Lotus Carried Away by the Storm

Уже две недели Феликс жил в настоящем аду, запертый во внутреннем дворе на правах наложника императорского сына. Хотя Хёнджин не проронил ни слова при их редких встречах в коридорах, запах омеги с каждым днем становился всё невыносимее. Сладкий аромат селки заполнял собой не только покои, но и всё пространство дворца, напоминая о его чужеродном присутствии. Новость о новом фаворите молниеносно разнеслась по залам, вызвав волну презрения. Омегу не приняли: придворные, привыкшие к тому, что Хёнджин меняет любовников как перчатки, смотрели на Феликса свысока. Его редкая природа селки лишь подливала масла в огонь — за спиной его называли просто существом и открыто шептались о том, что он здесь ненадолго. Говорили, что как только он родит наследника, его сразу же убьют. В этой золотой клетке Феликс до боли в сердце скучал по своему народу, но сильнее всего — по морю. Единственным местом, которое дарило ему иллюзию свободы, стал сад во дворе. Там, среди молчаливых деревьев, омега проводил всё своё время, пытаясь в шелесте листвы расслышать шум родного прибоя и зов далекого острова. Феликс сидел у самого корня могучего дерева, кутаясь в своё белоснежное пальто. Его терзали мысли о сроке, установленном императором: всего два месяца, чтобы забеременеть от человека, чьи руки были в крови его народа. Но тяжелее всего было осознание тайны, которую он не смел открыть: сама стихия, прихоть великого моря, связала их с Хёнджином воедино. — Запах лотоса... какой сильный для пятнадцатилетнего мальчишки. Голос прозвучал мягко, почти задумчиво, но Феликс всё равно вздрогнул. Омега быстро обернулся на неспешный стук каблуков. К нему приближалась вдовствующая императрица. В её тоне не было привычного для дворца высокомерия; она смотрела на него не как на наложника, а как на редкое явление природы, которое внезапно оказалось в её власти. — До твоего появления этот сад не знал такого запаха, — она вдохнула воздух, прикрыв глаза. — Я почти поверила, что здесь расцвели неведомые цветы. Императрица была пугающе молода. Глядя на её гладкую кожу, Феликс на миг засомневался, действительно ли перед ним та самая грозная правительница, но поразительное сходство с Хёнджином — та же холодная красота и тяжелый, пронзительный взгляд — в сочетании с ослепляющей роскошью одежд заставили эту мысль мгновенно исчезнуть. Грациозно, словно лепесток, опускающийся на воду, она присела рядом с омегой на траву. Её взгляд, острый и цепкий, мертвой хваткой вцепился в белоснежное пальто Феликса. Ощутив этот интерес к своей последней святыне, омега судорожно сжался, прижимая мех к груди так сильно, будто пытался спрятать в нем само сердце. — Ты боишься меня? Селки на суше… какая ирония, — императрица едва заметно улыбнулась. — Тебе не стоило смотреть ему в глаза. А уж тем более не стоило заявлять, что ты уже созрел и можешь выносить ребёнка. Своей смелостью ты лишь раззадорил зверя, которого стоило опасаться больше всего.  По спине Феликса пробежала колючая волна мурашек. Он кожей чувствовал фантомное прикосновение — жесткие пальцы императора, сжимающие его подбородок, и его тяжелый, липкий взгляд, который, казалось, проникал под самую кожу. В памяти вспыхнуло глухое предостережение Хёнджина: тот до белых костяшек сжимал кулаки, приказывая не сметь поднимать глаз на отца. Но в тот миг врожденное упрямство селки и жгучая ярость выжгли в Феликсе всякую осторожность. Теперь же от той ярости остался лишь пепел. На его месте воцарился парализующий страх и гнетущее, лишающее голоса стеснение перед этим жестоким миром, в который его швырнули, как жемчужину в сточную канаву. — Я не боюсь вас... — голос омеги едва заметно дрогнул, но он заставил себя не отводить глаз. — Разве что самую малость. Так же, как боюсь стен этого дворца. Но тогда... гнев был сильнее страха. Мне было тошно от того, что меня меряют и оценивают, словно неодушевленную вещь. Я сделал то, что сделал, только чтобы Хёнджин понял: у этой «вещи» есть когти. Императрица замерла, погрузившись в тяжелое, вязкое молчание. Она долго всматривалась в бездонное звездное небо, и Феликс, глядя на её точеный профиль, невольно задался вопросом: сколько же зим она провела в этом каменном плену? В каком возрасте она принесла плод этому роду, сохранив при этом свою пугающую, почти призрачную молодость? Но поток его мыслей оборвался, когда женщина резко, но изящно поднялась. Полы её тяжелого шелка прошелестели по траве, точно чешуя огромной змеи. Она уже направилась к выходу из сада, как вдруг замерла. — Ты совершил роковую ошибку. И цена за неё будет непомерно высока — ты заплатишь за неё всем, что у тебя есть. Точно так же, как когда-то пришлось заплатить мне. Она обернулась лишь наполовину, и лунный свет подчеркнул её холодную, почти мертвенную красоту. — И... совсем забыла. Хёнджин требует тебя к себе. Мой сын ждет в своих покоях. И, судя по тому, как его запах выжигает воздух во дворце, я бы не советовала тебе медлить. Императрица растворилась в тенях, словно призрак, оставив Феликса