Lotus Carried Away by the Storm

С каждым днем королевский фрегат уносил их всё дальше от родных скал Ратлина. Феликса не выпускали из каюты, и ему оставалось лишь часами смотреть в окно на бушующую стихию. По соленому дыханию океана он тосковал даже сильнее, чем по своему народу селки, почти полностью истребленному людьми. Хёнджин заходил редко, появляясь в дверях подобно холодной тени: то принести еду, то забрать бумаги со стола. К подносам омега не прикасался. Чужая пища людей была ему противна и непонятна; он боялся, что она окончательно отравит в нем дитя моря. Сон Феликса превратился в тревожное забытье. Он стал настолько чутким, что вздрагивал от каждого шороха за дверью. Тело ослабло настолько, что даже шаг давался с трудом. Всё, что он делал — это судорожно кутался в свою белоснежную сверкающую шкуру. Он цеплялся за это пальто как за последнюю надежду, ведь без этой кожи он никогда не сможет снова обернуться и нырнуть в бездну. Теперь же драгоценный мех, лишенный морской воды, казался слишком тяжелым и просто свисал с его исхудавших плеч. Весь день прошел как в тумане, пока тишину не нарушил скрип двери. Вошел Хёнджин с новым подносом. Принц замер, глядя на то, как его трофей буквально тает, сливаясь цветом кожи с собственной шкурой. — Маленькое сокровище, — голос альфы прозвучал строго, но в нем проскользнули непривычно мягкие ноты. Хёнджин подошел ближе, глядя на дрожащего омегу. — Тебе нужно поесть, Иначе я начну кормить тебя с ложечки, как беспомощное дитя. Феликс вяло повернул голову, глядя прямо в глаза Хёнджину. Этот взгляд заставил альфу застыть на полуслове. В глазах омеги больше не было того живого сияния и яростного блеска, что искрились еще пару дней назад. Теперь в них застыла лишь бескрайняя, мертвенная печаль, в которой тонули остатки жизни. Запах лотоса, исходящий от Феликса, заполнил каждый уголок каюты. Раньше этот аромат был нежным, как рассвет над заливом, но теперь он стал тяжелым и густым, словно цветы лотоса увядали прямо здесь, в этой душной комнате. Белоснежная шкура-пальто, в которую кутался селки, казалась теперь слишком большой для него — она больше не украшала, а словно медленно поглощала своего хозяина. Феликс отвернулся к окну, продолжая беспомощно смотреть на море. Хёнджин присел рядом, и это соседство стало для него настоящей пыткой. Сидеть так близко было невыносимо: кто мог знать, что от пятнадцатилетнего омеги может исходить настолько сокрушительная сила? Теперь голова альфы туманилась, а инстинкты требовали подчинить или защитить. Но Хёнджин держался. Он стискивал зубы и сжимал кулаки, давя в себе первобытные порывы — он не собирался становиться таким же чудовищем, как его отец. — От тебя всегда исходил такой сильный запах... — голос Хёнджина прозвучал глухо, он пытался сосредоточиться на реальности сквозь дурман лотоса. — Послушай меня. Просто скажи, что ты ешь? Я прикажу, чтобы тебе приготовили что угодно или выловили в море самую свежую добычу. Только не молчи. Феликс даже не вздрогнул, лишь его пальцы чуть крепче сжали белоснежный мех шкуры. Он чувствовал борьбу альфы, чувствовал его тяжелое дыхание, но море в окне звало его громче, чем любой человеческий голос. Этот рокот волн обещал покой, в то время как Хёнджин обещал лишь бесконечный плен. — Рыбу... — наконец прошелестел Феликс. Голос был настолько слабым, что напоминал шуршание гальки под водой. — Свежую рыбу. И свежие фрукты или овощи. Мы тоже их едим... Это всё, чем питаются селки. Хёнджин без раздумий достал телефон и принялся набирать номер повара. Резкое свечение экрана в полумраке каюты тут же приковало к себе взгляд Феликса. Омега, ведомый почти детским любопытством, невольно подался вперед. Он придвинулся так близко, что его белоснежное пальто коснулось плеча Хёнджина. В этот миг Феликсу было всё равно, кто перед ним — страх отступил перед желанием понять, как работает эта странная светящаяся коробочка. — У вас тоже есть магия? — прошептал Феликс. Его голос, надтреснутый и тихий, был полон такого благоговения, словно он смотрел на рождение новой звезды. Хёнджин невольно улыбнулся. Эта детская непосредственность ударила по нему сильнее любого упрека. В Дублине мир был перенасыщен технологиями: там даже трехлетние дети лениво перелистывали ленты соцсетей, и для них смартфон был лишь куском пластика. Но для Феликса, чей слух был воспитан на рокоте штормов и печальных песнях китов, этот светящийся прямоугольник казался артефактом высших богов. В этот момент тишину каюты бесцеремонно вспорол голос повара, ответившего на звонок: — Да, господин? Вы что-то хотели? Феликс вздрогнул всем телом, словно