Lotus Carried Away by the Storm

Хёнджин стоял у окна, не сводя глаз с фигуры в придворном саду. Там, у того самого дерева, сидел Феликс. На омеге было сверкающее пальто — единственное напоминание о его истинной природе селки, которое теперь казалось Хёнджину горькой насмешкой. Глядя на этого пятнадцатилетнего мальчика, альфа чувствовал, как изнутри его заживо выжигают воспоминания. Вся жизнь Хёнджина была отвратительной с самого первого вздоха. Он был плодом чудовищного преступления: императрице Айдане было всего двенадцать, когда в результате изнасилования императором на свет появился он. Мать не презирала сына, но и любви к нему никогда не испытывала — Хёнджин был для неё лишь живым напоминанием о пережитом ужасе. Пока его воспитывали няньки, вбивая в голову мысли о будущем троне, мальчик видел истинное лицо власти. Он видел, как отец рушит жизни детей, заставляя их вынашивать плод. Он помнил тех, кто умирал в родильной горячке, и тех, кто выбирал суицид, лишь бы не терпеть это больше. Тогда Хёнджин поклялся: он никогда не станет таким, как его отец. Но сейчас эта клятва рассыпалась в прах. Чтобы спасти Феликса от Императора, который уже вознамерился изнасиловать омегу, Хёнджину пришлось соврать, что мальчик беременен от него. Теперь у него не осталось выбора. Чтобы ложь не раскрылась и Феликс не погиб, Хёнджин должен был сам переступить через свои принципы и сделать то, что поклялся никогда не совершать. Стоя у окна и наблюдая за хрупким селки, он понимал: ради спасения жизни Феликса ему придется стать монстром и собственноручно уничтожить ту чистоту, которую он сам сюда и привез. Но, глядя на то, как Феликс неподвижно сидит в саду, Хёнджин осознал — он не сможет. Ему нужно было во что бы то ни стало вернуть жизнь в эти потухшие глаза. И в этот момент альфа не придумал ничего лучше, кроме как снова отвезти Феликса к морю. Это был риск, это было безумие, но это был единственный способ остаться человеком. Хёнджин резко отпрянул от окна. Он быстро схватил ключи и пулей выбежал из покоев, стремясь в сад, к тому самому дереву, где под холодным блеском своего пальто увядало его единственное сокровище. Как только Хёнджин оказался в саду, ему в нос ударил сладкий, дурманящий аромат лотоса. С каждым шагом он становился всё сильнее и сильнее, окутывая альфу плотным облаком, и Хёнджин знал — Феликс совсем рядом. Этот запах преследовал его, проникал под кожу, становясь особенно густым и тягучим в вечернем воздухе. Когда альфа добежал до дерева, он увидел его. Феликс сидел, сжавшись в комок, и блеск его пальто в сумерках казался почти магическим. Услышав тяжелое дыхание и шаги, омега вздрогнул, и аромат лотоса вспыхнул с новой силой, заполняя собой всё пространство вокруг и выдавая сковавший юношу ужас. — Пошли, мы кое-куда едем, тебе понравится, — голос Хёнджина звучал глухо, он пытался скрыть в нем дрожь собственного страха. Феликс поднял на него глаза, в которых не было ничего, кроме бездонной печали. Он не понимал, что может «понравиться» во дворце, где каждый угол пропитан болью, но спорить не посмел. Омега послушно поднялся, кутаясь в свое сверкающее пальто, словно оно было его последним убежищем. Аромат лотоса тянулся за ним тяжелым шлейфом, пока Хёнджин настойчиво вел его прочь из дворца к стоявшей машине Хёнджин почти тащил Феликса за собой, но делал это так, чтобы тот успевал перебирать ногами и не упал. Ему было плевать на стражу или слуг, которые провожали их недоуменными взглядами — сейчас в его мире существовал только этот напуганный мальчик и тающая возможность спасения. Как только они оказались у машины, Хёнджин бережно усадил омегу на пассажирское сиденье и сам запрыгнул за руль. Мотор вздрогнул, наполняя салон низким гулом. Альфа перевел взгляд на Феликса, надеясь увидеть хоть какую-то искру, но в его глазах не было ни детского любопытства, которое светилось в них раньше, ни страха. Там, по сути, не было ничего — только леденящая, беспросветная пустота. Феликс сидел