свечей, создавая иллюзию, что в самой их глубине горит огонь. Мог видеть, как его огненные волосы, выбивающиеся из-за ушей, касаются воротника его простой белой рубахи. Мог чувствовать его запах — слабый, едва уловимый запах мыла, кожи и чего-то еще, пряного и теплого, как летний ветер. — Твое имя, — произнес Эндрю. Это был не вопрос. Это был приказ. — Нил Джостен, Ваше Величество, — ответил незнакомец без малейшей задержки. Его голос был таким же спокойным, как и прежде. Но Эндрю заметил то, что не заметил бы никто другой: в тот момент, когда он произносил это имя, его глаза чуть заметно дрогнули. На долю секунды. На одну крошечную, незаметную долю секунды. Но Эндрю увидел. И он понял. Понял с той абсолютной, безжалостной уверенностью, которая редко его подводила. Имя было ложью. Он не знал, откуда он это знал. Это было не логическое умозаключение, не дедукция, не анализ. Это было нечто иное — глубокое, древнее, почти звериное чутье, которое всегда предупреждало его об опасности, о лжи, о фальши. Имя «Нил Джостен» было фальшивым, как улыбка придворного, как клятва предателя, как обещание политика. Оно не подходило этому человеку. Оно было слишком простым, слишком блеклым, слишком...обыденным для того, кто стоял перед ним. Человек с таким лицом, с такой выправкой, с такой аурой не мог носить заурядное имя. В нем чувствовалась порода. В нем чувствовалась тайна. В нем чувствовалась опасность. Кто же ты на самом деле? — подумал Эндрю, и эта мысль запульсировала в его сознании, как заноза. Он поднял руку. Медленно, очень медленно, давая незнакомцу возможность увидеть каждое движение, каждую фалангу своих длинных, бледных пальцев. Он не хотел его пугать. Пока не хотел. Он просто хотел...прикоснуться. Понять, реален ли этот человек. Не является ли он плодом его воображения, галлюцинацией, порожденной годами скуки и пустоты. Его пальцы почти коснулись щеки незнакомца, но в последний момент он передумал и вместо этого легко, почти невесомо коснулся пряди его волос. Огненных, невозможных волос. Они были мягкими. Неожиданно мягкими, как шелк, как лепестки цветка. И теплыми. Такими теплыми, словно в них действительно горел огонь. Эндрю почувствовал, как это тепло передается его пальцам, поднимается вверх по руке, проникает в грудь и разливается там, растапливая лед, который копился годами. Это было настолько ошеломляющее, настолько запретное ощущение, что он едва не отдернул руку. Но он не отдернул. Он позволил себе еще одну секунду этого невозможного, крамольного контакта, прежде чем убрать пальцы. — Лжешь, — сказал Эндрю. Его голос был таким же холодным и бесцветным, как всегда, но внутри у него все дрожало. — Но это неважно. Твое первое задание — никогда не лгать мне. Остальным можешь сколько угодно. И ты принят. Он увидел, как в синих глазах незнакомца промелькнуло что-то, что он не смог распознать. Удивление? Благодарность? Восхищение? А может быть, все сразу. А может быть, что-то еще — что-то более темное, более опасное, более манящее. Но это промелькнуло и исчезло, уступив место той же дерзкой, непроницаемой маске. Маске, которая, как теперь знал Эндрю, скрывала бездну. — Как прикажете, мой король, — ответил незнакомец, и на этот раз его голос был чуть тише, чуть интимнее. И от этого «мой король», произнесенного этим глубоким, бархатным голосом, лед в груди Эндрю треснул еще немного. Незнакомец — Нил Джостен, или как там его звали на самом деле — поклонился. Это был не тот раболепный, унизительный поклон, которым его одаривали придворные. Это был сдержанный, элегантный, почти аристократический поклон, который говорил о хороших манерах и врожденном благородстве. Он выпрямился, бросил на Эндрю последний, короткий, но пронзительный взгляд, и вышел из зала. Двери закрылись за ним с глухим, тяжелым стуком, который эхом разнесся под сводами. Эндрю остался один. Он стоял посреди огромного, пустынного Тронного Зала, глядя на закрытые двери, и чувствовал, как внутри него происходит нечто странное, нечто пугающее, нечто прекрасное. Лед, который он так долго и так старательно возводил вокруг своего