от удара током. Его глаза, огромные и темные, расширились до предела, а зрачки затопили радужку. От неожиданности и искреннего шока он прижался к Хёнджину еще сильнее, вжимаясь своим плечом, укрытым драгоценной шкурой, в крепкое плечо альфы. Он замер, боясь даже дышать, и завороженно уставился на динамик, пытаясь осознать: как целый человек может говорить из крошечной коробочки? Для селки это было не просто удивление — это было столкновение с непостижимым. В его мире голос принадлежал только живому существу, а здесь... здесь магия людей подчиняла себе само пространство. Хёнджин почувствовал, как участился пульс омеги через их соприкосновение. Запах лотоса вспыхнул с новой силой — теперь в нем не было горечи увядания, лишь яркий, щекочущий нос аромат крайнего изумления. — Принеси свежий улов. Самую лучшую рыбу, что вытащили из сетей час назад. И плоды, — властно приказал Хёнджин, не сводя глаз с лица Феликса. — И сделай это быстро. Хёнджин сбросил вызов и протянул телефон Феликсу. Омега принял «волшебную коробочку» с трепетом, словно это был пульсирующий осколок затонувшей цивилизации. Слабость на мгновение отступила перед лихорадочным блеском в глазах. Феликс крутил устройство в тонких пальцах, беспрестанно нажимая на боковые кнопки: экран то вспыхивал холодным электрическим сиянием, заливая его бледное лицо мертвенным светом, то гас, погружая каюту в густой полумрак. Он хаотично касался сенсора, заходя в приложения и замирая от шока, когда видел мелькающие видео с людьми. Для него это было непостижимо — человеческие души, запертые в плоском стекле, вечно что-то снимающие и кричащие в пустоту. — От нас тоже иногда исходит свечение… — его голос, тихий и надтреснутый, прозвучал как эхо из глубокого грота. — Словно крошечные морские светлячки танцуют на коже. Это случается редко… только когда море решает указать нам истинный путь. Или когда селки приносит в мир новую жизнь. Свет рождается внутри нас во время схваток, чтобы мать не потерялась в темноте суши и смогла найти дорогу обратно к волнам. Феликс протянул телефон обратно Хёнджину. Тот, не в силах оторвать взгляда от преобразившегося омеги, невольно разблокировал экран и открыл галерею. На дисплее вспыхнула красивая фотография ночного города. Феликс едва не задохнулся от этой красоты: россыпь огней на снимке была похожа на глубоководных рыб или сокровища, рассыпанные по дну. Он только начал привыкать к свечению «коробочки», как вдруг тишину каюты взорвал резкий звук — телефон в руках альфы зашелся громкой трелью. Омега так сильно испугался, что в долю секунды отпрянул. Его тело сжалось в пружину, и он снова вжался в холодное стекло окна, испуганно наблюдая за тем, как Хёнджин пытается укротить шумный аппарат. Это оказался повар: не дождавшись ответа на стук, он решил позвонить господину, чтобы тот забрал поднос с заказом. — Блять, чтоб его перекосило... — процедил Хёнджин сквозь зубы, запуская пальцы в свои волосы и пытаясь унять раздражение. Он резко вскочил. Каждое его движение было пропитано тяжёлой аурой альфы, от которой воздух в каюте, казалось, начал густеть. Хёнджин подошёл к двери и рывком, со злостью распахнул её. Повар, стоявший в коридоре, едва не выронил поднос — ледяной, испепеляющий взгляд принца заставил его руки мелко задрожать. Хёнджин молча, грубым движением выхватил поднос и с силой, наотмашь, захлопнул дверь ногой. Громкий, оглушительный хлопок в тишине каюты прозвучал как выстрел. Феликс вздрогнул всем телом, словно от удара, и ещё сильнее вжался в холодное стекло иллюминатора. Его пальцы судорожно вцепились в белоснежное пальто, а зрачки затопили радужку — для него, дитя тишины и прибоя, человеческий гнев был подобен разрушительному шторму. Хёнджин поставил тяжелый серебряный поднос прямо на край кушетки, совсем рядом с Феликсом. Звук соприкосновения металла с деревом заставил омегу снова вздрогнуть, но альфа больше не произнес ни слова. Он понял, что его присутствие сейчас — лишь лишний повод для ужаса. Развернувшись, Хёнджин вышел из каюты, и звук закрывшейся двери ознаменовал начало тишины. Феликс остался один. Запах свежей, сырой рыбы и сочных фруктов медленно проникал сквозь плотный, горький аромат лотоса. Этот запах был родным. Он пах домом, холодными течениями Ратлина и солью, которая больше не разъедала раны, а дарила жизнь. Омега долго сидел неподвижно, прислушиваясь к скрипу палубы и рокоту волн за окном. Постепенно его пальцы, до белизны сжимавшие мех шкуры, начали расслабляться. Желудок отозвался болезненным спазмом — истощенное тело, почувствовав запах настоящей пищи, предательски требовало своего. Феликс медленно, опасаясь подвоха, повернул голову к подносу. Рыба сияла чешуей в полумраке, а рядом лежали крупные плоды, покрытые капельками воды. Это не было похоже на человеческую «вареную смерть», которую ему приносили раньше. Дрожащая рука медленно высунулась из-под белоснежного пальто. Феликс коснулся пальцами холодной чешуи, и это ощущение живой материи заставило его глаза наполниться слезами. Он впервые за много дней взял кусочек и, зажмурившись, отправил его в рот.

