Аве Мария. Билет в один конец

— Сколько будет два плюс два? Что-то в этом вопросе раздражает. Я устал и погружаюсь в забытьё. Проходит несколько минут. И снова раздаётся: — Сколько будет два плюс два? Негромкий голос лишён эмоций. Мужской? Женский? Не пойму. Вопрос произносится точно так же, как и в предыдущий раз. Это компьютер. И он меня достаёт. — Отстань, — с раздражением выдыхаю я. Странно. Вообще-то я хотел сказать именно «отстань». По-моему, самый подходящий ответ. Но я не смог произнести его внятно. — Ответ неверный, — раздаётся голос. — Сколько будет два плюс два? Попробую поэкспериментировать. А если поздороваться? — Ззззсссстс, — получается у меня. — Ответ неверный. Сколько будет два плюс два? Да что ж такое? Хотел бы я выяснить, но возможности мои весьма ограничены. Я ничего не вижу. И не слышу ни единого звука, кроме электронного голоса. И даже ничего не ощущаю. Впрочем, нет, кое-что всё же чувствую. Я лежу. Подо мной мягкая поверхность. Кровать. Кажется, мои глаза закрыты. Не так уж плохо. Мне всего лишь нужно их открыть. Я пытаюсь… тщетно, не получается. Почему я не могу открыть глаза? Открывайтесь! Ну же! Открывайтесь! Открывайтесь, чёрт возьми! Ого! Я почувствовал движение! Мои глазные яблоки пошевелились! Я почувствовал! Да открывайтесь же! Наконец я с трудом разлепляю веки, и глаза обжигает слепящий свет. — Уххх! Усилием воли заставляю себя не зажмуриться. Всё вокруг белое. С оттенками боли. — Обнаружено движение глаз, — заявляет мой мучитель. — Сколько будет два плюс два? Белый свет уже не так слепит. Глаза понемногу привыкают. Я начинаю видеть контуры предметов, однако пока ничего не осязаю. Так… а если пошевелить руками? Нет. А ногами? Тоже нет. Но ртом я могу двигать? Я даже пытался говорить. Правда, вышло нечто невразумительное… — Шшшш-ре, — силюсь сказать я. — Ответ неверный. Сколько будет два плюс два? Внезапно предметы перед глазами обретают смысл. Я лежу в кровати. И она вроде бы… овальная. Надо мной светодиодные лампы. Камеры на потолке фиксируют каждое моё движение. И хоть это выглядит страшновато, гораздо больше тревожит другое — роботы-манипуляторы. Две штуковины из матовой стали, свисающие с потолка. И каждая вооружена пугающим арсеналом каких-то явно инвазивных инструментов. Признаюсь, я не в восторге от увиденного. — Ч-ч-че…ты…ре, — с трудом произношу я. Так сойдёт? — Ответ неверный. Сколько будет два плюс два? Чёрт! Я призываю всю силу воли и пытаюсь сосредоточиться. Внутри начинает нарастать паника. Вот и хорошо, обращу её себе на благо. — Ч-ч-четыре! — выдавливаю я. — Ответ принят. Слава тебе господи! Я могу говорить! Хоть как-то. Я с облегчением выдыхаю. Стоп! Выходит, я сумел произвольно задержать дыхание? Я нарочно делаю глубокий вдох. Во рту пересохло. В горле першит. Но это происходит по моей воле. Я контролирую дыхание! Оказывается, на мне дыхательная маска. Она плотно прилегает к лицу и соединена с гибкой трубкой, которая уходит куда-то за моей головой. Интересно, смогу ли я подняться? Нет. Зато я в состоянии немного пошевелить головой. Я пытаюсь оглядеть своё тело. Я голый и подсоединён к несметному количеству шлангов. Шланги воткнуты в каждую руку и каждую ногу, один подсоединён к моему мужскому достоинству. Парочка исчезает где-то под бёдрами. Подозреваю, один из них уходит туда, где никогда не светит солнце. Не нравится мне всё это. А ещё я весь покрыт электродами. Эдакими наклейками с сенсорами, наподобие тех, что используют для ЭКГ. Только в моём случае ими усеяно всё тело. Ну, электроды хотя бы на коже, а не запихнуты внутрь. — Г-г-г… — Из горла раздаётся хрип. Пытаюсь ещё раз. — Где… я? — Вычислите кубический корень из восьми, — требует компьютер. — Где я? — Ответ неверный. Вычислите кубический корень из восьми. Я делаю глубокий вдох и медленно произношу: — Два. — Ответ принят. Я жду ещё вопросов, но компьютер, судя по всему, удовлетворён. Накатывает усталость, и я проваливаюсь в сон.