ровно, сложив руки на коленях поверх сверкающего пальто, словно уже принял свою смерть и просто ждал, когда палач нанесёт последний удар. Хёнджин тронулся. Он ехал с такой осторожностью, но одновременно и быстро. Альфа изредка посматривал на Феликса, который повернулся к окну и рассматривал проезжающие мимо улицы. Как вдруг Феликс резко вздрогнул, замечая, как у самого побережья горит огромный костёр, вокруг которого танцевали люди. Отблески пламени, ритмичные движения и шум моря вдалеке — всё это отдаленно напомнило Феликсу его дом, те редкие ночи, когда его народ выходил на берег. — Остановись здесь, пожалуйста, — голос Феликса прозвучал надломленно, в нем впервые за долгое время прорезалась живая мольба. Хёнджин нажал на тормоза, и машина плавно замерла у обочины. Аромат лотоса в салоне мгновенно стал острее, смешиваясь с запахом гари и соленого ветра, врывающегося через приоткрытое окно. Хёнджин видел, как пальцы Феликса дрожали, когда он впился ими в сверкающую ткань своего пальто. — Феликс, это просто люди, это не... — начал было Хёнджин, боясь, что омега обманывается в своих надеждах. Но Феликс уже не слушал. Он смотрел на огонь так, словно тот был единственным маяком в его разрушенном мире. В этой пустоте его глаз наконец-то что-то шевельнулось — болезненное, призрачное воспоминание о свободе, которую у него отняли. Феликс резко выскочил из машины, зачарованно идя к огню. Отовсюду шла музыка — не такая, которую омега привык слышать на своём родном острове. Там звуки были мягкими, похожими на шепот волн и пение ветра в скалах. Эта же музыка была громкой, пульсирующей и дикой, она заставляла саму землю вибрировать под босыми ногами. Она была совершенно другой, но ему нравилось. Хёнджин захлопнул дверцу и пошёл следом, стараясь держаться в тени, чтобы не привлекать внимания. Его сердце обливалось кровью: он видел, как Феликс, кутаясь в своё сверкающее пальто, замирает у самой кромки света. Огромный костёр отражался в глазах омеги, и на мгновение пустота в них исчезла, уступив место детскому восторгу, перемешанному с глубокой тоской по дому. Запах лотоса, исходивший от Феликса, теперь смешивался с запахом солёного морского ветра и горького дыма. Люди вокруг — шумные, весёлые, свободные — танцевали, не подозревая, что рядом с ними стоит существо из легенд. Феликс сделал ещё шаг, его пальцы расслабились, и он перестал судорожно сжимать края пальто. Он стоял там, между миром людей, который его чуть не погубил, и миром огня, который напоминал ему о родном побережье. Хёнджин остановился позади него, не решаясь коснуться. Он понимал: в этот момент Феликс был дальше от него, чем когда-либо, — он был там, где не было ни дворцов, ни императоров, ни лжи о беременности. Вдруг Феликс сделал шаг вперед, его лицо расплылось в широкой, искренней улыбке, и он начал танцевать. Он двигался плавно, покачивая бедрами в такт первобытному ритму, и в эту секунду Хёнджин замер. Весь мир для альфы сузился до этой единственной фигуры у костра. Феликс больше не был тем сломленным существом, которого он волок из сада. Его движения были текучими, как сама морская вода, а сверкающее пальто развевалось, словно живое пламя. Аромат лотоса стал настолько сладким и чистым, что у Хёнджина закружилась голова. Он смотрел на эту внезапную вспышку жизни и чувствовал, как внутри всё переворачивается: он видел перед собой не просто омегу, а свободную душу, которую он сам запер в клетке своих обязательств. Люди вокруг начали подхлопывать, увлеченные этой магической грацией, а Хёнджин не мог пошевелиться, завороженный тем, как огонь золотит кожу Феликса. Омега, чувствуя этот взгляд, лишь игриво улыбнулся, делая свой танец еще более невесомым, почти призрачным. Музыка подходила к концу, и Феликс, не придумав ничего лучше, прокружился вокруг Хёнджина последним сияющим вихрем. Он остановился прямо в миллиметре от альфы. Хёнджин почувствовал, как жар, исходящий от тела Феликса, сталкивается с прохладой ночного воздуха. Феликс