Тварь

— Скажите, чего вы на самом деле хотите. Лидия была совсем близко. Слишком близко. Ева видела тонкую пульсацию у неё на шее. Огромные чёрные зрачки, в которых отражалось её собственное лицо. Бледное, чужое, с разбитой губой и мокрыми волосами у щёк. Лидия ждала. Петя за её спиной не двигался. И от этого было ещё хуже. Если бы он крикнул, запретил, проклял, может быть, стало бы легче. Но он молчал. Как будто уже отдал ей право выбрать. Как будто его жизнь действительно можно было положить перед ней на стол рядом с тетрадью, ножом и предложением Лидии. Ева сглотнула. Во рту было сухо. Соль от крови сидела на языке. Разбитая губа пульсировала. — Я… — сказала Ева, и голос сам собой осел до шёпота. Лидия наклонилась ближе. — Что, милая? — прошептала Лидия. — Я не расслышала. Запах духов ударил сильнее: тяжёлый, приторный, как от свежей могилы, где ещё не успели завянуть цветы. — Я… — повторила Ева одними губами и снова замолчала. — Скажите, — прошептала Лидия и подалась ближе. — Ну же. Петя за её спиной резко втянул воздух. Лидия не повернулась. Она уже была слишком близко. Слишком занята Евиным лицом. Слишком глубоко смотрела туда, где хотела увидеть Ирину. Ева ждала, пока расстояние между ними станет неприлично узким. Пока Лидия сделает последний, самый нужный вдох. Пока её взгляд окончательно прилипнет к её глазам. Пока она будет видеть только лицо. Только рот. Только мёртвую женщину, которую сама же в ней искала. А потом Ева перестала ждать. Стяжка лопнула с оглушительным для этой тишины треском. Ева рванула вперёд. Всем корпусом. Почти вслепую. Нож вошёл Лидии в горло. Коротко, вязко, с мерзким сопротивлением живого тела, как в сырое мясо, которое не хочет пускать лезвие, но оно всё равно идёт, потому что назад уже нельзя. Лидия ахнула. Не от боли. От неожиданности. Так ахают, когда споткнулись на ровном месте. Так ахают, когда посреди давно знакомого пола вдруг проваливаются вниз. Ева не вытащила нож сразу. Рука застряла. Тело Лидии оказалось ближе, тяжелее, реальнее, чем представлялось раньше, когда нож был просто железкой, а убийство — словом, которое бывает в чужих жизнях, а не в своих собственных руках. Лидия попятилась. И потянула её за собой. На секунду Ева поняла только одно: она падает. Вместе со стулом. Вместе с Лидией, которая уже схватилась за её руку, за рукав, за воздух, за что угодно, лишь бы не упасть одной. Стул дёрнулся, задние ножки оторвались от пола и поехали. Лидия отступила ещё шаг, каблук скользнул по мокрой доске, и они обе повалились на пол. Нож вырвался из горла Лидии только тогда. Кровь пошла сразу. Тёмная. Не алая, не красивая. Почти чёрная в тусклом свете каюты. Она брызнула Еве на пальцы, на рукав, на край стула. Лидия открыла рот, попыталась вдохнуть. Не смогла. Из горла вырвался мокрый, трескучий звук, будто кто-то сломал тонкий лёд грязным сапогом. — Блядь! — заорал кто-то из охранников. Он дёрнулся к Еве, но Петя уже врезался в него плечом. Они с грохотом влетели в стол. Стол перевернулся, и на пол упали чей-то портсигар, нож, Петин пистолет и так тщательно разложенные бумаги. Они разлетелись по мокрым доскам, как дохлые белые птицы, будто сама Ирина вывалила их им под ноги. Второй охранник рванулся сбоку, но уже не к Еве, а к Пете. Хотел перехватить его раньше, чем тот поднимется. Но Петя успел схватить его за ворот и впечатать лицом в край переборки. Третий, что караулил за дверью, влетел в каюту и на секунду замер. Увидел Лидию на полу. Кровь у неё на платье. Он замешкался, и этой секунды хватило. Петя дотянулся до ствола на полу, схватил и выстрелил. В тесной каюте звук ударил так, что у Евы заложило уши. На секунду всё стало ватным. И крики, и шаги, и вода за стенкой, и хрип Лидии. Ева попыталась подняться. Не вышло. Верёвка всё ещё держала грудь и талию. После падения узел съехал набок, витки ослабли, но не настолько, чтобы отпустить её сразу. Ева вцепилась в них пальцами. Дёрнула. Ещё. Ногти скользили по мокрой верёвке, один надломился, но узел наконец