***

Хёнджин не просто шёл — он выжигал собой пространство коридора, превращаясь в чистую, концентрированную ярость. Ему было плевать на вжимающихся в стены слуг; его взгляд, острый и хищный, искал одну конкретную цель — того самого повара. Внутри всё клокотало. Альфа весь вечер по крупицам, по ёбаным миллиметрам выстраивал между ними хоть какое-то подобие доверия, а теперь всё это могло рухнуть из-за одной длинноязыкой твари. Осознание того, что крыса на палубе уже слила информацию Императору, подливало масла в этот адский огонь. Хёнджина трясло: на корабле каждая собака знала о гнилой, извращённой тяге отца к тем, кто ещё не достиг зрелости. А новости о том, что пятнадцатилетнего мальчишка — селки, превращали ситуацию в катастрофу. Мифическое существо, живое сокровище... Хёнджин слишком хорошо знал своего старика: тот не отпустит омегу просто так. Даже если сын уже пометил его как свою собственность, Император перешагнёт через него, вскроет глотку любому, но заберёт этот его себе. Как только Хёнджин заметил повара, он подлетел к нему с неистовой скоростью хищника, выходящего на финальный бросок. Резким, костоломным движением он развернул мужчину к себе, буквально вырывая его из пространства. Пальцы альфы стальными тисками впились в плечи, заставляя того захлебнуться собственным криком ещё до того, как его впечатали в стену. В глазах Хёнджина не осталось и тени рассудка — только ледяное обещание долгой и мучительной расплаты. — Ты вообще соображаешь, что творишь? — голос Хёнджина опустился до едва слышного, вибрирующего рыка. — Какого чёрта ты мне звонишь, когда я с ним? Ты своим тупым мозгом хоть понимаешь, что я целый вечер по крупицам пытался выстроить это чёртово доверие? Я из кожи вон лез ради одного его взгляда, а ты решил всё испортить? Хёнджин чуть приподнял повара над полом, лишая его опоры и заставляя судорожно цепляться пальцами за свои рукава. — Слушай меня внимательно и передай остальным: если еще хоть раз такая дрянь повторится, я лично, своими руками, вышвырну виновного за борт. И мне будет плевать на заслуги. Вы все у меня поплывёте кормить акул, если хоть кто-то посмеет помешать мне наладить контакт. Ты меня понял? Повар судорожно замотал головой, не в силах вымолвить ни слова. Только тогда Хёнджин брезгливо отшвырнул его в сторону. Развернувшись, альфа стремительным шагом направился обратно к каюте, оставляя повара на полу жадно хватать ртом воздух и содрогаться от пережитого ужаса. Хёнджин вернулся спустя пятнадцать минут. Стоило ему войти, как в нос ударил запах лотоса — мягкий, обволакивающе сладкий аромат. Хёнджин замер, глядя на Феликса: тот уютно укутался в пальто и мирно спал. Поднос рядом с ним был пуст — омега съел всё до последней крошки. Подойдя ближе, Хёнджин осторожно склонился и поднял Феликса на руки, но тот даже не пошевелился: измотанный мальчишка впервые за несколько суток спал так крепко и глубоко. Стараясь не потревожить этот хрупкий покой, Хёнджин переложил его на кровать и заботливо укрыл одеялом Феликс очнулся ближе к обеду, впервые за бесконечные дни чувствуя, как сознание прояснилось после глубокого, спасительного сна. Сев на кровати, он растерянно оглядел каюту: в памяти чётко отпечатался холодное окно, но сейчас его измотанное тело утопало в нежности чистых простыней, бережно укутанное в тяжёлое одеяло. Феликс перевёл взгляд на стол, за которым неподвижно сидел Хёнджин. В ту же секунду его изголодавшееся омежье нутро, едва оправившееся от дней истощения, окончательно сдалось. Воздух в каюте словно загустел, и Феликса потянуло к альфе с такой первобытной, сокрушительной силой, что в груди перехватило дыхание. Словно под гипнозом, ведомый одним лишь животным зовом крови, он поднялся с постели и начал медленно приближаться. Хёнджин кожей почувствовал это движение. Стоило ему вскинуть свой суровый, леденящий взгляд, как Феликс мгновенно замер, обратившись в безмолвную статую. — Прекрасно, ты соизволил проснуться, — голос альфы прозвучал как удар хлыста, выжигая остатки тепла в комнате. — Слушай внимательно. Мы подходим к Дублину. Как только сойдем на берег — едем прямиком во дворец. Император уже в курсе, что я