один на один с его агонией. Его разум вопил, возводя баррикады, отказываясь делать даже шаг навстречу человеку, который стал его персональным палачом. Но тело — предательская плоть, связанная узами инстинктов, — действовало вопреки воле. Феликс поднялся. Он побрел к дворцу на ватных, почти мертвых ногах, словно шел на собственный эшафот. Порывистый ветер яростно терзал полы его белоснежного пальто, превращая их в изломанные крылья за спиной, а дурманящий, тяжелый аромат лотоса срывался с его кожи, послушным шлейфом устремляясь в недра каменного замка. Лестница казалась бесконечной, каждый мраморный уступ вытягивал последние силы. Оказавшись у цели, Феликс застыл перед массивными дверями покоев. По ощущениям, он простоял там целую вечность, борясь с желанием обернуться и бежать обратно к морю, пока легкие не разорвет от соленой воды. Но отступать было некуда. Сделав последний, судорожный вдох, который обжег горло раскаленным запахом чужого сандала, Феликс толкнул тяжелую створку.  Едва дверь открылась, на Феликса обрушилась волна такой густой и властной ауры, что он едва не пошатнулся. Воздух в огромном пентхаусе, оформленном в холодном минимализме, был пропитан запахом Хёнджина — терпким сандалом и грозовым озоном. Этот аромат сейчас ощущался как физическое давление, как предвестник бури в открытом море. В гостиной царил полумрак, освещаемый лишь огнями ночного города, панорама которого открывалась за огромными окнами. Хёнджин стоял у стекла, заложив руки в карманы дорогих брюк. Его силуэт на фоне светящегося мегаполиса казался высеченным из камня. Он не обернулся, но Феликс почувствовал, как по комнате прошла невидимая вибрация, стоило ему войти. — Слишком долго тебя приходится ждать, — голос Хёнджина прозвучал резко, с отчетливыми нотками сдерживаемой ярости. Он наконец развернулся, и его взгляд, тяжелый и колючий, прошелся по застывшему у двери омеге. — Мы сейчас кое-куда поедем. И раз уж ты, к моему огромному, блять, счастью — мой официальный наложник, тебе придется сопровождать меня в город. Живее. У меня нет времени на твои медитации в саду. Хёнджин, на ходу подхватив ключи, резким движением вцепился в локоть Феликса и потащил его за собой. Омега отчаянно пытался вырваться, но альфа шел так стремительно, что Феликсу казалось, будто он не идет, а летит по инерции. Ноги путались, дыхание сбилось, и в какой-то момент Феликс просто не успел переставить ногу. Он споткнулся и, потеряв равновесие, рухнул на жесткий пол. Ткань брюк выдержала, но под ней колено взорвалось острой болью, и светлая материя на глазах начала пропитываться алой краской. Хёнджин резко замер. Он не выпустил локоть, но теперь чувствовал, как Феликса бьет крупная, неуправляемая дрожь. Хёнджин смотрел сверху вниз на скорчившегося омегу, на это расплывающееся кровавое пятно, и в его глазах вспыхнула смесь ярости и глухого бессилия. — Сука... это пиздец, — выдохнул он сквозь зубы Он на мгновение зажмурился, пытаясь подавить тошнотворное чувство вины, которое мешалось с раздражением. Затем он резко присел перед Феликсом на корточки, и его запах — тяжелый, обжигающий сандал — окутал омегу, лишая возможности дышать. — Значит так, — Хёнджин схватил Феликса за подбородок, заставляя его смотреть прямо на себя, но на этот раз в его пальцах было больше нервного напряжения, чем боли. — Сейчас я сам обработаю тебе эту ебаную рану. А потом ты встанешь, приведешь себя в порядок, и мы вместе поедем на этот чертов ужин. Расклад понятен? Хёнджин не стал ждать ответа. Он рывком подхватил Феликса на руки, и в этот миг запах омеги вспыхнул с пугающей силой. Это был уже не тот свежий аромат лотоса, что витал в саду; теперь он стал влажным, тягучим и невыносимо острым. Запах буквально сочился болью, заполняя легкие Хёнджина до самого дна и заставляя его инстинкты альфы бешено колотиться о ребра. Альфа вихрем залетел в свои покои и усадил Феликса на край кровати. Он действовал лихорадочно, словно в бреду. Одним резким, рваным движением Хёнджин подкатал штанину белых брюк омеги, обнажая разбитое колено, по которому все еще ползла алая струйка. В закрытом пространстве аромат лотоса стал почти осязаемым — он мешался с металлическим запахом крови и тяжелым сандалом самого Хёнджина, создавая удушающий коктейль. Не оборачиваясь, Хёнджин метнулся к аптечке, рывком выдирая её из ящика — его движения были рваными, а дыхание тяжелым, будто он боролся не с раной Феликса, а с самим собой.  Хёнджин вернулся к кровати через секунду, едва не выронив антисептик. Его пальцы заметно дрожали, когда он с силой откупорил флакон. Запах лотоса в комнате стал настолько концентрированным, что у альфы потемнело в глазах — этот аромат буквально соблазнял его, выбивая из Хёнджина всю его напускную жестокость. — Закрой глаза и терпи, — прохрипел он. Голос Хёнджина изменился: он стал ниже, глуше, вибрируя от того самого напряжения, которое он так отчаянно пытался скрыть. Феликс послушно зажмурился, вцепившись пальцами в покрывало, и его ресницы мелко задрожали. Когда пропитанная спиртом вата коснулась разодранной кожи, омега рвано выдохнул, и этот звук в тишине спальни прозвучал почти как стон. Запах лотоса в ответ на боль вспыхнул новой, невыносимо сладкой волной. Хёнджин замер, его рука остановилась прямо над разбитым коленом. Он смотрел на бледную кожу Феликса, на его беззащитность, и чувствовал, как внутри него всё выжигает не ярость, а дикое, первобытное желание сорвать это белоснежное пальто и пометить омегу прямо здесь, чтобы этот запах навсегда принадлежал только ему.  — Почему так больно?.. — прошептал Феликс, и его голос, полный детского отчаяния, дрогнул. — Когда... когда это всё закончится? В порыве бессилия он запрокинул голову, изламываясь в спине и подставляя под мягкий свет ламп безупречный изгиб своей тонкой, пульсирующей шеи. Хёнджин, заметив это бессознательное движение — чистый призыв к подчинению, окончательно потерял связь с реальностью. Его тело бросило в невыносимый жар, а в зрачках, расширившихся на всю радужку, отразилась лишь одна жажда. Он застыл, борясь с оглушительным требованием крови: прижаться к этой шее и вонзить клыки, обрывая все вопросы и превращая этого омегу в свою вечную тень. Все хищные мысли вымело из головы в ту же секунду, когда в покои Хёнджина, не дожидаясь дозволения, ворвались служанки императора. Альфа мгновенно вскочил на ноги, заслоняя собой Феликса; его запах сандала из соблазняющего превратился в смертоносный, а внутри всё похолодело от дурного предчувствия. — Извините, господин! — одна из женщин пала ниц, не смея поднять глаз на разъяренного принца. — Но император требует селки к себе. Сейчас же. В свои личные покои Лицо Хёнджина исказилось от смеси ярости и ледяного ужаса. Он не знал, что именно подготовил отец, но, глядя на подавленных, смертельно бледных служанок, понимал: это не сулит ничего хорошего. Император решил нарушить собственное слово о «двух месяцах», и этот внезапный вызов в личные покои напоминал скорее приглашение на бойню, чем на аудиенцию. Хёнджин сжал кулаки так, что костяшки побелели, а его запах сандала мгновенно стал колючим и угрожающим. Он обернулся к Феликсу, который всё еще сидел на кровати, полуобнаженный и беззащитный, и в глазах альфы промелькнула отчаянная решимость. — Пошли вон. Передайте императору, что селки сейчас занят. Уточните, что он находится в моих покоях, — Хёнджин сделал тяжелую паузу, чеканя каждое слово, — и что мы прямо сейчас исполняем его договор о двух месяцах. Если он прервет нас, наследника ему не видать. Служанки в ужасе поклонились и буквально вылетели из комнаты, боясь попасть под горячую руку разъяренного принца. В спальне воцарилась звенящая тишина, в которой слышалось только прерывистое дыхание Феликса. Хёнджин медленно развернулся к омеге. Его аура была настолько мощной, что воздух, казалось, искрился от напряжения. Он только что сжег мосты и теперь пути назад не было ни для него, ни для Феликса. Хёнджин рванулся вперед и резко, почти грубо прикоснулся к шее омеги. Его губы впились в нежную кожу прямо над пульсирующей жилкой, оставляя на ней яркое, неоспоримое клеймо. Хёнджин метил его отчаянно и жадно, вливая свой терпкий запах сандала в каждую пору Феликса. Омега вскрикнул, его спина выгнулась дугой от неожиданной вспышки боли и жара, но Хёнджин лишь крепче сжал его в своих объятиях, не давая отстраниться. Это было больше, чем страсть — это была маркировка территории.  Когда альфа наконец отпрянул, на алебастровой шее Феликса красовалось багровое пятно — вызов, брошенный самому императору. Теперь каждый, кто посмотрит на омегу, будет знать: на него уже наложил руку хищник, который не собирается отступать. Хёнджин тяжело дышал, глядя на дело своих рук. Клеймо на шее Феликса горело, словно клеймо собственности, и в этом полумраке оно выглядело почти черным. Альфа резко отвернулся, пытаясь взять под контроль бешеный ритм сердца и не поддаться желанию продолжить то, что начал. — Иди переодевайся, — бросил он через плечо, и его голос был сухим, как треск ломающегося льда. — Нам нужно ехать. Прямо сейчас. Феликс коснулся пальцами горящей кожи на шее, чувствуя, как пульсирует кровь под отметиной. Он всё еще пребывал в оцепенении, не до конца осознавая, что этот след на его теле — единственное, что теперь отделяет его от произвола императора. Омега медленно поднялся, стараясь не тревожить разбитое колено, и побрел к гардеробной. Каждое движение отзывалось тягучим жаром внизу живота, а запах Хёнджина, теперь ставший частью его самого, лишал воли, заставляя подчиняться этому опасному, властному альфе без единого слова протеста.  