пополз. Петля наконец соскочила. Ева вывалилась из стула на пол, на четвереньки, тяжело, почти лицом в пол. И тогда увидела документы. Они лежали вокруг неё, как вывернутое бельё из чужого шкафа. Белые листы, фотографии, конверты, кассеты. Всё то, ради чего люди умирали, сейчас валялось на мокром полу, липло к крови и подошвам. Она схватила сумку и начала сгребать всё подряд. Перед глазами всё прыгало после выстрела. В ушах стоял ватный гул, и сквозь него доносились только обрывки: чей-то мат, тяжёлый удар о стену, Петино дыхание, Лидинин мокрый хрип. Сумка быстро тяжелела. Бумаги ложились внутрь криво, мялись, цеплялись углами за молнию, торчали наружу. Ева запихивала их ладонью, не разбирая, давила, пока не заболели пальцы. Снова раздался выстрел. Каюта качнулась. Ева прижала сумку к себе, судорожно оглядела пол. Листы. Конверт. Фотографии. Кассета. Ещё один лист под ножкой стола. Она дотянулась, выдернула его, сунула внутрь. И только тогда поняла. Тетради нет. Ева замерла на четвереньках. В груди что-то оборвалось так резко, будто кто-то перерезал внутри последнюю верёвку. Тетрадь. Та самая толстая тетрадь в клеёнчатой обложке, которую Лидия всё это время держала под ладонью. Ева вскинула голову. И наконец увидела её. Тетрадь лежала чуть дальше, у края перевёрнутого стола. Она потянулась к ней, но в этот момент тетрадь дёрнулась. Сначала Ева не поняла. Потом увидела пальцы. Белые, скрюченные пальцы вцепились в клеёнчатую обложку в ту же секунду, когда Ева схватила тетрадь за угол. Они потянули одновременно. Клеёнчатая обложка затрещала. Где-то внутри жалко надорвался лист. Лидия шевельнула губами. Сначала вышел только воздух. Мокрый, рваный, с пузырями крови. Ева замерла. — Не… — прошептала Лидия. Или не прошептала. Может быть, это просто кровь так прошла через горло. Но Ева всё равно услышала. — Не отдавай… — сказала она. Слова вышли из неё не голосом, а мокрым треском. — Тетра.. — выдохнула она. Но не договорила. Петя выстрелил Лидии в затылок. Грохот в тесной каюте ударил по ушам. Ева не поняла, что закричала. Не поняла, что её собственный голос, чужой, срывающийся, смешался с выстрелом. Лидия вдруг стала тихой. Очень тихой. И очень лёгкой. Её пальцы разжались. Тетрадь оказалась в руках у Евы. — Пошли! — рявкнул Петя. Ева не шевельнулась. Стояла на коленях в чужой крови, сжимая тетрадь, сумку, и смотрела на лицо, которое ещё секунду назад было живым. — Я… — сказала она. Голоса почти не было. — Потом, — отрезал Петя. — Она сказала… — Потом. — Ты её уби… — Потом, Ева! Петя схватил её за локоть и дёрнул к выходу. Жёстко. Почти грубо. Они вылетели из каюты в сырой ночной воздух. Волга ударила холодом в лицо. Под ногами заходил ходуном мокрый настил. Петя успел выстрелить, и кто-то из охранников Лидии рухнул с глухим, деревянным звуком. А в следующее мгновение Петя дёрнулся всем телом. Ева сначала даже не поняла, что произошло. Только увидела, как его повело вбок. — Не стой, — сказал он сквозь зубы. — В лодку! У борта, привязанная к старому кольцу, билась о покрышки моторка. Маленькая, низкая, с облезлым бортом. Петя почти столкнул Еву вниз. Она рухнула коленями на дно, прижимая к себе сумку. Следом спрыгнул сам. Лодку качнуло так, что вода хлестнула через край. Сверху уже бежали. Петя дёрнул шнур стартера. Мотор захрипел. Захлебнулся. Замолчал. Он выругался сквозь зубы и рванул ещё раз. И ещё. Сверху крикнули. По мокрому настилу застучали шаги. Кто-то выстрелил. Пуля ударила в воду рядом с бортом, и Волга швырнула в лодку чёрную холодную горсть. На третий раз мотор наконец схватился. Хрипло. Как старый пёс, которого пнули под рёбра. Лодка рванула от буксира. Еву бросило плечом о борт. Сумка с документами врезалась ей в живот, и она прижала её крепче, обеими руками, будто это была не сумка, а единственное, что ещё держало её в мире живых. Наконец буксир начал отползать назад. Петя тяжело дышал. Лицо у него было совсем белое. Губы посерели. Волосы прилипли ко лбу. Одной рукой он держал румпель, а другую прижимал