везу селки, и он жаждет тебя видеть. Хёнджин поднялся, нависая над Феликсом своей тяжелой, подавляющей аурой, и его глаза опасно сузились. — Поэтому ты не отходишь от меня ни на шаг и беспрекословно делаешь всё, что я велю, — каждое слово Хёнджина падало камнем, вколачивая Феликса в пол. — Если, конечно, не хочешь в свои пятнадцать лет стать инкубатором и вынашивать императорское дитя. И не смей смотреть ему в глаза. Ты меня понял? Феликс замер, глядя прямо в глаза Хёнджину. Ему не было страшно — его до дрожи бесило, что даже под этим ледяным приказным тоном он готов был сдаться альфе прямо сейчас, целиком и полностью. Феликсу было плевать на императора и его запреты, его мир сузился до этого человека. Хёнджин всё прекрасно чувствовал: аромат лотоса становился всё гуще, заполняя собой всё пространство, а зверь внутри него просто заходился в крике, требуя наброситься на омегу и вбить его в эту чёртову кровать. В голове набатом била одна фраза: «Селки в Шестнадцать уже рожают». Осознание того, что Феликс почти созрел, заживо пожирало Хёнджина изнутри. Последней каплей стало то, как белоснежное пальто медленно соскользнуло с плеча омеги, обнажая хрупкую линию ключиц. Этот вид окончательно выбил почву из-под ног, превращая самообладание альфы в пепел. — Надо делать что-то с твоим запахом, — прохрипел Хёнджин, силой заставляя себя отвести взгляд от обнажённой кожи. — Для пятнадцатилетнего от тебя уж слишком несёт... Даже когда я был у тебя на острове, ты пах сильнее всех остальных. А сейчас этот шлейф просто убьёт нас обоих. Не в силах больше сдерживаться, Хёнджин всё-таки коснулся шеи Феликса. Его пальцы, огрубевшие и горячие, ощутили под собой нежную, почти прозрачную кожу, которая тут же отозвалась мелкой дрожью. Феликс зажмурился, запрокинув голову и открывая шею; он совершенно не понимал, что делает. Он должен был ненавидеть его всей душой, ведь именно Хёнджин уничтожил народ селки, но душа вопреки всему жаждала этих прикосновений. Хёнджина от этой картины прошибло током. Вид мальчика, подставляющего горло своему палачу, мгновенно отрезвил его — он клялся себе, что никогда не станет монстром, подобным отцу. Резким, рваным движением Хёнджин поправил на омеге пальто и накинул ему на голову глубокий капюшон. — Не понял… — ошарашенно пробормотал Феликс, растерянно глядя на альфу из-под белой ткани. — Я же вроде говорил, что селки рожают уже в шестнадцать. А мне скоро шестнадцать. Хёнджин замер, и его спина напряглась так, словно по ней полоснули бичом. Эти слова, произнесенные детским, но полным пугающей готовности голосом, окончательно разрушили его хрупкое самообладание. — Именно поэтому, — глухо, почти неразличимо отозвался Хёнджин, не оборачиваясь. — Ты сейчас закроешь рот и спрячешься под этим капюшоном так, чтобы никто не догадался, кто ты и на что способен твой запах. Я не возьму на себя этот грех, Феликс. И не позволю отцу сделать это. Иди за мной и не издавай ни звука. Феликс подчинился. Он плотнее закутался в пальто, но, поправляя капюшон, замер: ткань в его руках начала пульсировать странным, жемчужным светом. В ту же секунду из белоснежного ворса вырвались крошечные сияющие искорки. Словно живые, они устремились к Хёнджину. Альфа застыл, не смея пошевелиться, пока огоньки кружили вокруг него, сплетаясь в мягкий, мерцающий кокон. Магия селки безмолвно окутала его, словно признавая в нем единственного защитника.  Феликс медленно приблизился, не отрывая внимательного взгляда от крошечных искорок, танцующих на плечах альфы. Воздух между ними задрожал. Омега подошел почти вплотную, завороженный тем, как его собственная магия ластится к человеку, которого он должен был ненавидеть. Хёнджин чувствовал это присутствие каждой клеткой кожи, но продолжал стоять неподвижно, боясь разрушить это хрупкое сияние. — Что это значит? — едва слышно прошептал Хёнджин. Его голос, обычно властный и суровый, сейчас звучал растерянно. Он не сводил глаз с Феликса, пока магические искры продолжали нежно пульсировать на его одежде, словно впитываясь в саму ткань. Кокон не давил — он согревал, создавая вокруг альфы невидимый барьер, пахнущий солью и холодным морем. Феликс не ответил сразу. Он медленно протянул руку, и одна из искорок послушно опустилась ему на палец, сияя мягким жемчужным светом. В этот момент омега выглядел не пленником, а истинным хозяином стихии — мифическим существом, чью природу невозможно было скрыть ничем. Несколько искорок оберегающим кольцом кружили у его живота, пульсируя в такт его дыханию. Феликс внезапно вздрогнул и быстро перевел взгляд в окно: море, которое еще мгновение назад было спокойным, внезапно