сердца, дал трещину. Пока еще микроскопическую, едва заметную, но трещину. И в эту трещину проникал свет. Теплый, живой, золотистый свет, исходивший от огненных волос и синих глаз человека, чье имя было ложью. «Нил Джостен», — повторил он про себя, пробуя имя на вкус. Оно было чужим. Оно было неправильным. Оно было не его. — «Кто же ты на самом деле?» Он не знал ответа. Но он знал другое. Он знал, что этот человек, этот бродяга, этот лжец с глазами цвета неба и волосами цвета пламени, только что изменил что-то в самой основе его существа. Зажег огонь в ледяной пустыне. И этот огонь, к его величайшему ужасу и величайшему восторгу, ему хотелось сохранить. Хотелось подойти ближе. Хотелось согреться. Он поднял голову и посмотрел на витражное окно, за которым багряный закат уже уступал место сумеркам. Он впервые за долгие годы почувствовал, что его жизнь — его безупречная, выверенная, ледяная жизнь — только что стала на порядок сложнее. И на порядок интереснее. — Посмотрим, шут, — прошептал он в пустоту. — Посмотрим, кто кого. И его губы, его вечно сжатые, бесстрастные губы, дрогнули в тени той самой, неуловимой улыбки, которую еще никто и никогда не видел. Но которую очень скоро увидят. *** Три месяца спустя. Личные покои Короля, глубокая ночь после праздничного пира. Эндрю стоял у высокого стрельчатого окна в своих личных покоях, глядя на спящий Лондон. Город лежал внизу, укутанный в серебристое покрывало лунного света. Улицы были пусты, крыши домов блестели от изморози, Темза черной лентой вилась вдалеке. Час был поздний — или, вернее, ранний, — и весь мир, казалось, погрузился в глубокий, безмятежный сон. Но сам Эндрю не спал. Он не мог спать. Пир в честь их с Аароном дня рождения закончился несколько часов назад. Это был не просто королевский праздник, а двойной, особенный день — день, когда два близнеца, два зеркальных отражения одной души, появились на свет. Они родились в одну и ту же ночь, в один и тот же час, из одной утробы, и с тех пор были связаны незримой, но неразрывной нитью. Аарон был единственным человеком, которого Эндрю любил. Как умел. Аарон был его половиной, его тенью, его голосом разума. И сегодня, когда они сидели рядом за праздничным столом, два близнеца — Эндрю чувствовал странное, забытое тепло. Он смотрел на Аарона, который принимал поздравления от придворных с вежливой, чуть усталой улыбкой целителя, привыкшего иметь дело с человеческими слабостями, и думал о том, что они, несмотря на внешнюю идентичность, такие разные. Аарон умел сострадать. Аарон умел лечить. Аарон умел чувствовать. А он, Эндрю, разучился. Или думал, что разучился, пока в его жизни не появился один рыжеволосый шут. Праздник был пышным, как и подобало дню рождения сразу двух членов королевской семьи. Зал сиял, вино лилось рекой, музыка играла до поздней ночи. Но для Эндрю все это было лишь фоном. Он ждал одного момента. Одного выступления. Одного человека. И когда шут вышел в центр зала, когда зазвенели его бубенцы, когда он начал свою язвительную, дерзкую, завораживающую речь, Эндрю забыл обо всем. Об Аароне, сидящем рядом. О придворных, глазеющих на них. О послах, оценивающих каждый его жест. Обо всем мире. Существовал только Нил Джостен — его шут, его загадка, его наваждение. Эндрю переоделся после пира в простую одежду: черная льняная рубаха с расшнурованным воротом, свободные темные бриджи, мягкие домашние туфли. Камердинера он отпустил, вино, принесенное слугой, не тронул. Ему не нужен был алкоголь, чтобы опьянеть. Он и так был пьян — пьян образами, звуками, воспоминаниями. Он подошел к камину, где еще тлели алые угли, и тяжело опустился в дубовое кресло. Огонь в камине почти догорел, но отдельные язычки пламени еще лизали почерневшие поленья, отбрасывая на стены причудливые, танцующие тени. Эти язычки пламени напоминали ему кое-что. Вернее, кое-кого. Он откинул голову на спинку кресла и закрыл глаза. И перед его внутренним взором, словно на театральной сцене, возник образ шута. Вот он идет по залу. Высокий, стройный, убийственно красивый. Его черный жилет, расшитый серебряными языками