мягко положил свои ладони на его плечи, и этот жест был настолько доверчивым и естественным, что у Хёнджина перехватило дыхание. Омега смотрел прямо ему в глаза — и в этом взгляде больше не было той мертвой пустоты. Там плескалось море, отражались искры костра и теплилось что-то похожее на благодарность. Аромат лотоса теперь окутывал их обоих, отрезая от всего мира. Хёнджин замер, боясь даже шелохнуться, чтобы не разрушить это хрупкое волшебство. Он видел каждую золотинку в глазах Феликса, чувствовал кончиками пальцев холодную ткань его сверкающего пальто. В этот миг ложь о «беременности» и ужасы дворца казались чем-то бесконечно далеким. Был только этот берег, этот запах и два сердца, бьющихся почти в один такт. — Пошли, тут слишком много людей, а то еще поймут, что я селки, и захотят украсть, прямо как ты это сделал на острове, — тихо произнес Феликс. Его слова ударили Хёнджина в самое сердце, напомнив о дне, когда он лишил омегу свободы. Но в голосе Феликса сейчас не было прежнего яда, лишь мягкая, почти покорная грусть. Омега первым переплел их пальцы, крепко схватил руку Хёнджина и повел его вдоль пляжа — прочь от шумного костра, в густую синеву ночи, где свет пламени уже не мог их достать. Они шли по влажному песку, и аромат лотоса, тянущийся за Феликсом, постепенно смешивался с запахом гниющих водорослей и глубокой воды. Хёнджин послушно следовал за ним, глядя на то, как сверкающее пальто селки переливается в лунном свете. Когда шум музыки и голоса людей превратились в едва различимый гул, Феликс остановился там, где скалы уходили в море, создавая естественное укрытие. Он обернулся к Хёнджину, и в его глазах снова заплескалась та самая тайна, которую альфа так боялся осквернить. — Хёнджин, ты соврал по поводу ребёнка, но ложь должна стать правдой, и я это понимаю, — голос Феликса звучал удивительно спокойно, в нем больше не было той дрожи, что преследовала его в саду. — Да и плюсы тоже есть: император не будет меня трогать. Хёнджин нахмурился. Он прекрасно понимал, к чему ведет Феликс, и от этой ясности в груди всё сжалось в тугой узел. Альфа медленно, почти благоговейно, положил руку на шею омеги, туда, где на бледной коже отчетливо красовалась метка — символ его собственности и, одновременно, единственный щит Феликса от безумия императора. Пальцы Хёнджина ощущали бешеный ритм пульса селки. Аромат лотоса у скал стал настолько концентрированным, что казалось, будто сам воздух вокруг них превратился в патоку. — Ты понимаешь, что тебе может быть больно? Да и сюда я тебя вывез не потому, что хочу тебя трахнуть, — Хёнджин произнес это почти зло, отчаянно пытаясь удержаться на краю пропасти. Его голос дрожал от смеси желания и глубочайшего отвращения к ситуации, в которую их загнал отец. Феликс не отвел взгляда. Напротив, он подался еще ближе, так что их грудные клетки почти соприкаснулись, и Хёнджин почувствовал, насколько омега на самом деле маленький и хрупкий по сравнению с ним. — Я знаю, — прошептал Феликс, и в его голосе впервые за долгое время зазвучала странная, почти невозможная уверенность. — Но, Хёнджин... ты не сделаешь мне больно. Раньше — может быть. Но не сейчас. Эти слова подействовали на Хёнджина сильнее, чем если бы омега ударил его. Он смотрел в лицо Феликса, освещенное лишь холодным лунным светом, и видел в нем то, чего не ожидал встретить — доверие. Самое чистое и искреннее доверие существа, которое он сам когда-то лишил дома. Феликс не просто соглашался на неизбежное, он вверял Хёнджину свою жизнь, веря, что в руках этого альфы насилие превратится в спасение. Запах лотоса стал удушающим. Он мешался с соленой пылью, оседая на губах Хёнджина горьким привкусом греха. Когда Феликс скинул пальто, обнажая хрупкие, подрагивающие на холодном ветру ключицы, у альфы окончательно сорвало все предохранители. Рассудок затопило первобытной, животной потребностью: пометить, забрать, спрятать. Хёнджин не церемонился. Его пальцы, негнущиеся от адреналина и гона, впились