Через двадцать минут они уже были в машине. Если в прошлый раз Феликса везли на заднем сиденье, словно бессловесный груз или пленника, то теперь он сидел впереди, по правую руку от альфы. Омега с робким любопытством рассматривал салон дорогого авто: его пальцы так и тянулись коснуться подсвеченных кнопок и сенсорных панелей, которые казались ему диковинными артефактами этого железного мира. Хёнджин вел машину агрессивно и быстро, крепко сжимая руль до белых костяшек. Его взгляд был прикован к дороге, но ментально он весь был сосредоточен на пассажире рядом. Альфа изредка бросал короткие, колючие взгляды на Феликса — то ли следя, чтобы тот не нажал ничего лишнего из своего любопытства, то ли не в силах оторвать глаз от багрового пятна на его шее, которое теперь отчетливо выделялось над белоснежном пальто. Они прибыли на побережье быстро. Ресторан, одиноко стоящий на краю обрыва, казался мертвым, а пустая парковка лишь подчеркивала их изоляцию. Хёнджин заглушил двигатель, и в ту же секунду на салон обрушился рокот прибоя — тяжелый, властный, зовущий. Феликс замер, буквально впаявшись в стекло. Весь его облик выражал такую иссушающую, нечеловеческую жажду, что  Хёнджин почувствовал, как его стальная выдержка дает глубокую трещину. Омега медленно повернул голову к альфе, и в его глазах, отражавших серый блеск воды, было столько бездонной, соленой мольбы, что у Хёнджина перехватило дыхание. — Хёнджин... можно мне к морю? Один раз, пожалуйста... — этот шепот был похож на молитву приговоренного к смерти. Альфа тяжело вздохнул, чувствуя, как его собственный запах сандала тяжелеет, становясь из властного — горьким. Он понимал, что каждая секунда промедления крадет их безопасность, но вынести этот взгляд было выше его сил. — Пошли, — хрипло выдохнул он, распахивая дверь. — Только быстро. Феликс не просто вышел — он вырвался из машины, словно птица из клетки. Он устремился к берегу, забыв про разбитое колено и про то, что он на суше. Его белоснежное пальто бешено развевалось на ветру, напоминая изломанный парус тонущего корабля. Хёнджин следовал за ним тенью, не сводя глаз с хрупкого силуэта. Здесь, на фоне бескрайней, ревущей стихии, метка на шее Феликса выглядела почти кощунственно — дерзкий след человека на дитя океана. Когда Феликс добежал до кромки, где песок пропитывался холодной чернотой воды, он застыл. Он втягивал соленый воздух так исступленно, будто его легкие за эти две недели превратились в пепел. Море узнало своего сына: пенистая волна с тихим шипением лизнула его обувь, признавая и приветствуя. И в этот миг Феликс впервые за всё время во дворце улыбнулся — слабо, прозрачно, но с той истинной нежностью, которую Хёнджин никогда не видел на лицах людей. Феликс, не раздумывая ни секунды, резким движением сбросил обувь прямо на мокрый песок. Накинув капюшон и наглухо застегнув белоснежное пальто, он шагнул вперед — туда, где спокойствие суши заканчивалось и начинался первобытный хаос. Ледяная вода обожгла щиколотки, но он лишь ускорил шаг, стремясь навстречу рокочущей бездне. Хёнджин не успел даже выкрикнуть его имя. Следующая волна, высокая и тяжелая, словно огромная лапа морского зверя, моментально накрыла омегу с головой. Белый силуэт Феликса исчез в пене и соленой пыли за долю секунды.  Хёнджин замер на берегу, чувствуя, как его сердце пропускает удар: в этом диком, яростном море омега в тяжелом пальто казался слишком хрупким. Альфу прошил ледяной ужас — был ли это момент долгожданного возвращения домой или Феликс, доведенный до отчаяния, просто решил навсегда уйти на дно? Но в следующую секунду водная гладь разорвалась, и из кипящей пены выглянул белоснежный тюлень. Его мех сиял под луной чистым серебром, а огромные, темные глаза смотрели прямо на Хёнджина с той же бесконечной глубиной, что и две недели назад. В голове альфы резкой вспышкой всплыл фрагмент их первой встречи: палуба корабля, соленые брызги в лицо и этот самый белоснежный зверь, качающийся на волнах. Тогда Хёнджин, завороженный его красотой, отдал приказ о поимке, даже не подозревая, что ловит не просто редкое существо, а собственную судьбу. Сейчас, глядя на Феликса в его истинном обличье, Хёнджин кожей почувствовал барьер между их мирами — омега наконец был в своей стихии, свободный и недосягаемый, в то время как альфа оставался лишь пленником берега.  Белоснежный тюлень скользил в воде с такой невозможной грацией, что Хёнджин, забыв о статусе и времени, невольно опустился прямо на мокрый песок. Он сидел, завороженный этой первобытной силой, и реальный мир — с его интригами, приказами императора и душными стенами дворца — перестал существовать. Альфа очнулся лишь тогда, когда одна из волн, тяжело вздохнув, вынесла на берег маленького тюленя. В долю секунды серебристый морок развеялся. На холодном песке, среди клочьев пены, лежал Феликс. Его человеческий облик вернулся, но взгляд всё еще принадлежал океану. Омега лежал неподвижно, подставив лицо ветру, и улыбался так искренне и светло, будто не было этих двух недель ада. В эту минуту он не был пленником или наложником — он снова был на Ратлине, среди своего народа, свободный от клейма на шее и человеческой жестокости. Хёнджин медленно выпрямился и направился к нему. Он выглядел чужеродным пятном на фоне этой первозданной чистоты: дорогой костюм, пропитанный запахом власти и пороха, тяжелые ботинки, утопающие в песке. Но когда он приблизился к сияющему Феликсу, его обычная жесткость окончательно рассыпалась. Омега был прекрасен в своей наготе и соли, его кожа светилась