к боку. На белой рубашке, слишком чистой для этой ночи, расползалось красное пятно. Сначала небольшое. Неловкое почти. Будто кто-то пролил вино и не успел промокнуть салфеткой. Потом оно пошло шире. Белая рубашка темнела на глазах, красное становилось густым, почти чёрным. — У тебя кровь, — тихо сказала Ева. — Не слепой. — Тебя надо перевязать. — Сначала доберёмся. — Ты сейчас до берега не доберёшься, если… — Да почему ты такая упрямая, блядь? — сорвался он. — Что ты вечно корчишь из себя самую умную? Ева подняла на него глаза. — Что? — Что слышала. Ты хоть понимаешь, куда влезла? Понимаешь своей головой, что тебя там только что чуть не положили? Какого хера ты молчала, Ева? Почему не сказала, в какое дерьмо вляпалась? Лодку качнуло. Петя выровнял её слишком резко и тут же скривился. Боль явно пришибла бок, но он только сильнее вжал ладонь в рубашку. Ева уставилась на него. — Ты исчез. Он зло выдохнул через зубы. — Я был сегодня на банкете. Ты меня видела. Я подошёл к тебе. Ты могла открыть рот и предупредить меня! — Под маской официанта! — сорвалась она. — После трёх недель тишины! После того как ты бросил меня. После того как я звонила тебе, как последняя дура, и слушала гудки. Раз за разом. Стояла с телефоном в руке и ждала, что ты хотя бы пошлёшь меня. Петя дёрнул щекой. — Я тебя не бросал. — Да? — спросила она. — А как это тогда называется? Когда человек не отвечает, не предупреждает, не объясняет, а потом возникает как ни в чём не бывало и ещё смеет злиться, что ему не открыли душу по первому требованию? — Ева. — Нет, скажи. Как это называется? Потому что со стороны это выглядело… — Да потому что он меня от тебя убрал! Его голос ударил поверх её слов. Грубо. С хрипом. Так, будто не ответил, а сорвал с себя что-то, что слишком долго душило. Ева замерла. Он дышал тяжело, рвано. Не только от злости, но и от боли тоже. И от того, что уже почти не удерживал внутри ни её, ни себя, ни всё это вместе. — Потому что заметил, — сказал Петя ниже. — Заметил, что я не туда лезу. Что слишком близко стою. Что помогаю тебе. И убрал. Оттащил к чёртовой матери. Другого поставил. Этого тебе достаточно? Волга ударила в днище короткой тяжёлой волной. Лодка качнулась. Ева смотрела на него не мигая. — Я тебе звонила, — сказала она наконец. — Ты не отвечал. — Я не мог. — Почему? Он коротко, зло усмехнулся. — Потому что, когда у тебя на загривке его рука, ты, блядь, не очень выбираешь, кому отвечать. — А мне откуда это было знать? — А ты совсем не могла башкой подумать? — рявкнул он. — Я три недели молчу, потом являюсь на банкет ряженым, как последний клоун. И ты решила, что я просто так? Что мне, блядь, захотелось официантом порабо... Он не договорил. Дёрнулся от боли. Ева стиснула зубы. — Дай посмотреть бок. — Отстань. — Заткнись и дай. Она не стала ждать разрешения. Пододвинулась ближе по мокрому дну, коленом задела железо, поморщилась и отодвинула его ладонь. Петя попытался сопротивляться. Но рука уже ослабла. Он только выдохнул сквозь зубы, когда Ева коснулась края раны. — Сказал же. Она наклонилась ниже. Крови было много. Она чернела на рубашке, на боку, на его пальцах. Уже не сочилась даже, а жила там отдельным тёплым упрямым пятном. Ева резко отвернулась. Вцепилась в край свитера и стянула его через голову. Злой речной воздух словно сырой половой тряпкой ударил по голой коже. Она вздрогнула всем телом, но не остановилась. Следом потянула вверх белую майку. Ткань липко прошла по животу и груди, застряла на локтях. Ева выругалась сквозь зубы, дёрнула сильнее. Холод тут же сомкнулся вокруг неё целиком. Петя не сразу понял. А когда понял, резко поднял голову. — Твою мать, замёрзнешь… — Заткнись, — оборвала она, не поворачиваясь. Голос вышел ровным, но зубы уже начинали стучать. Она слышала этот мелкий противный звук у себя во рту и ненавидела его. Ева быстро натянула свитер обратно на голое тело. Шерсть легла грубо и колко. И оттого под ней сразу стало не теплее, а противнее. Она попыталась разорвать майку на полосы. Ткань