***

Просыпаюсь. Интересно, надолго ли я вырубился? Кажется, прошло немало времени — я чувствую себя отдохнувшим. Открываю глаза без малейших усилий. Какой прогресс! Пытаюсь пошевелить пальцами. Они двигаются, повинуясь моей воле. Прекрасно. — Обнаружено движение кистей рук, — реагирует компьютер. — Не шевелитесь! — Что? Зачем… Ко мне устремляются манипуляторы. Они движутся быстро. Не успеваю я и глазом моргнуть, как они вынимают из моего тела почти все трубки. Я ничего не ощущаю. Видимо, кожа пока нечувствительна. Остаются только три трубки: капельница в руке, шланг, воткнутый в задницу, и уретральный катетер. От последних двух мне особенно хотелось бы избавиться, но ладно уж. Поднимаю правую руку и не выдерживаю: она грузно падает на кровать. То же самое происходит с левой. Обе кажутся адски тяжелыми. Несколько раз повторяю упражнение. Руки у меня довольно мускулистые. Очень странно! Судя по всему, со мной приключилась какая-то серьёзная болезнь, и я долгое время провёл в кровати. Иначе зачем бы в меня воткнули столько всяких штуковин? Вероятно, началась мышечная атрофия? Кстати, а где же доктора? Или хотя бы обычные для больницы звуки? И что за странная кровать? Она не прямоугольная, а овальная и вроде бы прикреплена к стене, а не стоит на полу. — Уберите… — Мой голос обрывается. Всё ещё давит какая-то усталость. — Уберите трубки… Компьютер не отвечает. Я ещё несколько раз поднимаю руки, шевелю пальцами ног. Определённо намечается прогресс. И вот я уже раскачиваю стопы вперёд-назад. Получается! Сгибаю колени. Ноги у меня тоже вполне спортивные. Конечно, не такие перекачанные, как у бодибилдеров, но явно слишком крепкие для человека на грани смерти. Впрочем, я не знаю, какими они должны быть в идеале. Уперев ладони в кровать, отталкиваюсь. Корпус приподнимается. Я практически сажусь! Это стоит мне неимоверных усилий, но я не сдаюсь. От моих движений кровать слегка покачивается. Это, безусловно, не простая кровать. Приподняв голову чуть повыше, замечаю, что в изголовье и в ножках овальной кровати вмонтированы мощные стенные кронштейны. То есть это некое подобие жёсткого гамака. Странно… Вскоре я сижу на шланге, который воткнут в мой зад. Ощущение не самое приятное, но как оно вообще может быть приятным, если у вас там трубка? Теперь мне гораздо лучше видно всё вокруг. Это не обычная палата в больнице. Стены из пластика, а сама комната круглая. Из светодиодных ламп, встроенных в потолок, льются ослепительно-белые лучи. Неподалёку ещё пара закреплённых на стене кроватей-гамаков, каждая со своим пациентом. Наши кровати образуют треугольник, а свисающие с потолка манипуляторы расположены по центру. Мои сотоварищи. Я поворачиваю голову сначала к одной койке, потом к другой. В первой — женщина. Длинные спутанные волосы, высохшая кожа, обтягивающая кости. Глаза закрыты, грудь не двигается. Она похожа на мумию. Активного процесса гниения нет — смерть наступила давно, но условия здесь стерильные. Вторая — мужчина. Крупнее, но тоже высохший. Кожа серая, впалые щёки, руки скрещены на груди. Он умер ещё раньше, чем она. Или позже — не определить. Оба мертвы. Я задерживаю дыхание, прислушиваюсь. Ни звука. Ни хрипа. Никакого движения. Четверо нас было. Четыре кровати. Две — с мёртвыми телами. Моя — третья. Четвёртая пустует. Или нет. Я резко поворачиваю голову. Четвёртая