изнутри, а на шее, словно напоминание о грехопадении, всё так же алела метка альфы. Хёнджин замер над ним, боясь даже дышать, чтобы не спугнуть эту мимолетную иллюзию счастья. Он протянул руку, и его пальцы дрогнули в паре сантиметров от мокрой щеки Феликса — он хотел коснуться его, но в то же время осознавал, что любое его прикосновение сейчас станет цепью, тянущей селки обратно в клетку. И всё же он прикоснулся. Кожа была ледяной и пропитанной солью, но Феликс даже не вздрогнул. Напротив — он прикрыл глаза и доверчиво прильнул к ладони альфы, начиная ластиться к ней, словно всё ещё находился в облике зверя, ищущего тепла у родного берега. — Спасибо тебе… — прошептал Феликс, и его голос, перекрываемый шумом прибоя, заставил Хёнджина оцепенеть. — Знаешь, а до этого момента я думал, что ты никогда в жизни не отпустишь меня к морю, потому что я могу уплыть. Но я не смогу этого сделать, даже если очень захочу. Тогда в каюте я сказал не всё… Ты должен стать отцом ребёнка, которого я буду вынашивать. Феликс замолчал, наблюдая, как глаза Хёнджина наполняются липким, парализующим страхом. Альфа выглядел так, словно его ударили в самое сердце. Омега, чувствуя это содрогание, не отпрянул — напротив, он ещё сильнее вжался в его ладонь, делясь своим теплом. — Я знаю, чего ты боишься, — тихо продолжил Феликс, заставляя Хёнджина смотреть на себя. — У меня в голове до сих пор бьются твои слова о том, что твой отец — педофил. Но ты не он. Ты никогда не станешь таким, даже если притронешься ко мне. Не забывай: у нас разная природа. Мой народ созревает в шестнадцать, но я... — Феликс на мгновение опустил взгляд на багровое клеймо на своей шее. — Я созрел немного раньше. Море решило это за нас обоих, Хёнджин. Ты не монстр. Ты просто мой берег. Слова омеги, пропитанные солью и беспощадной честностью, разрезали ночную тишину. Феликс лежал перед ним — мокрый, холодный перед стихией и этим человеком, — и впервые за всё время во взгляде Хёнджина что-то сломалось. Ледяная маска принца окончательно треснула, обнажая израненную душу, которую Феликс только что попытался исцелить. Хёнджин рванулся вперед, рывком подхватывая омегу на руки. Он прижал Феликса к себе с такой неистовой силой, будто пытался замуровать его в собственной груди, спрятать от ледяного ветра и от тени своего отца. Альфа почти бегом направился к машине, не замечая, как вода с Феликса пропитывает его дорогой пиджак. Как только омега оказался в салоне, Хёнджин на полную мощность выкрутил обогреватель. Раскаленный воздух ударил в лицо, смешиваясь с запахом озона и мокрой шерсти. — А как же... ужин? — голос Феликса был совсем сонным, он уже едва открывал глаза, тонущий в нахлынувшем тепле. Хёнджин замер, глядя на него — бледного, продрогшего до костей, с разметавшимися по лицу светлыми прядями. Ужин? В этот момент всё величие империи, все приказы отца и светские условности казались ему прахом, не стоящим и одного вздоха этого мальчика. — Спи, — хрипло отозвался Хёнджин, и его голос дрогнул от невыносимой нежности. — Похуй на ужин. Просто спи. Он осторожно откинул спинку сиденья, превращая его в подобие кровати. Феликс лишь что-то невнятно пробормотал, окончательно сдаваясь сну; его голова беспомощно склонилась набок, а дыхание стало глубоким и ровным. Хёнджин накрыл его своим сухим пиджаком, чувствуя, как салон машины наполняется ароматом лотоса — теперь спокойным, умиротворенным. Хёнджин вёл машину с непривычной для него осторожностью. Он плавно объезжал каждую выбоину, боясь нарушить хрупкий покой Феликса, который окончательно провалился в глубокий, исцеляющий сон. В салоне становилось всё теплее от работающего обогревателя; густой аромат сандала и лотоса перемешался, создавая иллюзию безопасности, которой в стенах дворца никогда не существовало. Альфа то и дело бросал взгляд на спящего омегу. В неверном свете фонарей лицо Феликса казалось фарфоровым, а багровая метка на шее, скрытая под воротником пиджака Хёнджина, пульсировала в такт его мерному дыханию. Хёнджин чувствовал, как внутри него окончательно выгорает страх перед отцом, уступая место холодной, стальной решимости защищать. Когда впереди выросли массивные ворота дворца, Хёнджин не сбавил скорости. Охрана, завидев автомобиль принца, поспешно распахнула створки, вытягиваясь в струнку. Хёнджин проигнорировал парадный вход, где наверняка дежурили слуги императора, и направился к боковому крылу, которое вело прямиком в его личные покои. Он заглушил мотор в глубокой тени внутреннего двора. Феликс не проснулся — он лишь плотнее прижался щекой к кашемиру пиджака, вдыхая родной запах альфы во сне. Хёнджин медленно вышел из машины, обошел её и, открыв пассажирскую дверь, бережно подхватил омегу на руки. Феликс был пугающе легким, а его одежда всё еще отдавала солью и холодом океана. Когда Хёнджин переступил порог дворца со спящим омегой на руках, в коридорах воцарилась гробовая тишина. Слуги в ужасе вжимались в стены, видя принца в таком состоянии: промокшего, с горящим взглядом и добычей на руках, которую император