Lotus Carried Away by the Storm

Хёнджин уже около получаса прочёсывал бесконечные залы и лабиринты коридоров огромного особняка, расположенного на самом берегу бушующего океана. Внутри альфы всё клокотало от глухого, едва сдерживаемого рыка. Его личный телефон — вся его жизнь, договоры с другими странами, документы — бесследно растворился ещё на рассвете. Омега утащил гаджет без объяснений, сонной кошкой выскользнув из постели, и теперь Хёнджин проклинал собственную мягкотелость. Прямо сейчас на этот номер должны были звонить инвесторы для подписания важнейшего договора. Звонили? Наверняка. Но до них доносились лишь долгие, безответные гудки — Феликс догадался полностью отключить звук на устройстве. Раздражённо толкнув стеклянную дверь, Хёнджин вышел на заднее крыльцо. В ту же секунду ему в скрытые рецепторы ударил густой, дурманящий запах лотоса — родной аромат его истинного. Весь заготовленный гнев испарился, а воздух застрял в горле. Альфа мгновенно замер. Прямо на траве у раскидистого куста дикой малины сидел Феликс. Он был одет в роскошное белоснежное пальто. Ткань подола безнадёжно пачкалась о сырую землю, но омегу это совершенно не волновало. Рядом с ним на коленях устроилась Лили, замерев со злосчастным телефоном в руках. Хёнджин сделал шаг вперёд и опешил: экран горел интерфейсом прямой трансляции в ТикТоке, а счётчик зрителей бешено пробивал отметку в двести тысяч человек. Альфа тихо, словно большой мягкий мишка, стал подходить ближе со спины. Он заворожённо наблюдал за тем, как в его хрупкого омегу одна за другой исчезали сочные ягоды и бутоны роз. Пальцы Ликса были испачканы рубиновым соком, а Хёнджин искренне удивлялся, как это всё вообще влазит в Феликса. В этот момент Лили, увлечённая процессом и совершенно не замечая приближающегося Хёнджина, тихо хихикнула и внимательно зачитала очередной комментарий, который строчил шокированный чат: — Господин Феликс, тут пишут: «Не боитесь ли вы, что господин Хёнджин узнает про то, что вы ведёте эфир на этом аккаунте? Феликс лишь довольно улыбнулся, закидывая в рот очередную порцию малины. Пальцы омеги были испачканы в соке малины, но его это совершенно не останавливало. — Хёнджин не узнает, так что всё будет нормально, — беспечно отозвался селки, лукаво щурясь прямо в объектив. — Да и он мне сам разрешил! Сказал, что я могу съесть хоть весь куст ягод и рвать тут вообще всё, что захочу. Ну, а если он разрешил мне есть ягоды, то и цветы можно. Они тоже вкусные! — У тебя какое-то странное мышление, — раздался прямо у них за спинами низкий, бархатный голос, от которого Лили мгновенно подпрыгнула на месте, едва не выронив телефон. Феликс на мгновение замер, поворачивая голову назад. Хёнджин стоял, скрестив руки на груди, и внимательно смотрел то на омегу, то на взрывающийся чат на телефоне. Хёнджин присел возле Феликса, внимательно всматриваясь в чат, который уже просто лопался: «боже какой он красивый я хочу от него детей», « Феликс тебя спалили беги», « мукбанк от Феликса закончился пришёл прекрасный принц». Помимо комментариев начали лететь еще и подарки: кто-то отправлял корону, кто-то розочки. От этого всего Хёнджин лишь улыбнулся. Альфа резко посмотрел на Лили: — Лили, заканчивай этот эфир. Лили лихорадочно начала клацать по экрану и быстро выключила эфир. Феликс, видя, как его веселье сворачивают, лишь надул губы, обиженно продолжая есть лепесток розы. Лили дрожащими руками передала альфе телефон, на котором были сотни пропущенных звонков и одно сообщение от его отца: «Где это существо? Его уже дней пять нет во дворце. И где ты сам? Ты тоже должен был быть тут. Если ты забыл, то я тебе напомню: ты наследник трона». Улыбка с лица Хёнджина резко ушла, сменившись холодным, леденящим взглядом. То, как император пренебрежительно назвал селки, выводило Хёнджина из себя больше всего. Внутри него закипела глухая, яростная волна протеста. Альфа резко встал, мертвой хваткой взял Феликса за руку и потянул его за собой в сторону особняка. На ходу он жестко приказал Лили, чтобы она немедленно всё тут убрала. Юный омега, абсолютно не понимая, что происходит и почему его защитник так внезапно помрачнел, испуганно притих и смирно пошел за Хёнджином. Они стремительно взбежали на второй этаж, буквально залетая в просторные покои. Альфа с силой откинул свой телефон на кресло, даже не глядя, куда тот упал, и резко притянул к себе Феликса. Изголодавшийся по ощущению безопасности Хёнджин впился своими губами в губы омеги, одновременно подхватывая его за бёдра. Феликс моментально, подчиняясь природным инстинктам, обхватил ногами талию Хёнджина, полностью доверяясь его силе. Этот поцелуй стал отчаянным, собственническим заявлением на власть над своим мальчиком. Хёнджин кусал податливые, испачканные в малиновом соке губы селки, вымещая в этом порыве весь дикий страх перед угрозой императора. Сильные пальцы альфы до боли впивались в бедра пятнадцатилетнего омеги сквозь плотную ткань одежды. Феликс лишь сладостно застонал, теснее вжимаясь в широкую грудь Хёнджина и намертво переплетая пальцы на его плечах. Весь мир за пределами этой комнаты перестал существовать, сгорая в удушающем, яростном пламени их внезапной страсти. Хёнджин в несколько тяжёлых, размашистых шагов донёс омегу до огромной кровати и безжалостно рухнул вместе с ним на шёлковое покрывало. Ткань белоснежного пальто с треском смялась, распахиваясь и полностью обнажая бледное, подрагивающее тело Феликса. Альфа действовал на каком-то подсознательном, диком надрыве, ведомый слепой яростью. Он рывком избавился от мешающей одежды, срывая с себя пиджак и рубашку, пока пуговицы с тихим стуком разлетались по паркету. Феликс остался полностью обнажённым в кольце его сильных рук — хрупкий, испачканный в малиновом соке, с лихорадочным румянцем на щеках. Юный селки шумно, прерывисто дышал, но в его широко распахнутых глазах не было ни капли страха. Он слишком сильно верил своему альфе, слишком отчаянно нуждался в этой осязаемой, сильной защите после всего пережитого кошмара. Омега упрямо и преданно смотрел прямо в потемневшие глаза Хёнджина, готовый принять всё, что угодно. Хёнджин навис сверху, окончательно теряя контроль от этой абсолютной, слепой покорности. Тяжёлый, горячий аромат альфы полностью вытеснил запах малины и роз, заполняя спальню душной, властной атмосферой. Альфа резко, грубо развёл его колени в стороны к плечам и, полностью проигнорировав любую подготовку, одним мощным, единым толчком с силой вогнал свой налитой, горячий член на всю длину глубоко внутрь омеги. Феликс оглушительно, рвано вскрикнул, запрокидывая голову назад. По его телу пробежала крупная, судорожная дрожь, а пальцы ног мгновенно свело от резкого, обжигающего растяжения. Всё внутри омеги тисками сжалось вокруг чужого, заполняющего его изнутри члена, но Феликс лишь крепче впился пальцами в крепкие плечи альфы, судорожно выгибаясь дугой. Хёнджин замер всего на секунду, тяжело и страшно дыша, давая узким мышцам принять свой размер, а затем сразу же начал вбиваться. Толчки были сокрушительными, резкими и глубокими до предела. Хёнджин брал его жёстко, выбивая из груди селки бессвязные, рваные стоны. Комнату наполнили влажные, хлёсткие звуки столкновения тел. Простыни мгновенно превратились в грязный, измятый ком, а кровать ходила