пламени, плотно облегает торс, подчеркивая широкие плечи и узкую талию. Его огненные волосы горят в свете свечей, как корона из живого пламени. Его острые скулы, его чувственные губы, его бледная кожа — все в нем кричит о благородном происхождении, о скрытой тайне, о невозможной, притягательной опасности. И его глаза. Синие, как само небо, глаза, которые смотрят с вызовом и обещанием. И его колпак. Проклятый колпак шута, который он носит с таким достоинством, словно это корона. Черный бархат, три длинных клина, серебряные бубенцы на концах. Колпак всегда сдвинут набок — чуть небрежно, чуть дерзко, словно его владелец бросает вызов самому понятию королевской власти. Когда Нил идет, бубенцы звенят. Этот звук — тонкий, серебристый, мелодичный — для Эндрю стал самым желанным звуком в мире. Потому что он означает, что шут рядом. Что сейчас будет интересно. Что сейчас будет больно и сладко одновременно. Сегодня шут превзошел сам себя. Он прошелся по всему залу, ужалил каждого лицемера, рассмешил толпу, заставил краснеть дам и бледнеть министров. А потом подошел к королевскому столу. И спросил. Спросил так, как не смел спрашивать никто. Спросил о жаре. О том, чувствует ли король, как пламя шута растапливает его лед. Эндрю помнил каждое слово. Каждую интонацию. Каждый звон бубенца, который сопровождал эту речь. И он помнил свой ответ. «Лед не тает от того, что кто-то рядом пляшет. Лед тает, когда его берут в руки.» Он сказал это и сам испугался. Испугался того, что выдал себя. Что этот невозможный, проницательный шут поймет то, что он, Эндрю, так тщательно скрывал. Поймет, что король, ледяной король, который не чувствует ничего, — чувствует. И чувствует слишком много. Эндрю открыл глаза и посмотрел на свою правую руку. На ту самую руку, которой он три месяца назад коснулся волос шута. Он до сих пор помнил их текстуру. Их мягкость. Их тепло. Это прикосновение длилось не больше секунды, но оно отпечаталось в его памяти, как клеймо. Он помнил, как его пальцы скользнули по огненной пряди, и как эта прядь, словно живая, обвилась вокруг его фаланг. Он помнил, как его сердце, его ледяное, мертвое сердце, пропустило удар. Что ты со мной делаешь, Нил Джостен? — подумал он, и в его мыслях это имя прозвучало с горькой усмешкой. — Или как там тебя зовут на самом деле? Он до сих пор не знал, кто такой этот шут. Он приказал Кевину собрать информацию, но Кевин вернулся ни с чем. Человека по имени Нил Джостен не существовало. Ни в каких списках, ни в каких гильдиях, ни в каких приходах. Никто не знал, откуда он пришел. Никто не знал, кто его семья. Он возник из ниоткуда, как призрак, как падающая звезда, как огонь, который сам себя зажег во тьме. И Эндрю, который привык все контролировать, который ненавидел неизвестность, впервые в жизни не хотел докапываться до истины. Потому что какая-то часть его, та часть, которую он считал давно мертвой, боялась, что правда разрушит это хрупкое, невозможное очарование. Что если он узнает, кто такой Нил на самом деле, магия исчезнет. А он не хотел, чтобы магия исчезала. Он впервые за много лет чувствовал себя живым. Он вспомнил, как на пиру Аарон наклонился к нему и тихо, так, чтобы никто не слышал, спросил: «Что с тобой происходит? Ты смотришь на этого шута так, словно он — единственный человек в зале.» Эндрю тогда ничего не ответил. Просто бросил на брата свой обычный, холодный, ничего не выражающий взгляд. Но Аарон был его близнецом. Он знал его лучше, чем кто-либо. И по тому, как Аарон чуть заметно улыбнулся и покачал головой, Эндрю понял: брат догадался. Или уже начал догадываться. Он взял с подлокотника кресла маленький, незаметный предмет. Серебряный бубенец. Тот самый, который он незаметно снял с колпака шута неделю назад, когда проходил мимо него в коридоре. Никто не заметил. Даже сам Нил не заметил, что один из бубенцов пропал. Но Эндрю хранил его. Как талисман. Как напоминание. Как доказательство того, что этот человек существует. Что он реален. Он сжал бубенец в ладони, чувствуя его холодный металл. Бубенец был маленьким, размером с крупную вишню, и идеально