тщетно ждал у себя в покоях уже более двух часов. Хёнджин вошел в свои покои, и тяжелые двери с глухим стуком отсекли их от внешнего мира. В комнате было прохладно, но запах лотоса, впитавшийся в каждую щель, моментально окутал их, создавая защитный кокон. Альфа осторожно подошел к огромной кровати и медленно опустил Феликса на шелковые простыни. Омега даже не шелохнулся; его тело было настолько измотано, что сон больше напоминал глубокий обморок. Хёнджин на мгновение замер, глядя, как мокрые, пропитанные солью светлые волосы рассыпались по темной подушке. Он начал осторожно снимать с него свой пиджак, а затем и промокшее пальто. Движения Хёнджина были непривычно бережными, почти благоговейными. Когда он добрался до шеи Феликса, багровое клеймо под светом ламп вспыхнуло с новой силой. Хёнджин коснулся его кончиками пальцев, чувствуя, как кожа омеги до сих пор хранит жар его губ. Резкий, требовательный стук в дверь заставил Хёнджина вздрогнуть и отдернуть руки. Он мгновенно вскочил на ноги, инстинктивно загораживая собой спящего Феликса. В его взгляде вспыхнула готовность к атаке — он ожидал увидеть кого угодно: разъяренного отца, стражу или слуг с приказом, но на пороге застыла вдовствующая императрица. Она вошла медленно, грациозно, и шлейф её платья беззвучно скользнул по дорогому ковру. В её облике не было гнева, лишь пугающая проницательность. Она перевела взгляд с напряженного сына на кровать, где под защитой его тени забылся тяжелым сном промокший омега. Её глаза задержались на багровом следе на шее Феликса, и уголки её губ едва заметно дрогнули в печальной, знающей улыбке. — Ты пометил его, — тихо произнесла она, и её голос прозвучал как шелест сухих листьев. — Но ты должен понимать одну вещь, Хёнджин: твоему отцу будет глубоко плевать на твою метку. Если он захочет забрать его — он заберет. Императрица медленно подошла к кровати и присела на самый край, прямо подле Феликса. Она протянула руку и мягко, почти невесомо погладила омегу по голове, перебирая влажные светлые пряди. В этом жесте было столько щемящей нежности, что Хёнджин замер, не в силах пошевелиться. В глазах матери отразилась вековая боль. В эту минуту она видела не чужое существо, а саму себя — ту одиннадцатилетнюю девочку, которую когда-то привезли в этот дворец в кандалах из роскошных тканей. Она вспомнила, как собственный отец продал её, словно породистую лошадь, чтобы погасить карточные долги и кредиты, обрекая на жизнь в постели тирана. Императрица обернулась к сыну, и её взгляд, прежде холодный, теперь горел лихорадочным, почти безумным огнем. — Ты должен сделать всё, чтобы император к нему не притронулся, — её голос сорвался на свистящий шепот. — А он не прикоснется к нему только в одном случае: если мальчишка уже будет носить твое дитя. Твой отец не осквернит кровь собственного внука, это единственный закон, который он еще не преступил. Императрица медленно выпрямилась. Она отошла к окну, и теперь её взгляд был пугающе, мертвенно спокойным. В нем больше не осталось жизни — лишь выжженная пустота, заполненная пеплом боли и унижений, которые этот дворец методично вскармливал в ней на протяжении двадцати лет. Она стояла в лунном свете, словно мраморное надгробие самой себе. — У тебя нет двух месяцев, — её голос прозвучал как приговор, лишенный эмоций. — У тебя есть только неделя. Она медленно повернула голову к Хёнджину, и в её глазах мелькнула тень первобытного ужаса, который она скрывала годами. — Сделай всё возможное, чтобы император даже кончиками пальцев не дотронулся до Феликса, — прошептала она, и её губы дрогнули в горькой, изломанной усмешке. — Становиться бабушкой в тридцать один год — сомнительное удовольствие, Хёнджин. Но другого выбора у тебя нет. Либо ты подаришь отцу внука, либо он превратит этого мальчика в то же ничто, в которое когда-то превратил меня. Императрица вышла, бесшумно закрыв за собой дверь и оставив Хёнджина один на один с удушающей тишиной и собственными мыслями. Он слишком хорошо знал наклонности своего отца. Он видел, во что император превращает детей, лишая их души раньше, чем они успеют осознать себя. Одной из таких жертв была его собственная мать, родившая его в двенадцать лет — возраст, в котором другие играют в куклы, а не качают колыбель наследника империи. Хёнджин никогда не видел, чтобы она искренне улыбалась. Всё его детство прошло под сенью её глаз, в которых навсегда застыла выжженная пустыня боли. И теперь, глядя на спящего Феликса, альфа почувствовал, как в груди вскипает черная, первобытная ярость. Если он увидит хоть тень такой же боли во взгляде этого мальчика... если этот дворец посмеет сломать еще и его... Хёнджин знал: он будет готов убить каждого. Сжечь этот замок дотла, уничтожить отца и, если потребуется, самого себя, лишь бы прервать этот порочный круг крови и насилия. На утро Феликс проснулся в пустой постели. Хёнджина не было рядом, но омегу напугало не одиночество, а исчезновение его пальто — единственной вещи, связывавшей его с домом. Оно буквально испарилось, пока он спал. Феликса