ходуном. Хёнджин каждым движением своего жёсткого члена выжигал на подкорке мальчика клеймо своей собственности, заставляя его раствориться в этом запредельном, болезненном наслаждении. Горячая кожа тёрлась о кожу, повсюду оставались влажные следы от хаотичных поцелуев и укусов. Феликс судорожно переплетал свои ноги на пояснице альфы, ловя ртом воздух и подбрасывая бёдра вверх в такт каждому удару. Спальню заполнили его частые, высокие, срывающие на крик стоны, когда Хёнджин раз за разом задевал самую чувствительную точку внутри него. Омега крепко, до дрожи сжимался вокруг него, утягивая ещё глубже, из-за чего Хёнджин окончательно потерял рассудок. Альфа ускорился до предела, вбиваясь на грани возможностей, ведомый чистыми, первобытными инстинктами. Феликс забился под ним, выстанывая его имя вперемешку со слезами блаженства, когда напряжение достигло своего критического пика. Хёнджин сделал последний, максимально глубокий и яростный толчок. Громко, утробно зарычав, альфа содрогнулся всем телом, и его член мощной, горячей волной кончил глубоко внутрь Феликса, заполняя его до самого края. Омега в ту же секунду закричал от оргазма, содрогаясь в финальных судорогах, пока Хёнджин тяжело рухнул на него сверху, накрывая своим телом и намертво зажимая в тисках объятий — Меня сегодня целый день тошнит... Я не знаю почему, просто очень сильно тошно, — прошептал Феликс, утыкаясь носом в крепкое плечо Хёнджина. Его пальцы слабо перебирали ткань измятой простыни. — И розы... я сам не понимаю, зачем ел, но они вкусные были. И низ живота тянет сильно. Хёнджина будто ударило током. Он медленно, пытаясь не причинить боль, вышел из Феликса. Взгляд альфы стал серьёзным. Не успел Хёнджин что-то сказать, как Феликс резко вскочил, закрывая рот руками. Он быстро забежал в ванную и упал прямо возле унитаза. Омегу выворачивало как не в себя. Хёнджин в спешке накинул на себя первую попавшуюся длинную одежду и подлетел к омеге. Альфа рухнул на колени прямо на холодный, безжалостный кафель, судорожно запахивая полы длинного шёлкового халата. Внутри всё заледенело от дикого, парализующего ужаса за своего мальчика. Хёнджин мертвой хваткой, но аккуратно обхватил содрогающееся в конвульсиях тело Феликса одной рукой под грудь, фиксируя его, а второй поспешно собрал в кулак спутанные светлые волосы, спасая их от грязи. — Тихо, маленький, тихо, я с тобой, дыши... — хрипло, срываясь на панический шёпот, умолял Хёнджин. Под его ладонью судорожно, ломаясь от спазмов, ходили ходуном худые рёбра пятнадцатилетнего селки. Феликса выворачивало наизнанку, до глухого кашля и удушья. Кисло-сладкий аромат растерзанной малины и цветочных лепестков смешался в воздухе с едким, душным запахом желудочного сока. Из намертво зажмуренных глаз омеги градом катились слезы, вымывая малиновую пыльцу с веснушчатых щёк. Пальцы мальчика до белизны суставов, до срыва ногтей впились в фаянсовый ободок. От бешеного физического напряжения и спазмов в животе резко, как от удара ножом, полыхнула боль. Селки жалобно, захлёбываясь, заскулил, инстинктивно пытаясь сжаться, спрятаться в комок прямо на полу.  Когда рвотные позывы закончились, Феликс рухнул прямо на широкую грудь Хёнджина, зарываясь в этот изгиб шеи. Юный омега обмяк, превратившись в беззащитную, дрожащую массу, и хрипло, надсадно дышал, пытаясь уловить остатки успокаивающего альфиьего запаха. Его белые как мел губы мелко подрагивали, а ладони слабо цеплялись за шёлк халата Хёнджина. Хёнджин замер, боясь сделать лишний вдох. Он крепче перехватил Феликса, прижимая его к себе мёртвой хваткой и баюкая прямо на полу ванной. Свободной рукой альфа аккуратно дотянулся до раковины, смочил прохладной водой край полотенца и бережно прижал его к горячему, покрытому испариной лбу омеги, стирая следы слёз и малиновой пыльцы. — Тихо, я сейчас вызову лекаря. Потерпи ещё немного, — глухо шептал Хёнджин, обжигая дыханием висок омеги. Хёнджин плавно поднял Феликса на руки и быстрым шагом направился к кровати. Омега казался пугающе невесомым. Он безвольно уткнулся носом в грудь альфы, судорожно сжимая в кулачках шёлк его халата и тихо, жалобно скуля при каждом шаге от непрекращающейся боли внизу живота. Белоснежное пальто омеги, испачканное травой и соком, тяжёлым шлейфом волочилось по полу, но Хёнджину сейчас было плевать на шкуру селки. Аккуратно уложив Феликса на смятые шёлковые простыни, альфа бережно укутал его до самого подбородка, стараясь согреть дрожащее тело. Ликс сразу же свернулся калачиком, пряча бледное лицо в подушках, а его дыхание оставалось рваным и свистящим. Хёнджин резко обернулся к застывшей в дверях Лили. Его взгляд сделался абсолютно безумным, транслируя чистую агрессию и приказ защищать то, что принадлежит ему. — Лили, не стой как вкопанная! Звони лекарю и скажи, чтобы принесли воды! — рявкнул альфа так, что стёкла в покоях едва заметно звякнули. Служанка от этого громового голоса вздрогнула всем телом, мгновенно выходя из ступора. Она испуганно закивала головой, едва не спотыкаясь о подол собственной юбки, и лихорадочно бросилась выполнять приказ. Хёнджин проводил её тяжёлым взглядом и тут же снова опустился на край кровати, возвращая всё своё внимание Феликсу. Хёнджин бережно просунул руку под одеяло, дотронулся до живота Феликса и начал мягко поглаживать его круговыми движениями. Омега от этого тёплого, успокаивающего прикосновения послушно лёг на спину, тихо и облегчённо выдыхая. Его колени остались слегка согнутыми, а бледные пальцы судорожно вцепились в края белоснежного пальто, которое он так и не позволил с себя снять. Боль внизу живота под большой, горячей ладонью альфы начала понемногу отступать, сменяясь тягучей, согревающей негой. В этот же момент дурманящий, чистый аромат лотоса, стал невероятно густым и концентрированным. Запах омеги заполнил всю комнату, сигнализируя о гормональном всплеске и убаюкивая самого селки. Пятнадцатилетний мальчик приоткрыл свои огромные, блестящие от слёз глаза и слабо, едва заметно улыбнулся кончиками искусанных губ, преданно всматриваясь в сосредоточенное лицо альфы. — Хёнджин, я есть хочу… Меня до сих пор тошнит, но я хочу есть. Можно я тебя съем? Ты вкусно пахнешь. Пожалуйста, ты же меня только что ел, и я тоже хочу тебя съесть. Хёнджин слегка улыбнулся. Подавшись вперёд, почти нависая над Феликсом, альфа нежно коснулся губами его лба. Тот был по-прежнему покрыт мелкой испариной, выдавая недавние судорожные спазмы. Хёнджин слегка отстранился, пристально смотря в голодные глаза омеги. Взгляд Феликса оставался затуманенным, упрямым и по-детски обиженным от того, что его безумный, продиктованный инстинктами порыв не восприняли всерьёз. — Феликс, ты только что рыгал, тебе лучше сейчас не есть. Вот приедет лекарь, осмотрит тебя, и потом покушаешь. Как только Хёнджин договорил, в дверь постучали — коротко и настойчиво. На пороге показался пожилой лекарь в сопровождении Лили, которая несла поднос с чистой водой и полотенцами. Старик прошел вглубь комнаты, и от него сразу пахнуло сушеными травами и чем-то горьким, аптечным. Отвесив Хёнджину короткий почтительный поклон, он перевел взгляд на кровать.