в ткань чужой одежды. Он буквально рвал пуговицы и завязки, отбрасывая мешающие тряпки прямо в мокрый песок, словно снимал слои брони с израненной души. Феликс помогал ему дрожащими руками, торопливо выпутываясь из шелка, пока не остался полностью обнаженным под холодным лунным светом. Его кожа сияла, как жемчуг, а аромат лотоса вспыхнул так ярко, что у Хёнджина потемнело в глазах. Альфа жадно припал к его шее, оставляя глубокие, багровые отметины на нежной коже, перекрывая запах страха своим собственным — терпким, тяжелым запахом шторма. Хёнджин ласкал его тело грубо, на грани с насилием, но в каждом его движении Феликс чувствовал отчаяние. Они оба знали: эта близость — их единственное спасение, их общее преступление. Хёнджин рывком подхватил Феликса за бедра, отрывая от песка. Омега инстинктивно вскрикнул, намертво обхватывая ногами его талию, и альфа с силой впечатал его лопатками в неровную, ледяную стену скалы. Контраст между жаром тел и мертвенным холодом камня выбил из легких воздух. Хёнджин вошел в него одним мощным, сокрушительным толчком, до самого упора. Феликс мгновенно зажмурился, его лицо исказилось в болезненной гримасе, а из горла вырвался надрывный, захлебывающийся стон. Он до боли впился пальцами в плечи Хёнджина, чувствуя, как его тело буквально разрывает надвое этой тяжестью. Хёнджин не останавливался. Он двигался безжалостно и ритмично, вколачивая свою ложь в саму плоть омеги. Бедра Феликса бились о скалу в такт грубым толчкам, его стоны становились всё громче и хриплее, переходя в исступленное рыдание. Омега продолжал жмуриться, прячась от реальности, пока Хёнджин удерживал его на весу, чувствуя, как внутри всё плавится. С каждым движением боль внутри Феликса начала смешиваться с пугающим, острым наслаждением. Темп нарастал. Хёнджин задыхался, его движения стали рваными, дикими. Он кусал плечи Феликса, заглушая его крики своими поцелуями. В момент наивысшего напряжения Хёнджин до хруста прижал Феликса к камню, фиксируя его бедра в железной хватке, и кончил глубоко внутрь, заполняя омегу до краев обжигающим клеймом своего семени. Феликс содрогнулся всем телом, его стон оборвался на высокой, звенящей ноте, и он окончательно обмяк в руках альфы, свесив голову ему на плечо. Горячая жидкость медленно заполняла его изнутри, превращая их страшную легенду в неоспоримую реальность, которую не сможет отрицать ни один лекарь империи. Теперь на песке остался лишь аромат лотоса, смешанный с запахом пота, тяжелым дыханием двоих и горькой солью моря. Хёнджин аккуратно поставил Феликса на песок, но ноги его совершенно не держали — они подкашивались, и если бы не Хёнджин, придержавший Феликса за талию, омега рухнул бы на холодный песок. Альфа помог Феликсу опуститься, стараясь делать всё как можно аккуратнее и бережнее. Как только омега сел, устало облокачиваясь на холодную скалу, Хёнджин быстро поправил свою одежду и бросился к пальто. Он схватил сверкающую ткань, которая всё ещё хранила тепло, и поспешил обратно к Феликсу. Омега сидел неподвижно, его взгляд был устремлён в сторону рокочущего моря, а по бледным ногам всё ещё стекали капли, подтверждающие их свершившийся грех. Хёнджин накинул пальто на дрожащие плечи юноши, стараясь укрыть его от пронизывающего ночного. — Давай, одевайся. Не хватало еще, чтобы ты простудился, — голос Хёнджина дрогнул, выдавая его внутреннее смятение. Феликс слегка отстранился от скалы, позволяя Хёнджину одеть его, как беззащитного ребенка. Как только пальто оказалось на нем, оно засияло неистовым, ослепительным светом. Из складок ткани вырвались тысячи жемчужных огоньков; они закружились в воздухе, стремительно укутывая Феликса и Хёнджина в плотный, сияющий кокон. В этой магической тишине, отрезанной от всего мира, Феликс медленно подался вперед. Он уткнулся лбом в плечо альфы, ища в нем опору, которой лишился. Его тело всё еще мелко дрожало, а аромат лотоса, ставший невыносимо нежным, окутал их обоих. — Я не хочу ехать во