разбушевалось, отвечая на его пробудившуюся силу. — Они приняли тебя, — тихо произнес Феликс, и его рука сама собой легла на живот. Он наконец-то понял, почему его так неудержимо, до боли в груди тянуло к Хёнджину. Это не был просто страх или любопытство— это была природа, захлопнувшая ловушку. Искорки у его живота вспыхнули с новой силой, пульсируя горячим, почти живым светом прямо под ладонью. — Я созрел раньше времени... — выдохнул омега, и в этом шёпоте бился первобытный, запредельный страх. Тот факт, что селки достигают зрелости в шестнадцать, был незыблемым законом природы, но Феликсу едва исполнилось пятнадцать — до шестнадцатилетие оставалось ещё долгих полгода. Однако измученное тело, подхлестнутое близостью сильного альфы, совершило фатальный, необратимый скачок. Феликс порывисто схватил руку Хёнджина и сам вжал его ладонь в свой живот. Жемчужные искорки мгновенно начали растворяться, вгрызаясь в кожу альфы, словно магия селки признала его единственным владельцем этого тепла. Каждая частица света теперь служила печатью, подтверждающей их связь. В ту же секунду море за окном мгновенно усмирило свою ярость: стихия затихла, подчиняясь безмолвному контракту, который закрепило это касание. В каюте повисла оглушительная, тягучая тишина, в которой слышалось только лихорадочное биение двух сердец. Феликс прекрасно понимал, что это значит, и говорить об этом не хотел — по крайней мере, сейчас. Магия давала недвусмысленный, почти болезненный знак: само мироздание и его природа определили Хёнджина как единственного, от кого Феликс должен родить продолжение своего вымирающего рода. Осознание этой судьбы, обрушившейся на него в пятнадцать лет, пугало и завораживало одновременно. Он чувствовал, как магия внутри него пульсирует, признавая в Хёнджине не просто защитника, а отца своего будущего ребенка. — Пошли, нам ведь надо было идти... — Феликс медленно отодвинул руку Хёнджина от своего живота. Омега не поднимал головы; его взгляд, полный затаённого страха, был прикован к собственному телу, которое так внезапно и беспощадно повзрослело. Стоило им выйти на палубу, как Феликс кожей ощутил сотни взглядов. Матросы, позабыв о работе, без всякого стыда рассматривали селки. В их глазах не было сочувствия — только жадное, сальное любопытство и плотоядный интерес к редкому существу, чей запах теперь, после магического всплеска, стал еще более манящим.  Феликс судорожно натянул капюшон до самого носа, пытаясь отгородиться от этого унизительного внимания, и мёртвой хваткой вцепился в руку Хёнджина. Он едва волочил ноги, боясь споткнуться или просто ослепнуть от страха, и ладонь альфы оставалась его единственным ориентиром в этом аду. Хёнджин на это прикосновение никак не отреагировал. Он чеканил шаг с каменным, мертвенно-бледным лицом, будто не чувствовал дрожащих пальцев омеги и не замечал похотливого оскала команды. Однако его аура стала настолько тяжёлой и острой, что воздух вокруг них едва не звенел, а костяшки кулаков побелели, выдавая готовность в любую секунду пустить в ход сталь. На пирсе плотность взглядов стала почти осязаемой — воздух был отравлен чужим, липким любопытством. К матросскому гоготу примешался шепот горожан: десятки телефонов взметнулись вверх, фиксируя каждое движение «диковинки» в белоснежном меху. Феликс чувствовал себя освежеванным заживо под прицелами этих камер. Внезапно из человеческого месива вынырнула маленькая девочка. Она, не осознавая опасности, протянула ладошку и коснулась сияющего края пальто. Феликс врос в землю, его сердце пропустило удар, вынуждая Хёнджина тоже замереть на полушаге. — Красивое... — пролепетала она, завороженно глядя на переливающийся ворс. — И такое пушистое. Словно живое. Феликс слегка приподнял край капюшона. К нему впервые прикоснулась чужая человеческая рука — не властная и тяжелая, как у Хёнджина, а невесомая, детская. Омеге до щемящей боли в груди захотелось обнять этого ребенка, прижаться к нему и почувствовать тепло маленьких ладоней — невинных, лишенных злобы и похоти. Феликс сам того не заметил, как его губы тронула мягкая, болезненно нежная улыбка. Он медленно склонился перед девочкой, становясь с ней одного роста. — Оно и есть живое, — едва слышно прошептал он, и в его голосе прозвучала такая искренность, что шум порта на мгновение затих. — Это моя шерсть. Я с ней родился... и оно — часть меня. В глазах ребёнка светилось лишь чистое, невинное любопытство, в котором не было ни капли той жадности, что окружала их со всех сторон. Феликс, не в силах больше сдерживать рвущуюся наружу нежность, осторожно притянул девочку к себе и поцеловал её в