Феликс выглядел совсем маленьким под тяжелым взглядом доктора. Омега из последних сил сжимал пальцы Хёнджина, словно оно было его единственным щитом, и затравленно следил за каждым движением лекаря — Ваше Высочество, вам с Лили придётся выйти, чтобы я смог полностью осмотреть господина Феликса, — тихо, но твёрдо произнёс лекарь. От этих слов Феликс резко положил свои руки на руку Хёнджина, которая по-прежнему лежала на животе омеги, и с силой сжал их, полностью игнорируя собственную боль. Юный селки испуганно округлил глаза, в которых мгновенно заблестели новые слёзы. Его пальцы, всё ещё липкие от малинового сока, судорожно впились в широкую ладонь альфы. Мальчик отчаянно затряс головой, прижимаясь спиной к подушкам и безмолвно умоляя Хёнджина не оставлять его наедине с чужаком. Паника от воспоминаний о дворце императора волной поднялась в его груди, заставляя аромат лотоса стать колючим и резким. Хёнджин почувствовал это бешеное, отчаянное рукопожатие, и его сердце болезненно сжалось. Но он понимал, что лекарю нужно быть один на один с омегой, чтобы спокойно и без лишних глаз осмотреть его. Альфа пододвинулся к Феликсу ближе и свободной рукой нежно накрыл его щеку. — Сокровище, лекаря не нужно бояться. Он здесь, чтобы помочь тебе. А я с Лили буду прямо за дверью. И если тебе что-то не понравится — ты просто крикнешь, хорошо? Феликс испуганно перевёл взгляд на пожилого лекаря, который понимающе улыбался ему, и омега решил довериться. Он медленно разжал свои пальцы, освобождая руку Хёнджина. Его ладошки, всё ещё хранившие едва заметные сладкие следы рубинового сока малины, безвольно упали на шёлковую ткань постели. Селки сделал глубокий, дрожащий вдох, заставляя себя успокоиться, и сильнее закутался в воротник своего белоснежного пальто, словно искал в нём спасительную броню от любого внешнего мира. Хёнджин на прощание ласково погладил щёку Феликса и отстранился. Альфа безусловно доверял этому старику, ведь именно он принимал роды у его матери. Этот пожилой мужчина оставался одним из немногих, кто тайно сохранял верность королеве, помогал Хёнджину поддерживать с ней связь и искренне любил самого принца с самого детства. Лекарь никогда бы не предал их маленькую тайну и не причинил бы вреда хрупкому омеге. Хёнджин неторопливо, стараясь не шуметь и не тревожить готовящегося к осмотру Феликса, сделал несколько шагов вглубь спальни. На фоне мягкого света, падавшего из окна, его высокая фигура в шёлковом халате казалась тёмным силуэтом. Альфа подошёл к массивному глубокому креслу, куда всего несколько минут назад в порыве страсти вслепую отбросил свой рабочий гаджет. Телефон лежал на мягкой бархатной обивке экраном вниз. Корпус устройства до сих пор едва заметно, глухо вибрировал от непрекращающихся попыток инвесторов пробиться сквозь заблокированный режим. Хёнджин протянул руку, украшенную тяжёлыми перстнями, и уверенным движением взял зазвонивший смартфон, перевернув его. Экран мгновенно вспыхнул, заливая пальцы альфы холодным неоновым светом. Прямо поверх сотен пропущенных вызовов мёртвым грузом висело то самое, последнее текстовое сообщение от отца-императора, в котором слово «существо» по-прежнему резало глаза своей жестокостью. Хёнджин крепко сжал корпус телефона в ладони, чувствуя, как под пластиком и стеклом словно пульсирует вся накопленная злость старого монстра. Но теперь, когда палец принца замер над кнопкой разблокировки, в его действиях не было и капли прежней паники — только ледяная, выверенная решимость. Забрав телефон, альфа развернулся и жестом указал Лили на выход. Служанка покорно последовала за ним. Они бесшумно покинули покои, и тяжёлая дубовая дверь плотно закрылась, оставляя Феликса наедине с врачом в комнате, доверху наполненной густым, концентрированным ароматом лотоса. Оказавшись в пустом, прохладном коридоре особняка, Хёнджин устало прислонился спиной к стене. Лили послушно замерла рядом, сложив руки на фартуке и готовая в любую секунду сорваться с места по новому приказу. Хёнджин, не теряя и секунды, начал перезванивать абсолютно всем, кто ему звонил, кроме отца — разговаривать альфа с ним отказывался напрочь. Прошло около двадцати минут, прежде чем лекарь вышел. Хёнджин сразу же убрал телефон, дожидаясь ответа. — Ваше Высочество, с господином Феликсом всё нормально, но я впервые видел селки своими глазами, и господин сказал, что сам вам всё хочет сказать. Хёнджину этого было достаточно. Он вкратце поблагодарил лекаря и залетел в покои. Феликс сидел на кровати с растерянным взглядом, его ладошки прижимались к животу. Вся комната по-прежнему дышала густым, обволакивающим ароматом лотоса, но сейчас в нём чувствовалась какая-то особенная, трепетная хрупкость. Белоснежное пальто омеги было слегка распахнуто, а сам мальчик выглядел бледным, ошеломлённым и по-детски беззащитным. Его пальцы, всё ещё хранившие едва заметные следы малинового сока, слегка подрагивали, бережно согревая низ живота через ткань. Хёнджин в два широких шага пересёк спальню и опустился на колени прямо перед кроватью, оказываясь на одном уровне с лицом Феликса. Защитный инстинкт альфы взлетел до предела, требуя немедленно спрятать, закрыть омегу от любых невзгод. Он аккуратно, стараясь не напугать, накрыл своими большими, горячими руками ладони селки, чувствуя, как под ними судорожно бьётся пульс мальчика. — Феликс... — хрипло, на грани выдоха позвал Хёнджин, заглядывая в огромные, блестящие от застывших слёз глаза. — Посмотри на меня. Что он сказал? Не молчи, пожалуйста. Феликс судорожно вздохнул, шмыгнув носом, и поднял на него свой растерянный, затуманенный взгляд. По бледной щеке покатилась крупная слеза, оставляя влажную дорожку и смывая остатки малиновой пыльцы. Омега ещё сильнее прижал руки к своему животу. Феликс никак не мог придумать, как облечь в слова то ошеломляющее известие, которое оставил лекарь, и вместо этого просто убрал свои ладошки. Взяв Хёнджина за запястье, он бережно приложил его широкую ладонь к своему низу живота, мягко и невероятно нежно улыбаясь сквозь пелену стоящих в глазах.  — Он совсем маленький, и его пока что невозможно почувствовать, но он есть. Крошечный, но… — Феликс замялся, поджимая губы. — Хёнджин, мне страшно. Ну, не прямо страшно-страшно, а страшно от того, что я не знаю, что будет дальше. И этот страх… волнительный, понимаешь? Внутри меня кто-то растёт. Кто-то маленький и беззащитный. И знаешь… я этому рад. — Феликс слегка рассмеялся. — Но меня до сих пор тошнит, и я ужасно хочу тебя укусить. Хёнджин рассмеялся, запрокинув голову назад. В следующую секунду альфа подхватил омегу за бёдра, прижимая его к себе. Весь сокрушительный груз страха перед императором, безумное напряжение этого утра и леденящий ультиматум в телефоне — всё рухнуло и разбилось в прах, смытое этой чистой, безумной волной облегчения. Феликс моментально обхватил ногами талию Хёнджина, а альфа продолжал уверенно стоять на ногах, крепко удерживая своего маленького селки и не давая ему соскользнуть. Защитные инстинкты Хёнджина взлетели до максимума, требуя врастить омегу в собственное тело, закрывая от любых штормов на земле. Запах лотоса вокруг них вспыхнул с новой силой — теперь он пах абсолютным триумфом, безопасностью и удушающе-сладкой новой жизнью. Альфа зарылся носом в пахнущую малиной шею Феликса, шумно выдыхая ему в кожу. Каждая клеточка его тела вибрировала от дикого, первобытного желания уберечь это хрупкое создание и ту крошечную