дворец, — прошептал Феликс, и его голос, приглушенный тканью рубашки Хёнджина, прозвучал как смертный приговор. — Совершенно не хочу. Хёнджин замер, чувствуя, как жемчужное сияние пульсирует в такт его собственному разбитому сердцу. Он крепче прижал омегу к себе, зарываясь носом в его волосы, пахнущие солью и лотосом. Каждое слово Феликса отзывалось в нем физической болью, ведь он понимал: возвращение во дворец — это возвращение в ад, где им обоим придется лгать, притворяться и бояться каждого шороха — Тогда поедем в мой особняк, — выдохнул Хёнджин, и в его голосе впервые за эту ночь прозвучала решимость. — Он находится на побережье, прямо у моря. Там есть сад с разными цветами и ягодами. Поедешь туда? Феликс слегка отстранился, заглядывая Хёнджину в глаза. На бледном, измученном лице омеги внезапно расцвела улыбка — слабая, но искренняя, осветившая его лик ярче любого жемчужного кокона. Он судорожно начал махать головой в знак согласия, не в силах сдержать радостный порыв. В этот миг аромат лотоса вспыхнул с новой силой, становясь легким и свежим, словно сама природа праздновала эту крошечную победу над тьмой дворца. — Да, поеду! — Феликс выдохнул это так неистово, будто хватал ртом воздух после долгого заточения. — А там правда разные ягоды? И цветы? И их прямо много? А ракушки? Там тоже есть ракушки? И я смогу... я правда смогу всё-превсё собирать? И купаться в море? И за мной никто, совсем никто не будет следить?! Он засыпал его вопросами, задыхаясь от собственной дерзости. В каждом слове звенела такая отчаянная жажда жизни, что Хёнджин невольно рассмеялся — этот искренний, почти детский порыв прошибал сильнее любых дворцовых клятв. Внезапно Феликс рванулся вверх. Его ноги, всё еще предательски дрожали, но он, игнорируя слабость, вцепился в руку Хёнджина мертвой хваткой. Омега тянул его на себя, напрягаясь всем телом и едва не теряя равновесие от собственного усердия. — Ну же, вставай! Почему ты сидишь как каменный?! Нам нужно ехать! Я хочу этих ягод, я грежу ими! — в его голосе смешались восторг и нетерпеливая паника. — Если ты сейчас же не поднимешься, я уйду сам. Заблужусь в лесной чаще, и пусть меня кто-нибудь украдет... или съест! И всё, слышишь? Меня больше не будет! Поэтому вставай, я сказал! Я невыносимо сильно хочу ягод! Хёнджин продолжал открыто смеяться, непоколебимой скалой оставаясь на месте и любуясь этим внезапным пламенем в глазах омеги. Но тут жемчужные огоньки, что всё это время безмолвно кружили вокруг них, вдруг затрепетали. Словно приняв сторону Феликса, они роем кинулись к Хёнджину, мягко, но настойчиво подталкивая его в спину и плечи. Под этим магическим напором и неистовой тягой Феликса альфа наконец не выдержал — его буквально вынудили подняться, лишая последней возможности сопротивляться этому счастливому безумию. Хёнджин встал так резко, что омега, не ожидавший этого, качнулся и начал падать назад. Но альфа мгновенно перехватил его, притягивая к себе и с силой прижимая к груди. Глаза Феликса расширились, и он, сам того не замечая, вспыхнул. Хёнджин тут же это заметил: он накрыл ладонью пылающую щеку омеги, заставляя того смотреть прямо на него. — И где же тот бешеный напор, с которым ты меня тащил? — вкрадчиво спросил он, и в его глазах заплясали насмешливые искры. — Откуда такой смущение? Странно, что его не было, когда ты так смело скидывал с себя пальто. От этих слов Феликс вспыхнул еще гуще, становясь пунцовым до самых кончиков ушей. Не в силах выдержать насмешливого взгляда, он высвободился из объятий и обиженно надул губы, тщетно пытаясь вернуть себе прежний боевой настрой. Но не успел он вымолвить и слова, как жемчужные огоньки, до этого лишь кружившие рядом, вдруг заволновались. Они потянулись к омеге, нежно окружив его живот сияющим кольцом. Феликс замер, затаив дыхание, когда одна за другой искры начали медленно нырять внутрь, исчезая в его теле. Каждое прикосновение света оставляло после себя едва уловимое мерцание на коже, а внутри разливалось