бросило в ужасную дрожь; вскочив с кровати, он начал лихорадочно осматривать каждый угол, забыв о боли в колене. Ему было абсолютно плевать на то, что он стоит посреди чужой спальни в одних трусах — страх потерять свою кожу был сильнее стыда. Омега ворвался в гардеробную и тут же выдохнул с хриплым всхлипом облегчения: пальто висело на тремпеле, чистое и сухое. Феликс бросился к нему, судорожно натягивая кашемир на плечи, и только когда знакомая ткань коснулась кожи, к нему вернулось подобие спокойствия. Но стоило ему выйти из гардеробной обратно в спальню, как сердце оборвалось и ушло в пятки. Прямо перед ним, посреди комнаты, стоял император. Тиран выглядел монументально и неподвижно, его тяжелый, сканирующий взгляд медленно прошелся по Феликсу — от босых ног до багровой метки на шее, которая в утреннем свете горела как обвинение. В комнате стало нечем дышать: аура императора, пропитанная запахом старой крови и власти, подавляла волю, заставляя Феликса инстинктивно сжаться под его взором. — Запах лотоса… — император сделал глубокий, пугающий вдох, и его губы тронула презрительная усмешка. — До сих пор такой же сильный и чистый. Хотя ты здесь уже неделю, от тебя всё ещё толком не пахнет моим сыном. Даже после этой ночи, которую вы провели за закрытыми дверями. Он медленно открыл глаза, и в их темной глубине вспыхнул опасный, оценивающий огонь. Тиран не шевельнулся, но его голос, низкий и вибрирующий от скрытой угрозы, буквально пригвоздил омегу к месту — Подошёл ко мне, если не хочешь, чтобы было хуже. Император замолчал. Он не стал повторять. В этом доме его приказы имели силу физического закона, и само его неподвижное ожидание было страшнее любой ярости. Феликс почувствовал, как по комнате разливается удушливая аура императора, выжигая кислород. Тиран просто смотрел, как омега борется со своим ужасом, наслаждаясь каждым мгновением этой пытки. Феликс сделал первый шаг. Босая ступня коснулась ледяного пола, и этот холод прошил его до самых костей. Он шел навстречу монстру, чувствуя себя абсолютно нагим под этим тяжелым, препарирующим взглядом, несмотря на плотный кашемир пальто. С каждым сантиметром запах старой крови и власти становился невыносимым, заглушая его собственный лотос. Когда Феликс замер в шаге от него, император медленно протянул руку. Его пальцы, сухие и жесткие, коснулись подбородка омеги, заставляя того поднять голову и встретиться с бездной его глаз. — Умница… хороший мальчик, — прошептал тиран, и его голос прозвучал как шелест змеиной чешуи по камню. Большой палец императора, грубый и мозолистый, медленно прошелся по нижней губе Феликса, сминая нежную плоть. В следующую секунду тиран с силой надавил на неё, заставляя омегу беспомощно приоткрыть рот. Феликс почувствовал вкус кожи императора — соленый, металлический, отдающий старой кровью. Этот жест был лишен и тени любви или страсти, в нем была только препарирующая власть хищника, решившего проверить качество своей добычи. — Ты так хвалился своей «зрелостью» в моем кабинете, — вкрадчиво прошептал император, наклоняясь к самому лицу Феликса, — что я хочу проверить это прямо сейчас. Здесь и сейчас. Без лишних свидетелей. Тиран с животной, сокрушительной силой протолкнул свой палец глубоко в рот Феликсу, заставляя омегу судорожно давиться, захлебываясь собственными слезами и рвотным позывом. Воздух в легких закончился, перед глазами поплыли черные пятна. Ноги Феликса подкосились, он начал оседать на пол, но император мертвой хваткой вцепился в его талию, буквально вминая пальцы в плоть. Одним резким, бесчеловечным рывком он швырнул омегу на кровать. Феликс рухнул в шелковые простыни, которые еще хранили запах сандала, но теперь этот аромат казался недосягаемым раем. Тиран мгновенно навалился сверху, грубо разворачивая его на живот. Феликс, обезумев от первобытного ужаса, пытался отползти, впиваясь ногтями в дорогую ткань покрывала, моля море о спасении, которого не было. Стальные пальцы императора сжались на тазе Феликса, пригвоздив его к матрасу. Резким, рваным движением он сорвал с него белье, оставляя омегу полностью обнаженным и раздавленным. Феликс закричал — это был сорванный, захлебывающийся вой раненого зверя. Он извивался, пытался перевернуться, в слепом отчаянии даже замахнулся, чтобы ударить монстра, но хватка тирана была мертвой. Император придавил его своим весом, выжигая кислород из легких. В тот самый миг, когда тиран уже был готов совершить окончательное осквернение, дверь спальни разлетелась в щепки. Хёнджин не просто вошел — он ворвался в комнату подобно черному шторму. Его запах сандала взорвался, становясь смертоносным, вытесняя вонь императорской силы. Картина — его отец, навалившийся на обнаженного, рыдающего Феликса, чьи ноги судорожно дрожали в руках монстра — превратила Хёнджина в чистое, первобытное безумие. — Сука! Убрал от него руки! — взревел Хёнджин, и этот крик, сорванный и хриплый, заставил стены содрогнуться. — Он беременный! Эти слова ударили по комнате тяжелее, чем грохот выбитой двери. Император замер. Его