вселенную, что теперь зародилась под его ладонью. — Кусай меня сколько тебе угодно. Хоть целыми днями. Даже когда спишь, можешь меня кусать, — низко, с вибрирующей от нежности хрипотцой выдохнул Хёнджин прямо в бархатную кожу омеги. От этих слов Феликс тихонько, счастливо фыркнул, утыкаясь носом куда-то в ключицу альфы. Его маленькие ладошки, обхватившие шею Хёнджина, расслабились, а укус на плече сменился мягким, успокаивающим прикосновением губ. Омега словно зализывал им же оставленную ранку, полностью растворяясь в хозяйском, обволакивающем запахе своего защитника. Хёнджин бережно, стараясь не тревожить его живот, сделал два шага вперёд и аккуратно опустил Феликса на шёлковые простыни. Омега нехотя разжал замок из ног на его талии, но халат альфы из рук так и не выпустил, утягивая мужчину следом за собой. Белоснежное пальто красивыми волнами раскинулось по кровати. Густой, удушающе-сладкий аромат лотоса заполнил каждый сантиметр пространства, окончательно вытесняя из покоев любые остатки утренней дурноты и страха альфа навис сверху внимательно всматриваясь в глаза Феликса  — Как-то я пропустил момент, когда понял, что не смогу без тебя жить, — его голос понизился до едва слышного вибрирующего шепота. — И буду готов убить ради тебя каждого, кто посмеет причинить тебе боль. Хёнджин ласково поцеловал Феликса в губы, заставляя того приоткрыть рот, и омега поддался. Но уже в следующее мгновение ласка переросла в голодную, безумную страсть. Альфа больше не мог сдерживать лавину переполнявших его чувств, страха и дикого триумфа. Он глубоко, до дрожи вжал Феликса в матрас, сминая его губы и собственнически переплетаясь с ним языками. Феликс от этой внезапной, сокрушительной лавины горячего внимания сладостно выгнулся всем телом на шёлковых простынях. Белоснежное пальто зашуршало, окончательно распахиваясь. Юный селки судорожно вцепился пальцами в крепкие плечи Хёнджина. В этот же миг дурманящий, чистый аромат лотоса, заполнил собой каждую щель спальни, становясь невероятно густым, сладким и концентрированным. Запах омеги полностью вытеснил терпкие нотки страха, сигнализируя о гормональном всплеске и убаюкивая их обоих. Омега рвано, беспомощно простонал прямо в его губы, вибрируя от этого лотосового шлейфа, и этот хриплый, полный слепого доверия звук эхом отозвался в самой груди альфы. Хёнджин жадно перехватил этот стон, целуя омегу ещё настойчивее, сминая его податливое тело под собой и стирая из его памяти любые остатки кошмара. Каждым движением губ Хёнджин доказывал, что этот крошечный мир, зародившийся внутри селки, теперь под его абсолютной защитой. Когда альфа наконец неохотно отстранился, между их искусанными, влажными губами потянулась тонкая серебряная ниточка. Феликс лежал, тяжело и часто дыша, его веснушчатые щёки горели ярким румянцем, а глаза были полностью затуманены блаженством. — А я этот момент не пропустил. Я отчётливо помню, как ты смотрел на меня с борта своего корабля в нашу первую встречу. Но потом ты меня забрал от моего народа, и всё благодаря моему запаху… Хотя потом ты относился ко мне не очень хорошо, но я всё равно рад до безумия, что именно ты будешь отцом ребёнка. Хёнджин отстранился, ложась сбоку Феликса и бережно притягивая его к себе спиной. Альфа мягко положил руку на живот омеги, согревая его своей широкой, горячей ладонью прямо через плотную ткань белоснежного пальто. Осознание того, что это маленькое чудо, которое появится на свет через девять месяцев, вынашивал именно Феликс, заставляло альфу улыбаться. На душе у Хёнджина становилось невероятно тепло, уступая место чистому, безграничному счастью. Этот хрупкий пятнадцатилетний селки, который ещё недавно казался ему лишь капризным морским жителем, прямо сейчас держал в руках их общую свободу. Дурманящий, сильный аромат лотоса, который убаюкивающим облаком исходил от Феликса, полностью заполнил пространство между ними, окутывая кровать плотным защитным коконом. Омега довольно, сонно заворчал, когда почувствовал размеренное поглаживание Хёнджина, и расслабленно откинулся назад, утыкаясь затылком в широкую грудь альфы. Его маленькие пальчики бережно накрыли ладонь мужчины, переплетаясь с ней в замок прямо над крошечной, ещё не ощутимой вселенной. Хёнджин зажмурился, втягивая сладкий лотосовый шлейф и утыкаясь носом в светлую, пахнущую малиной макушку селки. Прошлое, где он относился к мальчику не лучшим образом, теперь казалось далёким и глупым сном. Настоящая беременность омеги королевской кровью по законам империи делала его абсолютно неприкосновенным лицом. Каким бы извращённым монстром ни был старый император, кодекс престолонаследия запрещал ему даже дышать в сторону вынашивающего наследника. — Пошли к морю, — пробормотал Хёнджин, сильнее притягивая к себе Феликса. Феликс резко открыл глаза. В голове мгновенно всплыл самый главный, непреложный закон народа селки: утром заходить в воду строго запрещено ради безопасности. Вообще-то, ещё там, на Ратлине, Феликс нарушал это табу много раз — своенравный характер и мальчишеское любопытство то и дело гнали его на рассвете к волнам. Но сейчас омегу останавливало его состояние. Если бы не беременность, Феликс без лишних раздумий выскочил бы из постели и побежал на берег, подставляя лицо прохладным брызгам. Но теперь внутри него теплилась крошечная, уязвимая жизнь, и рисковать ею ради минутной прихоти он просто не имел права. Феликс медленно повернул голову к Хёнджину, преданно заглядывая в его заспанные, тёмные глаза. Мальчик покрепче перехватил ладонь альфы, которая всё ещё лежала на его животе. — Селки нельзя днём в воду. Хоть я и нарушал этот закон, но сейчас я не хочу рисковать. Давай вечером пойдём — меньше глаз будет, и как раз прогуляемся по берегу. А сейчас я лучше пойду погуляю по саду, поем ягод. Но цветы есть не буду... Я тебя хочу. Феликс подался к Хёнджину, плотно прижимая свои бёдра к его паху. В следующую секунду омега оседлал альфу, опустившись к его шее. Феликс лихорадочно начал целовать альфу, часто и рвано дыша прямо в горячую кожу, и нетерпеливо, капризно заёрзал бёдрами прямо у паха Хёнджина. Альфа глухо, утробно зарычал, когда юное, распалённое тело весом опустилось прямо ему на бёдра. Ткань белоснежного пальто шумно зашуршала, собираясь складками, пока шёлк халата безжалостно сминался под маленькими, настойчивыми пальцами селки. Это лихорадочное трение начисто лишило Хёнджина способности мыслить рационально. Разум ещё пытался подавать сигналы о том, что они сегодня уже трахались и омеге нужен покой после жестокого приступа токсикоза, но бешеное, инстинктивное движение выжгло все предохранители дотла. Альфа резко вскинул свои широкие, горячие ладони, мёртвой хваткой фиксируя подрагивающие бёдра Феликса, чтобы направить его движения и сделать их более плавными, безопасными для живота. Он подался тазом навстречу, сквозь тонкую ткань одежды плотно вжимаясь своим вставшим, налитой член прямо в узкий омежий пах. Феликс от этого глубокого, мощного встречного толчка оглушительно, рвано простонал альфе в шею, судорожно впиваясь ногтями в его крепкие плечи. Хёнджин резко перехватил его за талию, притираясь ещё ближе, до треска ткани, и жадно впился в искусанные малиновые губы селки, полностью разделяя с ним этот сумасшедший, ведомый чистыми инстинктами порыв.