целебное, мягкое тепло. Хёнджин подошел сзади и обнял Феликса, накрывая его живот ладонью в том самом месте, где растворился последний огонек. Он начал ласково, почти интимно поглаживать кожу омеги через пальто, делясь своим теплом. Феликс судорожно выдохнул и, подаваясь назад, к его груди, положил свою руку поверх руки альфы, слегка надавливая, словно боясь, что этот контакт прервется. — Пошли, — негромко произнес Хёнджин, и его голос вибрировал от скрытой решимости. — До моего особняка идти минут пять. А на машину похуй, завтра заберу. Феликс запрокинул голову, тяжело роняя затылок на плечо альфы, словно у него больше не осталось сил держать эту маску. Он замер, боясь шевельнуться, и лишь продолжал до белизны в костяшках сжимать ладонь Хёнджина на своем животе, отчаянно вжимая её в себя. Дыхание омеги было прерывистым, сбитым, в нем слышался привкус едва сдерживаемых слез и облегчения. — Мне было так страшно... — выдохнул он, и этот шепот прорезал тишину острее ножа. — Там, на Ратлине, я был другим. Я не знал, что такое страх. Был упрямым, колючим, невыносимо дерзким. Но когда ты забрал меня и... — Феликс осекся. Тяжелое, липкое слово «убил» повисло в воздухе, так и не сорвавшись с губ. — Ты понял. Мне было до ужаса страшно, и в то же время меня невыносимо, до дрожи тянуло к тебе. Он на мгновение замолчал, чувствуя, как под его пальцами пульсирует живое тепло Хёнджина. — Сначала в той тесной каюте, потом в этих мертвых стенах дворца... я всё время пытался сбежать обратно к самому себе. Пытался снова стать тем прежним Феликсом, которого никто не мог приручить. Но живым и настоящим я почувствовал себя только сейчас. — Он сильнее вжался затылком в плечо альфы, закрывая глаза. — Только в твоих руках. И мне... мне это так нравится. Хёнджин слушал это прерывистое, интимное щебетание, и внутри него всё натягивалось, как струна. Не в силах больше сдерживаться, он скользнул ладонью под полы пальто, сразу натыкаясь на обжигающую наготу. Его пальцы легли на обнаженный живот, медленно и тягуче поглаживая нежную кожу. Под пальто у Феликса не было ровным счетом ничего — вся его одежда по-прежнему сиротливо валялась на песке неподалеку, брошенная в порыве страсти. Ощущение этой беззащитности и одновременно полного доверия одурманивало сильнее любого вина. Хёнджин чувствовал, как Феликс вздрагивает под его рукой, как его тело отзывается на каждое мимолетное движение пальцев по гладкой коже. — Мои руки пролили реки крови... — Хёнджин не убирал ладонь с его живота, но теперь это прикосновение казалось тяжелым, как обвинение. — Включая кровь твоего народа. И тебе всё равно нравится быть в моих руках? Феликс не вздрогнул. Он медленно выпрямился, ставя голову ровно и устремляя взгляд туда, где за горизонтом шумело море. Глубоко внутри всё еще жила щемящая тоска по Ратлину, по вольному народу селки и тем временам, когда мир был проще. Но, прислушавшись к теплу чужой ладони на своей коже, он осознал нечто пугающее и бесповоротное: по этим рукам он будет скучать гораздо сильнее, чем по собственному народу. Даже зная всё, что они творили «до» и что они делали с ним самим. Он коротко, но предельно уверенно кивнул, обрывая тени прошлого. А затем, словно стряхивая с себя тяжесть момента, Феликс мягко высвободился и посмотрел на Хёнджина с той самой искрой нетерпения: — Пошли в особняк. Я правда ужасно хочу ягод! — Он задорно сверкнул глазами, окончательно прогоняя мрак. — Я готов весь куст съесть, так что не стой столбом, веди! Феликс сорвался с места и подбежал к своим вещам, брошенным на песке. Одним ловким движением он сгреб одежду в охапку, перекинув её через руку, и тут же вернулся к Хёнджину. Не давая альфе опомниться, омега переплел их пальцы и нетерпеливо подтолкнул его, понукая вести скорее. Хёнджин лишь сильнее сжал маленькую ладошку и потянул его за собой. Они шли вдоль побережья, и Феликс ни на секунду не умолкал: он что-то восторженно рассказывал, захлебываясь словами, смеялся и сиял той