лоб. Этот поцелуй был мягким, почти невесомым — в нём сквозила истинная материнская любовь, такая же древняя и глубокая, как само море. На долю секунды всё вокруг замерло: и матросы с их сальными взглядами, и горожане с телефонами — все они стали свидетелями чего-то настолько чистого, что воздух на пирсе, казалось, очистился от копоти и соли. Хёнджин застыл, захлебнувшись собственным вдохом. Он был готов к яростным спорам, к ледяному презрению или даже к отчаянной попытке Феликса броситься в море, но эта сцена парализовала его. Видеть, как сломленный, затравленный омега дарит чужому ребенку чистую, почти сакральную материнскую любовь — это было сродни удару в солнечное сплетение. В этом жесте было столько света, что гнилая атмосфера порта на секунду показалась Хёнджину невыносимо душной. Но время истекло. Альфа заставил себя оторвать взгляд от Феликса и посмотрел в конец пирса. Там, словно хищное насекомое, замер чёрный королевский автомобиль, отбрасывая длинную зловещую тень. Вокруг него стеной стояла стража — неподвижные изваяния в броне, чьи взгляды, полные холодного, профессионального вожделения, уже препарировали селки на части. Для них это не был ребёнок с израненной душой, для них это был «объект» государственной важности, редчайшее мясо и магический ресурс. — Пошли, нас ждёт император, — Хёнджин мягко, почти бережно поднял Феликса на ноги, но в этой мягкости чувствовалась непреклонность стального троса. Он уводил его прочь, разрывая ту единственную тонкую нить, что связывала омегу с миром живых. Сердце Феликса на секунду замерло, а затем рухнуло куда-то в пустоту. — Мне нужен этот ребёнок... я буду любить её и оберегать всем сердцем! — в голосе Феликса зазвучал надрыв, переходящий в тихий, едва слышный стон. Он цеплялся за рукав Хёнджина, глядя на него глазами, полными невыносимой, предсмертной надежды. — Пожалуйста, можно мне её забрать? Прошу тебя... Хёнджин не остановился. Он даже не дрогнул, решительно чеканя шаг в сторону черного автомобиля, который ждал их в конце пирса, словно раскрытый зев могилы. Альфа чувствовал, как Феликс едва переставляет ноги, как он буквально гаснет в его руках, но Хёнджин лишь сильнее сжал его ладонь, впиваясь пальцами в кожу. — Мы не можем её забрать, потому что у неё есть родители, а ты сам — лишь ребёнок, который созрел слишком рано для этой бойни, — голос Хёнджина звучал как лязг гильотины, отсекающий все надежды омеги. Он рывком распахнул тяжёлую дверь, за которой скрывалось холодное, удушливое нутро машины. — А если тебе так отчаянно хочется излить на кого-то свою нежность, — Хёнджин практически вбросил Феликса на кожаное сиденье и навис сверху, перекрывая собой свет, — то во дворце ты найдёшь целый зверинец отцовских наложниц. Там полно девчонок и мальчишек твоего возраста, которые уже качают на руках своих детей от Императора. Вот с ними и будешь нянчиться, пока я не придумаю, как вывезти тебя к себе. Хёнджин захлопнул дверь, и этот глухой, тяжелый звук заставил Феликса вздрогнуть всем телом. Только сейчас, оказавшись в замкнутом пространстве, омега осознал, что заперт в какой-то тесной кожаной коробке. В каюте корабля было море за окном, здесь же — только глухие стены и пугающая неизвестность. Феликс со страхом начал озираться, его пальцы дрожали, когда он робко, словно ожидая удара, дотрагивался до всего, что попадалось под руку: холодного стекла, мягкой обивки, блестящих ручек. Хёнджин сел по соседству, его тяжелая аура заполнила всё оставшееся пространство, но Феликс даже не дернулся. Его парализовал не альфа, а сама эта машина, увозящая его в логово монстра. Он метался взглядом от окна к салону, не в силах постичь маскировку этой магии: как железная махина может двигаться сама по себе? За окном кипело человеческое море — тысячи лиц, крики, шум, бесконечная суета. Феликс, привыкший к безмолвию скал и мерному рокоту прибоя, был совершенно не готов к такому хаосу. Ему казалось, что город вот-вот проглотит его, лишит кислорода. Хёнджин не спускал с него глаз. Он молча фиксировал каждую вспышку страха в зрачках Феликса, видел, как тот бледнеет от резких звуков улицы, и его собственное лицо становилось всё более мрачным. Альфа понимал: для селки этот мир был не прогрессом, а яркой, шумной и смертельно опасной ловушкой.  