***

Феликс проснулся поздно вечером. Спальня была погружена в густые, синеватые сумерки, и только узкая полоска лунного света пробивалась сквозь панорамное окно, расчерчивая шёлковые простыни. Юный омега лежал на боку, уютно свернувшись калачиком и до самого носа укутавшись в своё белоснежное пальто. Феликс повернулся на другой бок и замер. Хёнджина рядом не было. Омега резко охватила паника. Липкий, холодный страх одиночества после всего пережитого во дворце мгновенно ударил в голову. Забыв обо всём на свете, он резко сел на кровать, готовый звать альфу. Но от этого безрассудного, порывистого движения низ живота тут же скрутило острой, режущей судорогой. Селки испуганно вскрикнул, мгновенно согнулся пополам. — Феликс, — тихо произнёс Хёнджин. Феликс тут же выпрямился, напрочь позабыв про пронзившую тело боль, резко вскочил с кровати и стремглав побежал к сидящему в кресле Хёнджину. Полы его белоснежного пальто взметнулись в полумраке спальни, хвостом волочась по шёлковым простыням и ковру. Юный селки не соображал от перепуга. Для него существовал лишь этот родной, сильный силуэт в темноте. Хёнджин даже не успел отложить телефон. Он лишь замер в бархатном кресле, когда Феликс пушечным ядром влетел прямо в его объятия, с размаху оседая на его бёдрах и мёртвой хваткой цепляясь пальцами в плечи альфы. Омега судорожно спрятал лицо в изгибе шеи Хёнджина, мелко, безвредно подрагивая всем телом и прерывисто шмыгая носом. Альфа моментально бросил смартфон на подлокотник. Его сильные, надёжные руки железным кольцом сомкнулись вокруг талии селки, намертво фиксируя и прижимая к своей широкой груди. — Эй, всё хорошо, я здесь. У тебя ничего не болит? Ты так резко вскочил, — низко, с вибрирующей от нежности и тревоги хрипотцой выдохнул Хёнджин прямо в подрагивающее ушко омеги. Феликс ещё сильнее зарылся носом в его шею, шумно и часто втягивая родной, успокаивающий запах, от которого паника внутри наконец-то начала отступать. Юный селки до хруста пальцев сжал шёлковую ткань пиджака альфы на спине, словно проверяя, реален ли Хёнджин и не растает ли он в сумерках спальни. — Я проснулся, а тебя нет... Испугался, резко сел, и живот сразу заболел, — прошептал Феликс, шмыгнув носом, но тут же добавил тише: — Но сейчас уже всё хорошо. Он немного отстранился, наклоняя голову набок и рассматривая парадный вид альфы. В глазах омеги промелькнула тень новой тревоги — он совершенно не понимал, куда Хёнджин мог собраться в такой час. — А ты куда-то едешь? — голос Феликса дрогнул от решимости. — Если да, то я с тобой Взгляд альфы мгновенно потяжелел, вернув ту самую леденящую суровость, которая всегда появлялась в моменты крайней опасности. Весть, полученная по секретному каналу связи от преданного человека, заставила Хёнджина экстренно натянуть строгий костюм и пиджак. Его сородичи из океанских глубин каким-то образом выследили омегу и пошли на безумный, отчаянный шаг — тайно пробрались в охраняемую королевскую резиденцию. А так как это селки, Хёнджину вместе с Феликсом придётся поехать во дворец, чтобы омега точно распознал их по энергетике и запаху. Оставлять мальчика здесь или отправляться одному было бессмысленно — только сам Феликс мог понять, кто именно пришёл из глубин. — Феликс, нам надо поехать во дворец. Твой народ ищет тебя, и трое из них ворвались во дворец в поисках тебя, поэтому нам придётся усилить охрану в особняке, — тихо, но со стальной, пугающей решимостью произнёс альфа, крепче сжимая Феликса в объятиях и укутывая его в полы белоснежного пальто Глаза Феликса округлились от шока, а сердце на мгновение пропустило удар. Он до последнего думала, что гвардейцы Хёнджина истребила всех селки, когда альфа забирал его с Ратлина. Горькое, страшное убеждение, которое юный омега тайно носил в себе все эти недели, рассыпалось в прах. Осознание того, что его родной народ жив, не зачищен сухопутной гвардией и прямо сейчас рискует всем в самом сердце вражеской резиденции. Феликса пустила крупная дрожь. Осознание того, что они могут найти его и забрать у Хёнджина, пугало до глубины души. Даже несмотря на то, что он сильно любил народ селки и безумно скучал по ним, теперь всё изменилось. Вся его жизнь, его сердце и его преданность без остатка принадлежали этому суровому альфе. А главное — на самом дне живота, прямо под сердцем Феликса, теплилось их крошечное чудо. Омега до безумия боялся, что народ селки не поймут его выбора, насильно утянут обратно в бушующий океан и разлучат с Хёнджином.  — Мой народ никогда раньше не уплывал дальше рифов Ратлина, — Феликс тяжело выдохнул, аккуратно сползая с колен Хёнджина и поднимаясь на ноги. —я сейчас быстро соберусь, и мы поедем. Через несколько минут омега был готов. Он был одет во всё белое. Подойдя к Хёнджину, альфа замер. Феликс стоял с решительным взглядом. Внутри него уже зрел чёткий, отчаянный план: омега всеми силами будет пытаться освободить селки, чтобы они ушли обратно в океан невредимыми. Он не мог допустить, чтобы его соплеменники погибли в сухопутных казематах дворца или стали трофеями императора. Маленькие ладошки Феликса крепко лежали внизу живота, бережно прижимаясь к плоской коже сквозь шёлк белоснежного пальто. Этот защитный жест теперь стал для него неосознанным, инстинктивным — он безмолвно обещал своему крошечному чуду, что сохранит и его, и их общую свободу. Хёнджин выпрямился, беря в руку свой телефон, и без лишних слов указал на дверь. Его чёткое, лаконичное движение не терпело возражений. Напряжение в спальне, до этого разбавленное интимной нежностью, снова сгустилось до предела. Альфа уже мысленно просчитывал шаги: время поджимало, и появление сородичей омеги в резиденции могло в любую секунду спровоцировать кровавую бойню, если императорская стража обнаружит их раньше его личных преданных гвардейцев.  