не поддавалась. Ева дёрнула раз. Другой. Пальцы уже плохо слушались. Холод схватил суставы, ногти ныли, костяшки горели. Майка только тянулась, как проклятая дешёвая синтетика с рынка, которую продавщица называла хлопком. — Да чтоб тебя… Ева вцепилась зубами в край майки и рванула. Ткань наконец пошла на кривые полосы с сухим, жалким треском. Она сложила одну полосу в несколько слоёв и прижала к его ране. Петя зашипел. Корпус у него дёрнулся, будто она приложила не ткань, а раскалённое железо. Кровь тут же проступила сквозь белую ткань. Быстро. Жадно. Как будто только этого и ждала. — Дави здесь, — сказала она. Петя положил ладонь поверх её руки. Пальцы у него были совсем холодные. Настолько, что Ева сразу перестала злиться. Она взяла вторую полосу, протянула под его спиной. Пришлось почти обнять его, влезть рукой между ним и мокрым железом, почувствовать под пальцами горячую кровь и влажную рубашку. — Дура, — выдохнул он. — Ты вся синяя. Зачем майку-то… — Чтобы ты не сдох, — перебила она. Голос сел. От холода. От страха, который она пока не собиралась признавать. Он опустил голову. Несколько секунд просто дышал. Коротко. Через нос. Как будто каждый вдох надо было проталкивать внутрь силой. Ева смотрела на повязку. Кровь проступала снова. Уже медленнее, но всё равно проступала. А потом лодку вдруг повело, борт черпанул воду, и холодная чёрная горсть плеснула Еве на колени. Она дёрнулась от этого почти сильнее, чем от ветра. Петя попытался выровнять. Дёрнул румпель на себя, но вместе с движением его самого перекосило от боли. Лицо стало белым, почти бумажным. Он согнулся, прижал локоть к боку, но рукоять не отпустил. Ева посмотрела на его руку. Потом на воду. Потом снова на него. И вдруг поняла, что больше он не должен вести. — Дай мне, — сказала она. — Нет. — Дай румпель. — Ты не умеешь. — А ты сейчас, значит, блестяще управляешь. Лодку снова качнуло. Нос ушёл вправо, туда, где вода была темнее, плотнее. Ева не знала, что там. Ей было достаточно того, что Петя вдруг слишком тихо втянул воздух и не выругался. Она резко подалась вперёд и накрыла его руку своей. — Убери пальцы. — Не лезь, — прошипел он. — Убери, — сказала она. Он сжал челюсть. На секунду ей показалось, что сейчас он будет спорить до конца. Из принципа. Из злости. Из этой своей мужской дурости, от которой люди тонут, истекают кровью и всё равно шипят «я сам». Но его пальцы дрогнули и отпустили. И вот тогда Еве стало по-настоящему страшно. Потому что пока Петя держал румпель, даже раненый и полуживой, в этой железной коробке ещё был кто-то, кто знал, что делает. А теперь была она. И ничего хорошего это им тоже не сулило. Она села ближе к корме, упёрлась коленом в мокрое железо. Румпель оказался тяжёлый и злой. Дёргался в руках, будто пытался вывернуться. Мотор под ними тарахтел неровно, с кашлем, с металлическим надсадным хрипом, как старая стиральная машина у соседей сверху, которая вот-вот вырвет трубы из стены. — От себя чуть, — сказал Петя. Она толкнула от себя. Лодку резко дёрнуло. Вода ударила в борт. Нос на секунду ткнулся в волну, и Еве показалось, что чёрная вода сейчас полезет через край вся разом. И в сапоги, и в сумку, и в рот. — Не так, мать твою! — рявкнул он. — Ты сказал «от себя»! — Я сказал «чуть»! Ева стиснула зубы и двинула румпель медленнее. Лодка нехотя выровнялась. — Держи левее. По огню. — По какому ещё огню? — спросила она, не отрывая взгляда от воды. — Вон. Он с трудом поднял руку. Пальцы дрогнули, показали куда-то вперёд, где в темноте висела грязно-жёлтая точка. Лампочка. Может, над чьим-то сараем. Может, у пристани. Может, просто чёрт повесил её там, чтобы заманивать таких идиотов, как они. — Впереди видишь тёмную полосу? — спросил Петя. — Тут всё тёмное. — Чуть светлее справа. Ева всмотрелась. Сначала ничего не было. Просто чёрная вода, рябь, мокрый блеск, редкие пузырьки, будто река тихо кипела. Потом она действительно увидела: справа вода была другой. Не светлее даже, а ровнее. Как жирное пятно на супе. — Вижу, — сказала