Хёнджин осторожно, почти невесомо накрыл ладонью пальцы Феликса, которые до белизны впились в край сиденья. Это прикосновение было на удивление теплым и спокойным, контрастируя с тем ледяным тоном, которым принц отдавал приказы мгновением ранее. Он мягко потянул Феликса на себя, заставляя того наконец оторваться от пугающего вида за окном и посмотреть ему в глаза. — Посмотри на меня, — негромко произнес Хёнджин, стараясь удержать его внимание. — Место, где мы сейчас сидим, называется машина. Она не причинит тебе вреда, Феликс. А за окном... там такие же люди, как та маленькая девочка на пирсе. Их здесь около миллиона, но тебе не стоит их бояться. Пока ты рядом со мной, тебе никто не угрожает. Феликс замер, вслушиваясь в вибрацию голоса альфы. В ту же секунду сладкий, дурманящий аромат лотоса начал стремительно заполнять всё пространство салона. Запах стал настолько плотным и концентрированным, что водителю пришлось судорожно открыть окно, чтобы его рассудок окончательно не затуманился от этой неземной сладости. Хёнджин почувствовал, как по его венам разливается жидкий огонь. Он крепко сжал крошечную ладошку Феликса, и этот контакт стал детонатором: омежье нутро мальчика с новой, первобытной силой потянулось к альфе. Страх перед городом отступил, вытесненный зовом крови, который требовал лишь одного — быть как можно ближе к тому кого выбрала магия селки  — Я тоже хочу такую девочку... — почти неслышно выдохнул Феликс. Он медленно отвернулся к окну, заворожённо рассматривая проносящиеся мимо здания и людей. Мир, к которому Феликс так привык, сгорел дотла из-за человека, который сейчас мёртвой хваткой сжимал его руку. Горькое осознание накрыло омегу с головой: если бы в тот роковой день он не ушёл в море и не встретил королевский корабль, всё было бы иначе. Сейчас он готовился бы стать следующим предводителем своего народа. Как только пришло бы время созревания, у него появился бы спутник — свой, из рода селки, — от которого он вынашивал бы дитя под мерный рокот прибоя, а не под лязг железного города. — Я к тебе не прикоснусь, — повторил он, чеканя каждое слово, — потому что ты ещё не созрел. По крайней мере, по нашим меркам. В империи пятнадцать лет — это возраст невинности, а не биологического долга. Я не стану тем, кто окончательно растопчет твоё детство. Феликс вздрогнул. Эти слова, призванные защитить его, на самом деле ударили по самому больному — по его разрушенной идентичности. В мире селки он уже был почти мужчиной, будущим вождём, готовым принять свою судьбу. Здесь же он стал «маленьким», почти дефектным существом, чья природа была объявлена «неправильной» человеческим законом. — Это ваши мерки... — голос Феликса окреп, наливаясь сталью и горьким, соленым достоинством вымирающего народа. — У селки всё иначе, если ты забыл. Я — не сломанная игрушка. Я уже созрел. И я способен выносить дитя. Он смотрел на Хёнджина в упор, и жемчужный блеск в его глазах стал невыносимо острым, как осколок ледника. Для Феликса это не было вопросом стыда или возраста — это была его суть, его единственная связь с предками. Хёнджин пытался навязать ему роль беспомощного дитя, но омега швырнул эту ложь ему в лицо, заявляя о своей готовности к боли и жизни так, как это делали вожди на протяжении тысячелетий. В салоне машины стало нечем дышать: запах лотоса вспыхнул с такой яростной, почти агрессивной силой, что он буквально выжигал остатки человеческой морали Хёнджина, обнажая под ней зверя. Альфа рванулся вперёд, сокращая расстояние между ними до считанных сантиметров. — Если ты хоть заикнёшься про свою зрелость при отце, он ждать не будет. Твоё дитя станет для тебя проклятием — долгим и болезненным проклятием. Он не оставит тебя в покое, едва осознав, что от тебя может родиться новый селки. Для него ты превратишься в инкубатор, в ценный ресурс, который будут истощать досуха. Хёнджин стальными пальцами вцепился в плечи Феликса, заставляя того вжаться в кожу сиденья. — Поэтому повторю ещё раз: ты закрываешь свой рот и ни в коем случае не смотришь ему в глаза. Твоя гордость сейчас — твой кратчайший путь на гибель. Выходи. Мы приехали. Феликс заворожённо наблюдал, как Хёнджин легко распахивает свою дверь, и попытался повторить за ним. Но как бы он ни дёргал холодную ручку, как бы ни толкал плечом тяжёлую преграду, дверь не поддавалась — этот механизм был так же непонятен и враждебен, как и всё остальное в мире людей. Альфа, заметив его беспомощность, раздражённо закатил глаза. Он рывком открыл дверь со стороны Феликса и, не церемонясь, силой вытащил омегу из салона на ослепительный свет. В ту же секунду в голове Феликса вспыхнул яростный бунт. Унижение от того, что его — будущего предводителя народа — таскают за собой, как безжизненный тюк, смешалось с первобытным гневом. Хёнджин, игнорируя его сопротивление, железной хваткой тащил омегу по бесконечным, пугающе холодным коридорам дворца. Каждый шаг по мрамору отдавался в ушах Феликса гулким ударом, пока они не остановились