До дворца они ехали до ужаса осторожно. Бронированный чёрный Mercedes  двигался плавно, обтекая дорожные неровности, словно Хёнджин лично контролировал каждый оборот колёс, боясь потревожить хрупкий мир, затаившийся внутри омеги. В салоне стояла оглушительная, давящая тишина, нарушаемая лишь едва слышным рокотом мощного двигателя под капотом. Хёнджин сидел за рулём, мёртвой хваткой вцепившись в кожаный обод. Его взгляд был намертво прикован к ночному шоссе, но свободная правая рука лежала на бедре Феликса, то и дело поднимаясь чуть выше, чтобы коснуться плоского низа живота омеги через полы белоснежного пальто. Альфа точечно пускал свои феромоны, удерживая в салоне авто едва заметный, согревающий кокон, защищающий подростка от дорожной качки и нового приступа токсикоза. Феликс сидел на пассажирском сиденье, тесно прижавшись спиной к кожаному креслу и поджав под себя одну ногу. Его маленькие ладошки по-прежнему неподвижно покоились на животе, а огромные глаза были прикованы к мелькающим за окном огням ночного города. Внутри омеги всё сжималось в тугой узел. Осознание того, что его соплеменники прямо сейчас рискуют жизнями в холодном, чужом дворце, заставляло его сердце бешено колотиться о рёбра. Но ещё сильнее селки пугала мысль о том, что его могут насильно забрать. Когда машина наконец плавно затормозила у главного входа, Хёнджин резко выключил зажигание. Экран его смартфона на панели приборов коротко мигнул — начальник личной охраны прислал финальный отчёт: «Зал оцеплен. Посторонних нет. Нарушители заблокированы. Ждём вас» Альфа медленно развернулся в кресле к Феликсу. Тьма подземного паркинга, разбавленная лишь тусклым светом приборной панели, делала обстановку ещё более гнетущей. Хёнджин бережно накрыл ладонью маленькие пальцы омеги, которые всё так же неподвижно лежали на его животе. — Всё хорошо? — тихо, с глубокой заботой в голосе спросил Хёнджин, всматриваясь в бледное веснушчатое лицо. — Немного тошнит, а так в принципе нормально, — слабо выдохнул Феликс — пошли.  Они синхронно вышли из машины. Феликса сразу охватили воспоминания про этот дворец и императора. Горький, липкий страх фантомной болью отозвался в груди омеги, заставив его на секунду замедлить шаг на холодном граните. В памяти слишком живо вспыхнули те жуткие дни, когда его, испуганного селки, притащили сюда как диковинный трофей.  Единственными, кого омега сейчас искренне хотел увидеть в этом Богом забытом месте, был народ селки и вдовствующая императрица. Хоть она и ходила как живой труп, изолированная в дальнем крыле дворца, Феликс всё равно хотел с ней встретиться. Он чувствовал в ней что-то до боли родное, некую невидимую нить связи, которую не могли разорвать дворцовые запреты. Её сломленная, но чистая энергетика притягивала омегу, даря странную надежду посреди этого каменного склепа. Но Феликс не позволил панике сломить себя. Ради спасения соплеменников и защиты крошечной вселенной внутри своего живота омега всеми силами удерживал решимость. Он сделал твёрдый шаг вперёд, а за ним немедленно последовал и Хёнджин. Альфа шёл на полшага позади, укладывая свою широкую, горячую руку на поясницу Феликса, собственнически контролируя каждое его движение и готовый в любую секунду подхватить, если омегу снова замутит. Хёнджин чувствовал, как под его ладонью подрагивает хрупкое тело селки, и беззвучно пускал феромоны, выстраивая невидимый защитный кокон.  Дойдя до нужной двери, Феликс замер, тяжело дыша. За этой огромной дверью сейчас были трое селки, которые хотели спасти омегу. Но Феликса не надо было спасать. Он наконец-то обрёл настоящее счастье. Под сердцем у него рос маленький селки, а руку держал человек, которому он был готов отдаться целиком и полностью. Как это всё объяснить вольному народу селки, Феликс совершенно не знал. И всё же, преодолевая накатившую тошноту и бешеный стук сердца, он решительно толкнул массивную створку и открыл дверь. Тяжёлое дубовое полотно беззвучно разошлось, открывая вид на залитый холодным лунным светом бальный зал. Феликс переступил порог, по-прежнему мёртвой хваткой сжимая ладонь Хёнджина. Омега сразу же почувствовал запах моря, которое принесли селки, но увиденная картина заставила Феликса запаниковать. Трое селки стояли прямо в центре, выставляя длинные, окованные костью копья. Их плотным кольцом окружали гвардейцы Хёнджина, выставив на них заряженные пистолеты, готовые сорваться на поражение по первому приказу. — Отпустите их! — сорвался на отчаянный, звонкий крик голос Феликса, эхом разнесшийся под высокими сводами бального зала. Трое селки резко повернули головы на Феликса, и в их диких, яростных глазах промелькнула смесь облегчения и глубокого недоумения. Но стоило им опустить взгляд ниже, как они заметили, что омега мёртвой хваткой сжимает руку Хёнджина — человека, который лично убил нескольких их братьев во время рейда на Ратлин и насильно похитил мальчика из родной гавани. Лицо Феликса в этот момент было слегка бледным, выдавая внутреннее истощение от утреннего токсикоза и панического страха за соплеменников. Один из селки медленно, не опуская костяного копья, свободной рукой стянул с головы тяжелый влажный капюшон, показывая своё лицо. Им оказался Кай — близкий друг и когда возлюбленный Феликса. Гвардейцы Хёнджина, повинуясь властному жесту своего принца, синхронно опустили пистолеты, но кольцо оцепления не разомкнули. Селки же своё оружие опускать не собирались. Они продолжали держать копья наготове, их ноздри судорожно трепетали, жадно втягивая воздух бального зала. Воины селки шли на чистый аромат лотоса, чтобы вырвать своего омегу из плена, но древние инстинкты народа селки прямо сейчас наотмашь били по их рецепторам совершенно новой, тягучей информацией. Кай остекленевшим от шока взглядом уставился на свободную ладонь Феликса, которая сквозь шёлк белоснежного пальто продолжала судорожно прижиматься к плоскому низу живота. Морские альфы отчётливо почувствовали, что в запахе Феликса появились новые, глубокие гормональные нотки. Они мгновенно распознали крошечную жизнь, зародившуюся внутри омеги, и властный, доминантный шлейф Хёнджина, который буквально клеймил тело мальчика как свою законную собственность. В зале повисла удушающая, мёртвая тишина: соплеменники поняли, что Феликс носит под сердцем королевскую кровь сухопутных и стоит здесь абсолютно добровольно. — Ты носишь его ребёнка, Феликс... Ты носишь ребёнка убийцы, чем ты вообще думал! — хрипло, срываясь на отчаянный крик Кай. В его диком голосе звенела  невыносимая, сокрушительная боль пополам с яростью предательства. Каждое слово Кая тяжёлым камнем било по сводам зала, заставляя Феликса судорожно вздрогнуть. Вторая волна паники и жгучего стыда за своё прошлое мгновенно ударила в голову. Низ живота омеги снова испуганно, туго сжало болезненным тонусом. Юный селки рвано, часто задышал, а его маленькие ладошки, скрытые под полами белоснежного пальто, до белизны суставов вдавились в плоскую кожу, укрывая крошечное чудо от ненависти бывшего возлюбленного. Его чистый аромат лотоса дрогнул, наполняясь горькими, беззащитными нотками. Феликс не знал, как объяснить Каю, что этот жестокий принц стал его спасением, его воздухом и его единственным берегом.  — Пасть свою закрой, если не хочешь, чтобы с тобой произошло то же самое, что и с теми несчастными, — голос Хёнджина изменился, он стал суровым, грубым и до безумия опасным. Альфа чеканил каждое слово, пригвождая морского воина к месту. — Он сделал выбор, и его никто не принуждал. И да, он носит моего ребёнка. Каждое слово принца, наполненное леденящим, первобытным торжеством, эхом разнеслось под монументальными сводами бального зала. Хёнджин сделал ещё один властный, тяжёлый шаг вперёд, окончательно задвигая хрупкого Феликса за свою широкую спину и закрывая его от ранящего взгляда из прошлого. Его ладонь на рукояти скрытого оружия сжалась до хруста суставов, готовая в любую долю секунды пустить пулю в лоб каждому, кто посмеет оспорить его права. Кай после этого оглушительного заявления остекленел. Древко его костяного копья заметно задрожало в мокрой, покрытой мозолями ладони. Весь дикий, воинственный пыл селки разбился о неопровержимый, бьющий наотмашь биологический факт. Его ноздри снова судорожно затрепетали, втягивая воздух, и сквозь плотный кокон феромонов Хёнджина он окончательно уловил ту самую сакральную, пятидневную жизнь. Малыш внутри Феликса принадлежал этому монстру. Вся спасательная миссия, ради которой они рисковали головами, потеряла всякий смысл. — Феликс, этот ребёнок — проклятье! В нём будет кровь человека, который чуть не истребил твой народ! А что сказала бы твоя мать? Ты раньше был совершенно другим! — с нескрываемым отчаянием и глухой яростью выкрикнул Кай, сделав судорожный шаг вперёд. Древний, тёмный страх морского народа перед сухопутными союзами огнём выжигал его изнутри. Упоминание королевы селки, хлёстким ударом прошило звенящую тишину зала. Кай после этого оглушительного заявления остекленел, а древко его костяного копья заметно задрожало в мокрой, покрытой мозолями ладони. Весь дикий, воинственный пыл селки разбился о неопровержимый, бьющий наотмашь биологический факт. Его ноздри снова судорожно затрепетали, втягивая воздух, и сквозь плотный кокон феромонов Хёнджина он окончательно уловил ту самую сакральную жизнь. Малыш внутри Феликса принадлежал этому монстру. Вся спасательная миссия, ради которой они рисковали головами, потеряла всякий смысл. — Ты прав, был, — Феликс плавно вышел из-за широкой спины Хёнджина, заставляя альфу напрячься и инстинктивно протянуть руку, чтобы перехватить его за талию. — Я был упрямым, колючим, не знал, что такое страх. Но я не был свободным. Из-за того, что я был первой омегой за несколько лет, и только после меня они начали рожать, меня берегли как птицу в клетке. Но сейчас… — Феликс мягко, трепетно улыбнулся сквозь хрустальные слёзы, блестевшие в лунном свете. — Сейчас я свободен по-настоящему. А ещё я хочу есть. Я проголодался от всех этих нервов и оров,а ещё вообще я начинаю злиться. Последняя капризная фраза Феликса, произнесённая с забавным, чисто подростковым упрямством, мгновенно разрядила гнетущую, смертоносную атмосферу огромного зала. Омега демонстративно погладил ладошками свой плоский живот сквозь шёлк белоснежного пальто, давая понять, что крошечное чудо внутри него полностью разделяет это требование. Кай от такой резкой смены тона остекленел окончательно. Древко его костяного копья бессильно скользнуло вниз, едва не коснувшись дорогого паркета. Вся его ярость воина океана, весь пафос спасательной миссии разбились в прах об эту простую, живую омежью потребность и нарастающий гнев. Он смотрел на Феликса и наконец осознавал, что того испуганного мальчика с Ратлина больше нет. Перед ним стоял будущий папа королевского наследника, который сыт по горло криками и хочет только покоя и заботы своего альфы  — Я передам королеве, что с тобой всё хорошо. И не забывай нас навещать... хотя бы. Думаю, твоя мама будет этому рада, да и все остальные, — Кай на секунду замялся, доставая из глубокого кармана мокрой шкуры ракушку с дырками, напоминающими флейту. Перламутровый бок ракушки тускло блеснул в лунном свете, пробивающемся сквозь высокие окна дворцового зала. — Твоя мама отдала мне её, чтобы я сохранил. Она хотела тебе её отдать перед тем, как тебя похитили. Слова Кая заставили Феликса окончательно замереть. Горло мгновенно сдавил тугой, горячий ком, а перед глазами всё поплыло от новых, хрустальных слёз. Эта ракушка-флейта не была просто забытой на берегу игрушкой. Она была последним, самым дорогим подарком от матери, который та готовила для своего единственного омеги. Осознание того, что мама успела благословить его этой памятной вещью до того, как Хёнджин силой утащили его на корабль, эйфорией ударило в голову. Феликс аккуратно высвободил ладонь из пальцев альфы и сделал два мягких, нерешительных шага вперёд. Ткань его белоснежного пальто плавно зашуршала по дорогому паркету. Стараясь не делать резких движений, чтобы от волнения снова не спровоцировать режущий спазм внизу живота, омега бережно принял инструмент. Прохладный, влажный перламутр приятно обожёг его пальцы, Феликс приложил ракушку к губам, и по залу разнёсся первый звук. Омега будто знал, как на ней играть — его пальцы сами, ведомые вековой мышечной памятью и зовом крови, безошибочно перекрывали гладкие отверстия перламутрового инструмента. Под высокими каменными сводами дворца поплыла удивительная, ни на что не похожая мелодия. Она звучала дико, глубоко и протяжно, имитируя тоскливый плач кашалотов в бездне, шёпот набегающей на рифы пены и далёкий, свободный рокот шторма у берегов Ратлина. В этой колыбельной океана Феликс без слов изливал всю свою душу: свою тоску по дому, прощание с прошлым, благодарность матери и ту сумасшедшую, новую любовь, которую он обрёл здесь, на суше. Дурманящий аромат лотоса, исходивший от омеги, мгновенно очистился от панической горечи, становясь невероятно густым, чистым и умиротворяющим. Кай и двое других селки замерли у самого выхода, затаив дыхание. Они слушали эту песню и понимали, что их маленький омега не просто выжил — он обрёл свою истинную силу и защиту. Прощальный аккорд ракушки-флейты мягко растаял в темноте, и воины глубин окончательно, без боя покинули резиденцию сухопутных, унося с собой весть для королевы.