она. — Туда не лезь. Это мель. — Прекрасно. А справа? — Коряги. Ева тихо засмеялась. Смех вышел короткий, хриплый, почти не её. — Какой гостеприимный водоём. — Не умничай, — выдохнул Петя. — Не истекай кровью. Он замолчал. Ева краем глаза посмотрела на него. Петя сидел боком, привалившись плечом к борту. Глаза открыты, но взгляд расплывался. Повязка держалась, но край её уже темнел заново. Её майка, белая ещё пять минут назад, теперь стала грязно-бурой, как тряпка в мясном магазине. — Эй, — сказала она. Он не ответил. — Петя! Говори со мной. — О чём? — О чём угодно. Он выдохнул. Долго. Через зубы. — Ненавижу реку. — Принято. Ещё. — Ненавижу холод. — Оригинально. — Ненавижу, когда мной командуют. — Потерпишь, — отрезала Ева. Она выдохнула. Сначала ей казалось, что они стоят на месте. Что этот грязно-жёлтый огонь впереди просто висит в темноте и издевается. Не приближается. Не отдаляется. Просто смотрит на них своим мутным глазом, как лампочка в подъезде, где давно никто не ждёт хороших новостей. Потом Ева заметила, что вода изменилась. Волна стала ниже. Реже. Лодку уже не так подбрасывало, только тянуло боком, будто река не хотела отпускать их сразу и держала за днище мокрой тяжёлой рукой. Берег начал проступать не сразу. Сначала из темноты вышла неровная чёрная полоса, потом над водой показались голые ветки, мокрые, тонкие, похожие на пальцы. Лодка шла к огню криво, упрямо, с хрипом. Ева всматривалась до рези в глазах и наконец различила в темноте низкий настил, почти утонувший у берега, и рядом с ним перекошенную сваю, торчавшую из воды, как гнилой стариковский зуб. Она подвела лодку к настилу. Плохо подвела. Слишком резко. Борт ударился о дерево с глухим, мокрым стуком. Лодку отбросило назад. Вода хлестнула через край. — Блядь, — сказал Петя. — Живой? Он хотел ответить, но вместо этого согнулся. Лицо у него стало совсем неподвижным, как у человека, который пережидает боль и не хочет, чтобы это заметили. Рука соскользнула с повязки. Кровь блеснула на пальцах. Ева бросила румпель. — Петя. Он попытался отмахнуться. — Мотор… — Да пошёл ты со своим мотором. — Глуши, — выдавил он сквозь зубы. Она нашарила кнопку, нажала. Мотор захлебнулся, дёрнулся, фыркнул и затих. Петя очень медленно, через боль, начал подниматься. Настил под ним жалобно скрипнул. Она сама вылезла следом, прижимая сумку к груди. Лодка ударилась о сваю, откатилась, снова ударилась. Верёвка с кольцом болталась у края, скользкая, как кишка. Ева схватила её и кое-как накинула на ржавый крюк. — Куда? — спросила она. Петя стоял, согнувшись, одной рукой держался за гнилую стойку настила. Дышал так, будто ему в грудь насыпали битого стекла. — Там сторожка, — он кивнул в сторону деревьев. — Чья? — Ничья. — Обнадёживает. Петя попытался сделать шаг. Нога поехала. Ева успела подхватить его под локоть. Он был тяжёлый. Горячий там, где текла кровь, и ледяной снаружи. — Я сам. Он хотел выдернуть руку, но Ева сжала её сильнее. — Сам ты сейчас помрёшь. Петя остановился. Посмотрел на неё зло, мутно, почти оскорблённый тем, что ему всё-таки нужна её рука. Потом выдохнул сквозь зубы и всё-таки сделал следующий шаг уже вместе с ней. Он шёл плохо. Сначала пытался держаться ровно. Потом перестал. Вес его всё чаще ложился на Еву, и она злилась на него за каждый этот грамм. За то, что тяжёлый. За то, что живой. За то, что ей страшно, если он перестанет быть тяжёлым и живым. Под ногами чавкала мокрая земля. Трава липла к ботинкам. Деревья стояли чёрные, редкие, с мокрыми стволами. Где-то за их спинами Волга плескалась, дышала, ворочалась в темноте, как большая старая женщина под одеялом. Сторожка оказалась низкой, перекошенной, с облезлой дверью и крошечным окном. Над входом висела та самая лампочка. Петя нащупал ключ под подоконником. Ева посмотрела на него. — Ничья, говоришь. — Почти. Ключ вошёл плохо. Скрежетнул, провернулся. Дверь открылась внутрь с таким звуком, будто её разбудили и она была недовольна. Внутри пахло мышами, старой печкой, сырыми досками