гладким. Он был сделан из настоящего серебра — Эндрю знал это, потому что сам приказал выдать шуту лучший костюм, лучший колпак, лучшие бубенцы, которые только можно было найти во всем королевстве. Втайне от всех, даже от самого шута, он распорядился, чтобы его одежда была сшита из самого дорогого бархата, а бубенцы — отлиты из чистого серебра. Никто не знал об этом. Даже Аарон. Это был его маленький, постыдный секрет. Его тайная дань уважения человеку, который перевернул его мир. Он поднес бубенец к уху и легонько встряхнул. Раздался тихий, чистый, мелодичный звон. Тот самый звон, который он слышал каждый раз, когда Нил входил в зал. Звук его приближения. Звук того, что сейчас станет интересно. Звук его персонального проклятия. И снова в памяти всплыл образ. Шут стоит перед ним. Его колпак сдвинут набок, бубенцы на концах клиньев мягко позвякивают. Его синие глаза смотрят прямо в душу. Его губы, эти невозможные, чувственные губы, изгибаются в дерзкой усмешке. И его вопрос: «Чувствуете ли вы жар?» Да, — подумал Эндрю, сжимая бубенец в ладони так сильно, что металл впился в кожу. — Да, черт тебя побери, я чувствую. Я чувствую этот проклятый жар каждый раз, когда ты входишь в зал. Каждый раз, когда ты смотришь на меня. Каждый раз, когда звонят твои бубенцы. Я чувствую, как мой лед трещит и тает, и это пугает меня больше, чем целая армия врагов. Потому что ты — огонь, а я — лед. И мы оба знаем, что происходит, когда лед встречается с пламенем. Один из нас должен исчезнуть. Либо ты погаснешь, либо я растаю. Но я не хочу, чтобы ты гас. И ловлю себя на мысли, что больше не хочу быть льдом. Он поднялся с кресла. Подошел к окну и прижался лбом к холодному стеклу. Лунный свет заливал его бледное лицо, делая его еще более похожим на мраморное изваяние. Но внутри у него бушевал пожар. Он думал о том, что завтра снова увидит его. Завтра будет новый пир, или обед, или просто прием, и Нил будет там. Со своим колпаком, сдвинутым набок. Со своими бубенцами. Со своей дерзкой улыбкой. Со своим взглядом, который обещает все и ничего. И Эндрю будет сидеть на троне, смотреть на него и делать вид, что ему все равно. Что он по-прежнему лед. Что он ничего не чувствует. И только он сам будет знать, что это ложь. Самая большая ложь в его жизни. Он отошел от окна и направился к своей спальне. Серебряный бубенец он аккуратно положил на прикроватный столик, рядом с короной. Это был его ритуал. Каждую ночь, перед сном, он смотрел на этот бубенец и думал о шуте. Это было его проклятие. И его благословение. Он лег в холодную, огромную постель и уставился в темноту. Сон не шел. В голове крутились обрывки фраз, образов, звуков. Звон бубенцов. Шелест бархата. Отблески пламени в рыжих волосах. И голос. Всегда этот голос. Эндрю перевернулся на бок и закрыл глаза. Он попытался представить, что было бы, если бы он мог просто встать с трона, подойти к шуту, взять его за руку и сказать...Что сказать? Он не знал. Он не умел говорить такие слова. Он вообще не умел говорить о чувствах. Но, возможно, ему и не нужно было слов. Возможно, достаточно было бы просто прикосновения. Просто взгляда. Просто того, чтобы лед наконец растаял. Но пока это было невозможно. Пока что Нил Джостен был просто шутом, а он — просто королем. И между ними лежала пропасть. Пропасть из долга, титулов, прошлого и будущего. Пропасть, которую ни один из них не мог пересечь. Эндрю уснул только под утро. И во сне он снова увидел его. Шута с огненными волосами и синими глазами. Шута, который смеялся, и его бубенцы звенели, как серебряные колокольчики. Шута, который протягивал ему руку. И Эндрю взял эту руку. Во сне это было так просто. Так естественно. Так неизбежно. Он проснулся с первыми лучами солнца, чувствуя странную, непривычную легкость в груди. И понял, что улыбается. Он, король Эндрю Миньярд, который не улыбался много лет, лежал в своей постели и улыбался. Потому что где-то там, в одной из башен дворца, спал его шут. Его персональное проклятие. Его персональное чудо. Его огонь. И однажды он возьмет этот огонь в руки. Даже если это будет стоить ему всего.