***

Каждый вечер, когда спальня особняка погружалась в синеватые сумерки, а за панорамным окном начинал мерно рокотать ночной прилив, юный селки устраивался на краю огромной кровати. Он до самого носа кутался в своё любимое белоснежное пальто, подтягивал колени к груди и бережно прижимал прохладный перламутр к губам. Тонкие пальчики, на которых больше не оставалось ягодного сока, безошибочно перекрывали гладкие отверстия, бережно выточенные его матерью. Мелодии, которые теперь лились из ракушки-флейты, больше не были тоскливыми или испуганными. Они звучали мягко, тягуче и убаюкивающе. Феликс играл не для уплывшего народа и не для далёкого Ратлина — он играл для той крошечной вселенной, что тихо и мирно развивалась в самом низу его живота. Стоило первым звукам, похожим на шёпот морской пены, разнестись по комнате, как дурманящий аромат лотоса, исходивший от омеги, становился невероятно густым и сладким. Гормональные бури и дневной токсикоз мгновенно утихали. Крошечное чудо внутри, словно чувствуя манящую магию родного океана, затихало, а мышцы живота окончательно расслаблялись, избавляясь от малейшего тонуса. Хёнджин в такие моменты подкрадывался сзади и обнимал Феликса за талию, мягко поглаживая этот живот, ложа свою голову на плечо омеги и внимательно слушая его колыбельную. И от этой мелодии появлялись жемчужные огоньки, что безусловно удивляло альфу, ведь раньше огоньки появлялись из этого белоснежного пальто. Теперь же магия глубин переродилась, став гуще, ярче и осязаемее. Крохотные, слепяще-нежные жемчужные огоньки рождались прямо из гладких отверстий ракушки с каждым трепетным выдохом омеги. Они лениво отрывались от флейты и целыми созвездиями устремлялись вверх, заполняя синеватые сумерки спальни тёплым, мистическим свечением. Сияющие капли плавно кружили вокруг Феликса, мягко оседали на шёлке простыней и таяли на его светлых, пахнущих малиной волосах, словно звёздная пыль. — Когда родится это чудо, я хочу подарить эту ракушку ей... Ну, конечно, когда она или он подрастёт и сможет играть, — совсем тихо, с нежной и сонной улыбкой прошептал Феликс, медленно опуская флейту от губ. — А ещё я опять хочу есть. Хёнджин тихо, бархатно рассмеялся, утыкаясь носом в его мягкую шею. Вся мистическая, благоговейная атмосфера, созданная жемчужными огоньками, мгновенно разбавилась этой чистой, капризной и такой осязаемой омежьей потребностью. Сияющие сферы над кроватью в последний раз дрогнули от его хриплого смеха и начали медленнее таять в синеватых сумерках спальни, оседая на белоснежном пальто. — Ты же полчаса назад ел, — тихо прошептал Хёнджин. — Что ты хочешь на этот раз? Себя я не дам больше есть. Я и так за последние дни обкусанным стал. Феликс в ответ лишь обиженно, капризно надул свои пухлые губы. Он упрямо заворочал головой, щекоча светлыми волосами подбородок альфы, и посильнее натянул воротник белоснежного пальто. Дурманящий аромат лотоса, исходивший от омеги, стал приторно-сладким, выдавая его детское недовольство. — Ну вообще я хотел съесть тебя, но мне уже правда жалко тебя становится. Поэтому я хочу попробовать вашу еду, от которой я благополучно отказывался на корабле. И я хочу огурец солёный вроде… и вот эту холодную белую хуйню я хочу попробовать. А, и ещё рыбу сырую! И это всё вместе, — выпалил Феликс на одном дыхании, упрямо утыкаясь носом в воротник своего белоснежного пальто. Хёнджин на несколько секунд просто лишился дара речи. Его брови взлетели вверх, а в голове попыталась выстроиться логическая цепочка из этой ядерной смеси. Ведь Феликс, никогда не ел обычную человеческую еду. Всё это время на корабле и в особняке он питался исключительно сырой рыбой, сочными фруктами и свежими овощами, благополучно отказываясь от всего остального. Но гормоны беременности творили с его селки что-то совершенно невероятное. Аппетит поднялся  у омеге с тройной силой, раз он затребовал и привычную рыбу, и солёные огурцы, и ванильное мороженое, которое омега окрестил «холодной белой хуйнёй». В спальне снова раздался его тихий, хриплый и невероятно счастливый смех. Дикие вкусовые извращения были лучшим доказательством того, что крошечное чудо на самом дне его живота активно растёт и требует ресурсов. — Сейчас я позвоню Лили, и она всё принесёт, — тихо прошептал Хёнджин, бережно поглаживая плоский низ живота омеги под полами белоснежного пальто. — Но меня твоё меню поражает. Ты уверен в нём на все сто? Тебя же опять тошнить будет. Феликс на мгновение завис, упрямо надув губы, и в спальне воцарилась забавная тишина. Он всерьёз задумался. Перспектива снова сидеть в обнимку с унитазом, как это было уже какой день подряд, его совершенно не прельщала. Но, с другой стороны, солёные огурцы он хотел до безумия, до дрожи в пальцах, да и холодную белую хуйню ему тоже отчаянно хотелось попробовать. Гормоны устроили в голове юного селки настоящий бунт, но природное чутьё морского жителя, всегда безошибочно подсказывавшее опасность, сейчас громко вопило: после такого безумного комбо он будет рыгать ещё очень долго. — Ладно, я это больше не хочу, — Феликс довольно улыбнулся, и на его бледных веснушчатых щёчках снова заиграл робкий румянец. — Я хочу такую штуку прикольную, ща вспомню, как называется... Эту… молоко! Вот, и рыбу. Хёнджин на несколько секунд онемел. Его брови взлетели едва ли не до линии роста тёмных волос, а по спине пробежал холодок. Молоко и сырая, только что выловленная рыба. Новая гениальная идея его беременного селки звучала для человеческого желудка как стопроцентный смертный приговор и гарантированная катастрофа. Смешать плотную лактозу с сырым морским белком в одном желудке, который ещё пару часов назад выворачивало наизнанку от токсикоза, было чистым безумием. Но спорить с этой лучезарной, счастливой улыбкой омеги, который искренне верил, что совершил гастрономическое открытие века, у альфы просто не было сил. — Феликс, — ласково, но с явным сомнением в голосе протянул Хёнджин, покрепче прижимая мальчика к своей широкой груди под шёлковым халатом. — А давай спать? Там уже наверняка все спят: и Лили, и повар, и остальные служанки. Хёнджин бережно повалил Феликса на бок, сильнее прижимая к себе и укладывая их тела в тёплую, надёжную ложку. Широкая ладонь альфы мгновенно скользнула под полы белоснежного пальто, снова укрывая плоский низ живота омеги. Феликс попытался что-то возразить — в его сонной голове всё ещё упрямо билась мысль о том, что он просто ужасно хочет рыбу с молоком. Он даже приоткрыл искусанные пухлые губы, чтобы капризно потребовать свой дикий ночной заказ, но пальцы альфы так ласково и мягко поглаживали его живот, согревая каждую клеточку тела, что омега лишь тихо, непонятно пробурчал что-то себе под нос и окончательно уснул. Как только Феликс уснул, Хёнджин облегчённо выдохнул от того, что ему не придётся наблюдать за картиной, как сначала омега смакует своё супер-блюдо, а потом сидит у туалета и рыгает. Перспектива провести остаток ночи, баюкая содрогающегося от рвотных позывов Феликса и вытирая ему слёзы, пугала принца куда сильнее, чем лишение собственной головы.