и керосином. В углу стояла железная кровать с продавленной сеткой. На ней лежал ватник, свёрнутый комом. Стол. Табурет. Печка-буржуйка с ржавой трубой. На стене висел календарь с голой женщиной за какой-то давно умерший год. Женщина улыбалась так бодро, будто не висела десять лет среди мышиного дерьма и копоти. Ева втолкнула Петю внутрь. Он сел на край кровати, и сетка под ним жалобно взвизгнула. Первым же делом Ева подошла к печке. Внутри был пепел, пара влажных щепок и какой-то мусор. На полу возле стены лежали старые дрова. Она взяла несколько, бросила внутрь. Нашла коробок спичек на подоконнике. Тот оказался отсыревшим и мягким. Первая спичка сломалась. Вторая только зашипела. Третья вспыхнула и тут же погасла. Ева выругалась сквозь зубы. — Там газета под столом, — сказал Петя, не поднимая головы. Она вытащила старую газету. Желтоватую, липкую по краю. Разорвала. Засунула в печку. Чиркнула снова. На этот раз огонь взялся. Хапнул бумагу, лизнул щепку, пошёл выше. В сторожке стало чуть светлее. Но лучше от этого не стало. Наоборот. Темнота до этого была грязной, холодной, но всё-таки милосердной. Она прятала лишнее. Съедала лица. Оставляла только голоса, силуэты и скрип половиц. Огонь оказался честнее. Он полез по Петиному лицу неровным жёлтым светом. Показал серую кожу. Мокрые волосы, прилипшие ко лбу. Губы, совсем без крови. Тёмные круги под глазами. Руку, прижатую к боку. Пальцы, слишком белые на грязной ткани. Обрубок майки, который темнел не пятном уже, а целой расползающейся катастрофой. Ева смотрела на него несколько долгих секунд. А потом сказала: — Снимай рубашку. Петя медленно поднял на неё глаза. — Не командуй. — Или снимай сам, или я разрежу, — сказала Ева, подходя ближе. Петя смотрел на неё исподлобья. Белый, мокрый от пота, злой до темноты в глазах. — Только попробуй. — Попробую, если будешь тянуть. Он выдохнул через зубы и всё-таки потянулся к пуговицам. Первую расстегнул сам. Медленно, зло, с таким лицом, будто каждая пуговица была личным оскорблением. На второй пальцы сорвались. Он выругался сквозь зубы. Попробовал ещё раз. Не попал в петлю — Дай, — сказала Ева. — Не лезь. — Ты сейчас либо даёшь мне помочь, либо я начинаю болеть за рубашку. Он хотел ответить. Уже поднял глаза, уже набрал воздух для какой-то гадости. Но воздух не пошёл. Боль прошила его так резко, что он только сжал зубы и замер. Ева не выдержала. Сама наклонилась, расстегнула остальные. Теперь Петя молчал. Не спорил. Не шипел «я сам». Не дёргал плечом, не отталкивал её руку, не огрызался. Просто сидел, серый, мокрый от пота, с упрямо сжатым ртом, и молчал так, будто все слова у него остались где-то на дне лодки. И от этого он был уже не Петя. Или слишком Петя. Настолько настоящий, что смотреть было почти неприлично. Она отлепила полосы, ранее служившие ей майкой, от его раны. Потом сняла с него рубашку. Ткань пошла плохо. Прилипла. Петя стиснул зубы. Не издал ни звука, но весь напрягся так, что старая кровать под ним коротко скрипнула. Под рубашкой рана оказалась длиннее, чем она думала. Не дыра от прямого попадания, а рваная, косая борозда под рёбрами, где пуля или осколок только содрали мясо, но с таким злым, щедрым умыслом, будто не убить хотели, а пометить. Ева выдохнула. — Аптечка тут есть? Петя не сразу ответил. Потом полез в карман брюк. Пальцы слушались плохо. Ключи глухо звякнули. Он протянул их Еве. Ева удивлённо посмотрела на ключи. — У тебя здесь машина? — На чём, по-твоему, я сюда приехал? На ковре-самолёте? Она сжала ключи в кулаке. Металл был мокрый и холодный. — Я её не видела. — Она за сараем. Ева только открыла рот, чтобы что-то спросить, но Петя скривился, закрыл глаза на секунду и выдохнул через зубы. — Да иди ты уже. Она выскочила наружу почти бегом. Ночь ударила в лицо сыростью. Теперь, когда она знала, куда смотреть, машина проступила из темноты сразу. Ключ со второго раза попал в замок, и багажник открылся с влажным металлическим щелчком. Внутри было темно, пахло бензином, сырой резиной и старым