перед колоссальными дверями, украшенными золотой лепниной. Хёнджин замер на мгновение и тяжело вздохнул, собирая остатки самообладания. Он рывком распахнул створки, вталкивая Феликса внутрь. Кабинет Императора встретил их тяжелой, удушливой тишиной. Хозяин империи стоял у огромного панорамного окна, спиной к вошедшим. Его руки были неподвижно сцеплены за спиной, а сам он казался частью этого серого, бездушного города, раскинувшегося за стеклом. Феликс почувствовал, как воздух в комнате стал густым и едким — здесь пахло старой сталью и абсолютной, беспощадной властью. — Хёнджин, — голос отца прозвучал негромко, но в нём явственно слышался свист опускающегося лезвия. — Почему ты сам не рассказал мне о селки? Да еще и о таком... с настолько сильным ароматом? Император медленно начал поворачиваться. Его движение было неторопливым, хищным, а взгляд — холодным и расчетливым — сразу впился в фигуру Феликса, игнорируя присутствие сына. Запах лотоса, который Хёнджин так отчаянно пытался заглушить, в этом замкнутом пространстве стал практически осязаемым. Он заполнял кабинет, вступая в конфликт с мёртвыми запахами железа и пыли, и Император, судя по хищному блеску в глазах, уже оценил истинную стоимость этой «диковинки». Он сократил расстояние между ними в несколько широких, властных шагов. Не дожидаясь разрешения, Император протянул руку и сорвал капюшон с головы Феликса. Резким, бесцеремонным движением он подхватил омегу за подбородок, силой вскидывая его голову вверх. Пальцы Императора, сухие и холодные как кость, больно впились в нежную кожу, но Феликс продолжал отчаянно сопротивляться — его глаза были намертво устремлены в пол. — Дитя селки, чистое и невинное... почему ты не смотришь на меня? — прошелестел он, и в этом шепоте послышался звон цепей. — Я хочу увидеть в твоих глазах море и узнать, почему от тебя так сильно пахнет... будто ты готов выносить дитя хоть завтра. От этих слов Хёнджина словно ударило током. Он видел, как Император намеренно проводит большим пальцем по нижней губе Феликса, проверяя его реакцию. Бунт в голове омеги окончательно перерос в ледяную ярость. Феликс почувствовал, как магия внутри него, признавшая Хёнджина своим единственным владельцем, закипела от омерзения к этому чужому, мертвому человеку. Превозмогая боль в зажатом подбородке, Феликс резко вскинул голову. Его глаза, затопленные жемчужной пеленой и яростным блеском шторма, встретились со взглядом Императора. Запах лотоса в кабинете мгновенно сменился запахом соленой крови и надвигающейся бури.  — Созревший селки дарит ребёнка только тому, кого выберет море, — Феликс не отвел взгляда, и жемчужная пелена в его глазах вспыхнула ярче. — И море уже сделало выбор. Глаза Императора расширились от хищного восторга — осознание того, что этот хрупкий омега уже созрел, заполнило кабинет зловещим триумфом. Хёнджин в бессилии закрыл лицо рукой. Феликс сделал абсолютно всё наперекор его словам: вместо того чтобы притвориться неразумным дитя, он во всеуслышание заявил о своей зрелости. Император медленно переместил руку с подбородка на шею Феликса. Его сухие пальцы сомкнулись на горле омеги, не сдавливая, но напоминая о том, как легко оборвать эту жизнь. Он притянул Феликса почти вплотную к себе, жадно вдыхая аромат лотоса, который теперь бил в ноздри с удвоенной силой. — Море сделало выбор, говоришь? — прошептал Император прямо в лицо дрожащему омеге, полностью игнорируя застывшего рядом сына. — Как удачно. Значит, нам не придется тратить драгоценное время на ожидание, пока ты созреешь. Очень надеюсь, что человек, которого выбрало твое море, поскорее создаст новую жизнь внутри тебя... иначе я возьму всё в свои руки. Даю вам срок в два месяца. И только в это мгновение Феликс осознал, какую чудовищную, непоправимую ошибку совершил. Его охватила крупная, неконтролируемая дрожь — истинная, гнилая натура Императора наконец обнажилась перед ним во всей своей мерзости. В голове оглушительным набатом, перекрывая шум крови в ушах, вспыхнула фраза Хёнджина: «Я не педофил, как мой отец». Мир вокруг омеги рухнул, превратившись в пепел. Теперь всё стало до тошноты, до физической боли ясно. Стало понятно, почему Хёнджин так отчаянно требовал молчать, почему заставлял прятать взгляд от этих пустых, мертвых глаз. Ловушка захлопнулась с глухим, костоломным лязгом. Если через два месяца в Феликсе не зародится дитя от Хёнджина, Император заберёт его себе. Он превратит пятнадцатилетнего селки в свою личную игрушку, оскверняя саму суть магии моря ради удовлетворения своего извращенного голода. Феликс сам, своей честностью, начертил маршрут своего падения