самой улыбкой, от которой на душе у Хёнджина становилось по-настоящему тепло. Альфа всю дорогу не сводил с него глаз, жадно ловя каждый этот миг жизни и радости. Когда они наконец достигли цели, Феликс замер. Перед ним высился огромный белоснежный особняк, залитый лунным светом. После дворца, утопавшего в тяжелых темных оттенках и давящей роскоши, этот дом казался Феликсу воплощением чистоты и безопасности. Он смотрел на него широко открытыми глазами, чувствуя, что именно здесь, за этими светлыми стенами, его наконец-то перестанут преследовать тени прошлого. Едва двери распахнулись, Феликс в прямом смысле залетел внутрь, ведомый лишь своим любопытством и нетерпением. Но в просторном светлом холле его тут же встретили служанки, замерших в глубоком поклоне. Омега, совершенно не ожидавший увидеть здесь посторонних людей, на долю секунды застыл на месте, как испуганный зверек, а затем стремительно, словно ища спасения, залетел за спину Хёнджина. Он вцепился пальцами в его локоть, выглядывая из-за широкого плеча альфы с опаской и робким интересом. Весь его боевой настрой на мгновение испарился, сменившись привычным желанием спрятаться от чужих глаз. Хёнджин почувствовал, как пальцы омеги судорожно сжали ткань его одежды. Он накрыл руку Феликса своей ладонью, согревая её, и чуть склонился к нему, обдавая щеку горячим дыханием. — Сокровище, они тебя не обидят, — почти невесомо прошептал Хёнджин, стараясь успокоить его этим интимным обращением. — Тебе больше не нужно их бояться. Напротив, ты можешь выбрать себе тех, кто тебе приглянулся, чтобы они помогали тебе во всём. Он слегка приобнял Феликса, как бы прикрывая его собой от выжидающих взглядов персонала, но в то же время давая понять: теперь здесь всё принадлежит ему. — Ты здесь главный, Феликс. Твоё слово для них — закон. Феликс начал внимательно осматривать каждую служанку. Все они выглядели пугающе одинаково: безупречная форма, опущенные глаза, заученные позы. От этой безликости омеге становилось не по себе — они напоминали ему живых кукол из дворца. Но одна девушка всё же привлекла его внимание. Она выглядела чуть старше его, и в её осанке было что-то едва уловимо иное, менее механическое. Феликс медленно, почти крадучись, подошел к ней. Он замер в шаге от девушки, засматривая ей в лицо с таким искренним, первобытным любопытством, будто видел перед собой диковинное морское существо. Он склонил голову набок, пытаясь поймать её взгляд, и весь мир в этот миг сузился до этого молчаливого изучения. — Лили, подними голову, — негромко, но властно распорядился Хёнджин, наблюдая за этой сценой со стороны. Служанка вздрогнула, её ресницы затрепетали, и она медленно выпрямилась, открывая лицо. В её глазах не было дворцового холода — лишь мягкая покорность и капля ответного интереса. Феликс, увидев, что она настоящая, невольно расслабился. На его губах расцвела мягкая, искренняя улыбка, а в следующую секунду он обернулся к Хёнджину. В этом взгляде, сияющем и решительном, не было нужды в словах: Феликс давал понять, что выбор сделан. Он хотел, чтобы именно Лили, в которой он почувствовал искру живой души, была рядом с ним всегда. Хёнджин едва заметно кивнул, принимая эту немую просьбу. Он видел, как Феликс впервые за долгое время сам протягивает нить доверия к кому-то постороннему, и это было маленькой победой. — Лили, с этой минуты ты — личная служанка Феликса. Ты делаешь всё, что он скажет, беспрекословно, — голос альфы прозвучал твердо, закрепляя за омегой его новый статус. — Все остальные — свободны. Идите и подготовьте спальню к нашему приходу. Хёнджин на мгновение задержал взгляд на Лили, давая финальное указание: — Лили, забери вещи из рук Феликса. Ему больше не нужно ничего носить самому. Служанка послушно шагнула вперед и бережно приняла охапку одежды. Феликс почувствовал странную, почти пугающую легкость в руках — теперь всё, что его обременяло, исчезло. Остальные служанки, поклонившись, растворились в глубине коридоров, оставляя