железом. Ева сунула руку внутрь почти вслепую. Пальцы наткнулись на брезент, на моток верёвки, на что-то острое, отчего она дёрнулась, содрав кожу на костяшке, и только потом нащупала ящик. Старый деревянный короб с крестом на крышке, который под пальцами уже почти не чувствовался. Ева вытащила его, прижала к боку и уже хотела захлопнуть багажник, когда локтем задела что-то пластиковое. Бутылка. Она снова полезла рукой и наконец вытащила её. Потом покрепче перехватила аптечку и бутылку. Захлопнула багажник и побежала обратно. Петя сидел всё так же, на краю продавленной кровати. Только дыхание стало чаще. Ева открыла пузырёк со спиртом. Руки дрожали, крышка не сразу пошла по резьбе. Спирт плеснул ей на пальцы и тут же вгрызся в царапины. Она зашипела, стиснула зубы и промокнула вату. — Будет больно. Петя чуть приоткрыл глаза. — Вот это новость. Она не ответила. Прижала вату к ране. Петя дёрнулся всем корпусом, но звука не издал. Только рука его вцепилась в край матраса так, что ткань пошла складками. — Дыши, — сказала Ева. — Без тебя разберусь. Она работала быстро, но неловко. Спирт, марля, бинт. Пальцы путались, липли к ткани, всё время попадали не туда. Она злилась на себя за эту дрожь. За то, что никак не могла стать спокойной. За то, что под её руками был не бинт, не рана, не задача, а Петя. Горячий, живой и слишком упрямый. Ева потянула бинт вокруг его корпуса. Один раз. Второй. На третьем витке ткань легла криво. Она выругалась почти беззвучно, расправила, затянула снова. Слишком резко и слишком сильно. Петя глухо втянул воздух и согнулся. Ева замерла. — Сильно? Он поднял на неё мутный, злой взгляд. — Садистка. Она сглотнула, ослабила бинт на палец и завязала узел. Ева несколько секунд смотрела на него. На пот у виска. На сжатый рот. На человека, который час назад ворвался за ней один, а теперь сидел перед ней в чужой сторожке и держался на одном упрямстве. Она взяла со спинки кровати старый ватник. Он был тяжёлый, слежавшийся, с тёмными пятнами у воротника. Пах мышами, сырой печкой и каким-то мужиком, который, может, умер ещё до перестройки. Ева встряхнула его, поморщилась и набросила Пете на плечи. — Что ты делаешь? — спросил он, не открывая глаз. — Делаю всё, чтобы ты не сдох от холода после того, как не сдох от пули. Ева хотела отойти к аптечке, но заметила его руки. До этого смотрела на бок, на повязку, на серое лицо. А руки почему-то пропустила. Теперь увидела. Кровь была везде. На пальцах. На костяшках. В старых шрамах, пересекавших кожу тонкими белёсыми нитками. На правой ладони кровь уже подсохла тёмной коркой, смешалась с грязью, речной водой и чем-то ещё, о чём Ева не хотела думать. Она нашла жестяную кружку на полке. Внутри была пыль, дохлая мошка и какой-то белёсый налёт по донышку. Ева вытерла кружку рукавом, открутила бутылку и плеснула воды. Понюхала и поморщилась. Вода пахла пластиком, железом и багажником. Не хуже Волги, но и не намного лучше. Ева молча плеснула в кружку воды из бутылки и намочила кусок марли. — Руки, — потребовала она. Петя открыл глаза. — Отстань. — Руки. Она потянулась к его рукам. Он хотел убрать ладонь, но движение вышло слабым, злым и бесполезным. Ева поймала его руку за запястье и опустилась перед ним на корточки. От этого Петя напрягся сильнее. Не из-за боли. Из-за самой этой позы: он сидел на краю продавленной кровати, накрытый старым ватником, с голым торсом и бинтом на боку, а она была внизу, у его колен, и держала его грязную руку так осторожно, будто там ещё оставалось что-то ценное. Петя отвернулся и уставился в стену. В облупленную доску над её плечом. Куда угодно, только не вниз. Ева сделала вид, что не заметила. Марля прошлась по его пальцам. Вода сразу стала розовой, потом бурой. Кровь отходила плохо. Забивалась в складки кожи, в мелкие порезы на костяшках. Ева тёрла осторожно, но упрямо. Почти сердито. — Это всё равно не отмоется, — сказал Петя. Она подняла на него глаза. — Что именно? Он молчал. Ева снова опустила взгляд на его ладонь и продолжила