кровать — та, что у дальней стены, скрытая от меня углом. Я не видел её раньше. На ней кто-то есть. Светлые волосы прилипли ко лбу. Грудная клетка медленно поднимается и опускается. Он жив. — Эй! — кричу я, забыв про боль. — Эй, ты! Очнись! Никакой реакции. — Пожалуйста! — срываюсь я. — Хоть кто-нибудь! Женщина и мужчина молчат. Они молчали всё это время. Они, наверное, умерли ещё до того, как я открыл глаза. Но парень на четвёртой койке — он вдыхает. Глубже, чем раньше. Его веки дрожат. — …чё… — раздаётся хриплое, невнятное. А потом кашель. Громкий, влажный, будто человек откашливает лёгкие после векового молчания. — …кто здесь… Он жив. Я скатываюсь с кровати, игнорируя боль в паху, и подползаю к его ложу. Манипуляторы напряжённо следят, но не трогают. Парень открывает глаза — мутные, ничего не видящие, но открытые. — Ты… — хрипит он. Голос сорванный, едва живой. — Ты кто? — Понятия не имею, — честно отвечаю я. — Компьютер спрашивает, сколько будет два плюс два. Ответ — четыре. Запомни это сразу, чтобы он отвязался. Он моргает. Смотрит на меня так, будто я галлюцинация. — Четыре, — повторяет он. — Ладно. Четыре. — Назовите ваше имя, — требует компьютер. Парень закрывает глаза. Долго молчит. Я уже думаю, что он снова потерял сознание. Но потом он выдыхает: — Майк. Меня… кажется, зовут Майк. — Ответ принят. — А ты? — он с трудом поворачивает голову. — Как тебя зовут? Я открываю рот. И откуда-то из самой глубины всплывает обрывок. Просто звук. Просто буквы. — Уилл, — говорю я. — Меня зовут Уилл. — Ответ принят. Мы смотрим друг на друга. Я — сидя на полу, голый, в крови после катетера. Он — лёжа в койке, опутанный трубками, едва живой. — Майк, — говорю я. — Ты не один. Он выдыхает. И закрывает глаза. — Знаю. Я слышал, как ты матерился на компьютер. Дверь отсутствует. Вместо неё — лестница на стене, ведущая к люку. Крышка круглая, с маховиком посередине. Как на подводных лодках. — Убери отсюда этих роботов, — бормочет Майк, косясь на манипуляторы. — И вытащи из меня эту чёртову трубку. — Сам вытаскивай, — отвечаю я. — Я уже через это прошёл. Больно, но жить можно. Майк сглатывает. Смотрит на катетер. На меня. — Держись за что-нибудь, — советую я. — И кричи. Помогает. Он выдёргивает. Кричит. Я сижу рядом, не смеясь. Потому что знаю, как это чувствуется. Потом, когда оба более-менее пришли в себя, мы сидим на полу, прислонившись к стене. В комнате трое: мы двое живых и двое мёртвых. — Их четверо было, — говорит Майк тихо. — Четыре койки. Две пустые — в смысле, с мёртвыми телами. И две — наши. Выходит, из всего экипажа… — Выжили только ты и я, — заканчиваю я. Майк трёт лицо ладонями. — Я не помню, кто они, — шепчет он. — Я вообще ничего не помню, кроме имени. Но чувствую… должно было быть иначе. — Может, вспомним, — говорю я. — Может, нет. Сначала надо понять, где мы. Компьютер вставляет свои пять копеек: — Для выхода из медицинского отсека назовите ваши имена в последовательности, обратной алфавиту. — Уилл, Майк, — говорю я. — Ответ принят. Проход открыт. Лестница ведёт вверх. В люке — темнота. — Полезли, — говорю я. — Сначала оденься, — Майк кивает на мою «тогу» из простыни. — Ты меня смущаешь. — У тебя самого ничего нет. — Я стеснительный. Мы смеёмся. Оба. В этом смехе — полный абсурд, полный ужас и полная надежда. Потом я забираюсь наверх. Майк — за мной.