рука, стальными когтями впившаяся в талию Феликса поверх кашемира, на мгновение дрогнула. В глазах тирана промелькнул суеверный, почти животный ужас: осквернение плоти, носящей его собственную кровь, было единственным табу, которое еще удерживало его от падения в бездну. Феликс, почуяв, как мертвая хватка ослабла, рванулся вперед с силой утопающего. Он вырвался, лихорадочно поправляя на ходу пальто, которое стало его единственным щитом. Ему было плевать, что Хёнджин только что произнес чудовищную ложь. В его сознании билась только одна мысль: «Хёнджин здесь». Омега бросился к альфе, буквально врезаясь в его грудь. Он вцепился в Хёнджина ледяными, дрожащими пальцами, пряча лицо на его плече и содрогаясь в рыданиях. Хёнджин мертвой хваткой обхватил его, закрывая своим телом от тяжелого, препарирующего взгляда отца. — Пошел нахуй отсюда, — прорычал Хёнджин, и этот низкий, вибрирующий звук, казалось, заставил задрожать сами стены дворца. — Уйди, пока я тебя не прикончил. Мне поебать, кто ты: отец или император. В комнате повисла мертвая, склепная тишина. Император медленно выпрямился, оправляя рукава своего безупречного пиджака. Его лицо превратилось в неподвижную маску из холодного камня, но в самой глубине зрачков плеснулось осознание: он только что потерял контроль над своим единственным наследником. Запах сандала Хёнджина стал настолько плотным и едким, что он физически вытеснял ауру тирана из помещения, не оставляя ему ни единого шанса на доминирование. Император ничего не ответил. Он лишь бросил последний, препарирующий взгляд на Феликса, который судорожно вжимался в грудь Хёнджина, ища спасения от пережитого кошмара. Тиран развернулся и медленно, с достоинством, которое теперь казалось фальшивым, покинул покои. Едва тяжелые дубовые двери захлопнулись за императором, Хёнджин замер, тяжело и хрипло дыша. Он стоял неподвижно, всё еще сжимая кулаки, чувствуя, как адреналин кипит в жилах, превращая кровь в жидкий огонь. Его взгляд, полный дикой, неуправляемой ненависти, был прикован к закрытой двери. В этой звенящей тишине Феликс внезапно обмяк. Его пальцы, до этого судорожно цеплявшиеся за рубашку альфы, соскользнули вниз. Колени омеги подогнулись, и он беззвучно рухнул на ковер, подминая под себя полы пальто. — Феликс! — Хёнджин мгновенно пришел в себя, лихорадочно опускаясь рядом с ним. Омега сидел в бесформенной куче кашемира, содрогаясь в мелкой, рваной дрожи. Его лицо было бледнее морской пены, а глаза — пустые и остекленевшие — смотрели в никуда. Пережитый ужас и осознание того, что Хёнджин только что объявил на весь дворец, окончательно сломали его. Хёнджин осторожно потянулся к нему, но Феликс инстинктивно вздрогнул и попытался отползти, сжимаясь в комок. Грязный, металлический запах императора всё еще преследовал его, путаясь в волосах и въедаясь в кожу. — Сокровище… тише. Всё хорошо. Уже всё хорошо, — Хёнджин опустился на колени, сокращая расстояние, но не смея прикоснуться без разрешения. Его голос, только что изрыгавший проклятия, теперь звучал мягко, как шелест прибоя. — Это я. Он больше не придёт, я тебе обещаю. Клянусь своей жизнью. Он медленно, стараясь не напугать еще сильнее, накрыл ледяную ладонь Феликса своей горячей рукой. Ложь о беременности теперь висела над ними обоими как смертный приговор, но сейчас Хёнджина волновало только одно — как вернуть жизнь в эти потухшие глаза.

***

Император влетел в кабинет, с грохотом захлопнув дверь. Ярость застилала глаза, мешая дышать. Он не верил. Не собирался верить ни единому слову, пока лично не убедится в этой наглой лжи. Его буквально выворачивало от диссонанса: он ясно видел метку Хёнджина на шее Феликса — глубокий, собственнический след, который заявлял права на этого омегу. Но при этом император не чувствовал ни капли запаха своего сына. Только этот проклятый, невыносимо сладкий аромат лотоса, который окутывал Феликса, словно кокон. Он рывком достал телефон и, лихорадочно вбивая номер лекаря, прорычал в трубку, как только послышался ответ: — Слушай меня внимательно. Ты должен в любой случайный момент на этой неделе проверить это существо на наличие ребенка. Без подготовки, без предупреждений — просто ворвись и проверь. Застигни их врасплох. Он на мгновение замолчал, и его голос опустился до леденящего шепота: — Потому что если это чудовище не беременно, ты сможешь делать с ним всё, что захочешь. Так же, как и я. Ты получишь его в полное распоряжение для любых своих опытов, как только я закончу с ним сам. Император медленно опустил трубку, и на его губах заиграла жестокая усмешка. В его голове уже зрел план: если Феликс окажется лжецом, это станет его концом как личности. Император заберет омегу себе, превратив его в бесправного наложника, живую игрушку, запертую в золотой клетке. И Хёнджин — его родной сын, посмевший пойти против воли отца — не сможет сделать ровным счетом ничего. Любое сопротивление будет расценено как государственная измена, и Хёнджину придется своими глазами наблюдать за тем, как его сокровище становится собственностью императора.