тереть. — Руки отмоются. — Уверена? — От крови — да. Петя посмотрела на неё. Долго. Тяжело. Так, будто хотел спросить про что-то другое, но не смог. — Вторую давай, — сказала Ева. — Хватит. — Вторую, говорю. Он зло выдохнул через нос. Почти устало. Но всё-таки протянул другую руку. Она вытерла кровь с большого пальца, потом с костяшек. Потом на секунду подняла на него глаза и только тогда заметила грязь у него на лице. Тёмная полоска шла от виска к скуле. То ли сажа, то ли речная грязь, то ли чужая кровь, размазанная по коже, когда он провёл рукой по лицу. В мокрых волосах у лба застряла щепка. Маленькая, светлая, почти смешная среди всего этого мяса и крови. Ева даже не подумала. Просто потянулась. Сначала убрала щепку из волос. Потом большим пальцем стёрла грязь со скулы. Петя замер. Весь. Не от боли. Не от холода. От этого. Ева тоже замерла, только на секунду позже. Палец всё ещё касался его щеки. Под кожей у него ходила живая, горячая дрожь. Упрямая. Злая. Почти незаметная. Она быстро убрала руку. Слишком быстро. — Там была грязь, — сказала она. Голос прозвучал глухо. Почти оправдывающе. Петя смотрел на неё так, будто она сделала что-то куда более страшное, чем когда вонзила нож Лидии в горло. — Не дёргайся, — сказала Ева уже суше и опустила взгляд обратно на его руку. — Я ещё не закончила. Она снова намочила марлю и вытерла то, что ещё можно было вытереть: тёмные разводы на ладони, кровь у основания пальцев, грязь у запястья. Ева промокнула его руку сухим краем марли и положила ладонь ему на колено. — Всё. Он не сразу убрал руку. Несколько секунд она так и лежала там. Чистая, ещё с разбитыми костяшками, но уже не похожая на чужую. — Зачем? — спросил он наконец. Ева поднялась с корточек не сразу. Колени затекли, в голове повело от холода и усталости. — Чтобы не занёс грязь в рану. — Я не про это. Она посмотрела на него. Он сидел, сгорбившись, под чужим ватником, серый, злой и полуживой. И спрашивал так, будто правда не понимал. Потом вдруг дёрнулся выпрямиться. Не резко даже. Просто попытался собрать плечи, поднять голову, вернуть себе лицо человека, которому не нужна ни марля, ни вода, ни чужие руки. Тело не согласилось. Петю качнуло. Он успел схватиться за край кровати, но пальцы соскользнули. Ватник съехал с плеча, лицо стало белым, совсем пустым, и он на секунду будто перестал понимать, где пол. Ева вскочила. — Всё, — сказала она. Петя поднял на неё мутный взгляд. — Что «всё»? Она подхватила его за плечо и толкнула обратно к подушке. — Ложись. Он попытался упереться. Очень зря. Его тут же перекосило от боли, дыхание сорвалось, и вся злость на лице смялась в одну короткую, страшную складку. Ева навалилась сильнее. — Ложись, — сказала она. — Отвали. — Ляжешь — отвалю. Петя ещё секунду смотрел на неё мутно и зло, будто выбирал, спорить дальше или просто умереть из принципа. Потом силы кончились раньше принципа. Он рухнул на подушку тяжело, неловко, с таким глухим выдохом, что Ева сама на секунду перестала дышать. — Вот, — сказала она тише. — Уже лучше. — Завались. — Спи. — Нельзя. — Тогда лежи и делай вид. — А ты? Она взяла нож со стола, потом сумку с документами. — Я посижу. Петя чуть повернул голову. — Где? — Здесь. — На полу? — Нет, в президентской ложе. Он не улыбнулся. Смотрел на неё слишком внимательно. — Зачем? — Чтобы если кто-то придёт, он сначала увидел меня, а не тебя с дырой в боку и лицом покойника. — Я не покойник. — Вот и лежи, закрепляй результат. Он почти улыбнулся. Но потом понял, что она не шутит. Ева действительно подошла к двери, села прямо на пол, спиной к стене, так, чтобы видеть и Петю, и окно, и щель под дверью. Пол был холодный. Через доски тянуло сыростью. Но отсюда была видна вся сторожка. Сумку она положила рядом. Нож лег на колени. Петя хотел возразить. Ева увидела, как поднимается у него в горле привычная злость. Но он промолчал. Просто лежал под этим грязным ватником, с голым торсом, с бинтом на боку и лицом человека, который не умел принимать заботу иначе как настороженно.