***

Лаборатория. Круглая комната, большой стол в центре, привинченный к полу. Вокруг три табурета, тоже привинченные. Повсюду вдоль стен оборудование: микроскоп, автоклав, набор пробирок, холодильная камера, электропечь, дозаторы. Стоп, откуда мне известны эти названия? Рассматриваю более крупное оборудование: растровый электронный микроскоп, субмиллиметровый 3D-принтер, одиннадцатиосный фрезерный станок, лазерный интерферометр, вакуумная камера. Мне знаком каждый предмет. Я знаю, как им пользоваться. Выходит, я учёный. — Ты шаришь в этом? — спрашивает Майк, забираясь следом. Он тоже соорудил тогу из простыни, выглядит нелепо. — Похоже на то. — Я тоже, — говорит он, водя пальцем по стеллажам. — Я чувствую. Я знаю, для чего нужна половина этой хренотени. Мы переглядываемся. — Значит, мы оба учёные, — заключаю я. — И нас отправили в космос. — Ты уверен, что это космос? Я смотрю на люк в потолке лаборатории — следующий уровень. — Пока нет. Но скоро узнаем. Я хочу есть. Дико. И когда компьютер предлагает тюбик с коричневой эмульсией, я высасываю его за минуту. Майк — свой тоже. Еда отвратительно выглядит, но на вкус — лучше секса. По крайней мере, я думаю, что лучше. Я не уверен, что вообще помню секс. — Дай добавки! — требую я. — Порция еды, согласно плану питания, выдана полностью, — отвечает компьютер. — Ну вот! Но сил прибавляется. Я чувствую себя бодрее. И тут меня осеняет. Всё это время меня что-то смущало. Падающие предметы. Моя слабость при хороших мышцах. Ощущение, что я вешу в полтора раза больше нормы. Я беру пробирку. Электронный секундомер. Рулетку. — Что ты делаешь? — спрашивает Майк. — Эксперимент. Я измеряю высоту стола. 91 сантиметр. Кладу пробирку на край. Одной рукой сбрасываю её вниз, другой включаю секундомер. 0,37 секунды. Повторяю. 0,33. Повторяю двадцать раз. Среднее — 0,348 секунды. Расстояние равно одной второй ускорения, помноженного на время в квадрате. Формулы всплывают в голове сами собой. Я делаю расчёты на стене лаборатории, потому что бумаги нет. Майк стоит рядом, смотрит. — Чёрт, — шепчет он. — Да, — говорю я. Ускорение свободного падения здесь составляет 15 метров в секунду каждую секунду. А должно быть 9,8. — Я ничего не перепутал? — спрашиваю я. — Нет, — Майк проводит пальцем по моим формулам. — Всё верно. Всё, мать твою, верно. Мы замолкаем. Тишина. Только гудит вентиляция. Я смотрю на Майка. Он смотрит на меня. — Мы не на Земле, — говорит он. Голос ровный. Слишком ровный. — Да, — киваю я. — Мы не на Земле. Потому что силу притяжения нельзя увеличить или уменьшить. Ускорение свободного падения на Земле — 9,8. И точка. А здесь не 9,8. Я смотрю на свои руки. На свои мускулистые, сильные руки, которые не могли поднять меня с кровати. Потому что они поднимали не 80 килограмм. А все 120. — Господи, — выдыхает Майк. Он опускается на табурет, уронив голову в ладони. — Где мы, чёрт возьми? Я не знаю. Но я знаю, что мы вдвоём. И что где-то там, за следующим люком, есть ответы. — Пойдём, — говорю я. — Посмотрим, что дальше. Майк поднимает голову. Глаза красные, но он не плакал. Пока нет. — Ты всегда такой? — спрашивает он. — Спокойный? — Не помню, — отвечаю я. Это правда. Но, может быть, это и к лучшему. Завтра мы узнаем, кто мы, куда летим и почему Земля отправила четырёх человек в никуда. Сегодня мы просто живы. Оба. И это уже победа.