их вдвоем в залитом светом холле. Хёнджин повернулся к Феликсу, и в его глазах вспыхнул дразнящий, предвкушающий огонек. Он собственнически обнял омегу за талию, притягивая к своему боку и направляя его к распахнутым дверям в сад. — А я, буду наблюдать за тем, как ты расправишься с целым кустом ягод, — прошептал он, обжигая дыханием ухо Феликса. — Пойдем, сокровище. Посмотрим, насколько хватит твоего аппетита. Феликс, словно только и ждавший команды «старт», рывком вырвался из объятий альфы. Он сорвался с места и вылетел на крыльцо, на мгновение замерев в восторженном оцепенении. Перед ним раскинулся бескрайний, залитый серебром луны сад, дышащий ночной прохладой. Омега быстро отыскал взглядом раскидистый куст, усыпанный тяжелыми спелыми ягодами, и, не помня себя от радости, перепрыгнул через все ступеньки разом. Он пронеся по мягкой траве к своей цели. Хёнджин остался на крыльце, лениво опершись о дверной косяк. Он провожал его взглядом, чувствуя, как внутри разливается незнакомое, щемящее тепло. На губах альфы застыла мягкая, искренняя улыбка: видеть Феликса таким — свободным, стремительным и по-детски счастливым — было для него высшим наслаждением. Феликс подлетел к кусту малины со скоростью пули. Омега сорвал первую попавшуюся ягоду и без раздумий закинул её в рот. В следующую секунду он зажмурился: вкус был оглушительно сладким. Во дворце все плоды казались безжизненными, пресными, словно сделанными из воска, но эта ягода была напитана самим солнцем. Рывком сорвав ещё целую горсть, Феликс, путаясь в полах длинного пальто, со всех ног бросился обратно к крыльцу. — Открой рот! — выдохнул он, запыхавшийся и сияющий, буквально влетая в пространство между Хёнджином и дверным косяком. — Ты обязан их попробовать! Они такие сладкие, Хёнджин, ну же, давай! Альфа послушно приоткрыл рот, завороженно глядя в медовые глаза омеги. Феликс осторожно, почти благоговейно вложил ягоды ему на язык, не замечая, как его собственные пальцы испачкались в алом соке. Хёнджин медленно раздавил малину, чувствуя, как сладость смешивается с ароматом кожи Феликса, и не сводя с него темного, обещающего взгляда. — Ну, вкусно? — нетерпеливо прошептал Феликс, подаваясь чуть ближе. Он смотрел на него во все глаза, ожидая вердикта, и Хёнджин не выдержал. Вместо ответа он резко подался вперед, перехватил запястье Феликса и, не сводя с него горящего взгляда, прижался губами к его испачканным пальцам. Альфа медленно слизнул сладкий алый сок прямо с его кожи, задевая подушечки пальцев кончиком языка. Омега в ту же секунду вспыхнул, чувствуя, как по телу пробежал знакомый электрический разряд. Он судорожно выдохнул и тут же засмущался, отчаянно пряча взгляд и пытаясь уткнуться лицом в воротник своего белоснежного пальто. Альфа наконец отпустил его руку, но взгляд его остался таким же темным и густым, как сок малины на губах Феликса. — Ты прав, они очень сладкие, — негромко произнес Хёнджин, и в его голосе проскользнула властная нежность. — Но они в пыли и росе. Не хочу, чтобы ты ел их прямо так. Я прикажу слугам, чтобы они собрали самые спелые ягоды, промыли их и принесли к нам в покои. Глядя на застенчиво притаившегося в воротнике пальто омегу, Хёнджин почувствовал, как последние крупицы его страха и сомнений окончательно рассыпаются в прах. Он осознал, что перед ним стоит пятнадцатилетний селки, который, согласно природе своего народа, был уже пугающе зрелым. И Хёнджин вдруг понял: он не хочет просто трахнуть его, чтобы наутро забыть его тепло. Альфа хотел запечатлеть Феликса в своей памяти до самой смерти, до последнего судорожного вздоха. В его груди выжженным клеймом отпечаталась клятва: он сделает всё невозможное, чтобы его маленькое сокровище никогда не повторило трагическую судьбу его матери. Хёнджин знал цену трона, но теперь этот трон не стоил ничего без искреннего смеха Феликса. Их ребенка они будут воспитывать вместе, даже если Хёнджину придется перекроить весь этот мир, когда он наконец сядет на трон.