Семейные традиции

Квартира Тома встретила Гермиону тишиной— не той пустой, кладбищенской, какой пахнет в заброшенных домах, а глубокой, бархатной, будто само пространство замерло на вдохе, не решаясь выдохнуть. Воздух здесь был плотнее, чем на улице, пропитанный старым деревом, воском, дорогим пергаментом и чем-то ещё — сухими травами? Ладаном? Аромат окутывал, настойчивый и тонкий, как напоминание о чём-то забытом. Гермиона ошарашенно смотрела на Тома, вырываясь из его объятий. Вся её поза дышала возмущением. — Мог бы и предупредить! — рявкнула девушка, отскакивая на расстояние вытянутой руки и всё ещё ощущая лёгкую дезориентацию — липкую, зудящую, типичную для постаппарации. Том чуть поджал губы, но глаза его светились забавлённостью — так змея, сытая и довольная, наблюдает за мышью, которая ещё не поняла, что игра окончена. — Мог бы, — равнодушно пожал он плечами. Гермиона знала, что не должна злиться — в конце концов, он всего лишь исполнил то, о чём она просила. Но лёгкое раздражение пульсировало где-то под рёбрами, не желая уходить. Чтобы успокоиться, она решила осмотреть комнату. Она была в этой квартире, но не в этой комнате, — и всё тот же полумрак, присущий его обители, хотя за окнами стоял день. Видимо, Риддл накладывал какие-то необычайно сложные чары, чтобы сохранять именно такое освещение. Она не понимала зачем. Но это было… интригующе. Глаза быстро перестроились, и вот уже Гермиона могла различать детали. Это была гостиная, но странного, искажённого вида. Мебель сдвинули к стенам, освобождая центр комнаты. Там, на тёмном паркете, кто-то тщательно вычертил сложный геометрический узор: круги внутри кругов, пересекающиеся линии, строгая вязь рун, выстроившихся вдоль внешней окружности. Гермиона узнала эту конструкцию мгновенно. Том прислал ей схемы с краткой подписью: «Если хочешь попробовать». Она провела над ними, в том числе, всю ночь и несколько часов в библиотеке, вчитываясь в каждую деталь, запоминая расположение рун, последовательность жестов, свойства каждого из элементов. Одно дело — сухие схемы на бумаге, где магия была лишь чернилами и расчётом. Сейчас же всё было иначе. Гермиона насчитала двадцать четыре знака — целый цикл старшего футарка, выложенный серебристой краской. Состав слабо мерцал в полумраке, перетекая, как ртуть в чаше, — живой, дышащий. — Ты знал, что я захочу сегодня попробовать провести ритуал, — произнесла Гермиона обречённо, на выдохе. Её злость мгновенно угасла, оставив после себя странную пустоту, и она снова почувствовала себя глупой самонадеянной девчонкой, решившей, что может переиграть Тома Риддла. Это было досадно. Но не было катастрофой. Пусть он предугадал один из её шагов — в конце концов, она сама захотела явиться к нему, чтобы проверить ритуал в деле. И, как удобно, что всё уже подготовлено. «Это ничего не значит, — успокаивала она себя мысленно, пока глаза привыкали к мерцанию рун. — И я вообще не должна с ним соревноваться. Он приходил ко мне за помощью — и я помогла ему там, где он оказался некомпетентен. Это не значит, что я хуже или глупее». — Скорее предполагал, что ты решишься после того места, куда мы отправились бы, — произнёс мужчина с откровенным самодовольством в голосе, видимо, находя ситуацию забавной и двусмысленной. — Я не думал, что ты захочешь сразу отправиться в мою квартиру. Но Гермиона не желала быть школьницей, краснеющей от двусмысленных намёков. Уж точно не с ним. И не после того, как сама, сгорая от желания, умоляла взять её в этой же квартире — а он отказал. Это было куда хуже и унизительнее, чем любые намёки, а она сумела с этим справиться. Что ей теперь какие-то скользкие фразочки? — Куда мы должны были отправиться перед ритуалом? — спросила она прямо, стараясь, чтобы голос звучал лишь любопытно, без тени того жара, что всё ещё тлел где-то глубоко. Риддл стоял неподвижно, даже не моргал. — Оставим это на другой раз, — ответил он с лёгкой, почти невесомой улыбкой. Гермиона криво усмехнулась: — Мой вопрос или посещение этого места? Том отзеркалил её улыбку в своей манере — опасно, как змеиное движение перед броском. — Я пока не решил, — честно признался он. Девушка только убедила себя, что всё под контролем. И вот снова: он раздражал её. Тем, что знал больше. Тем, что не желал делиться. Тем, что, казалось, понимал её лучше всех на свете и намеренно дёргал за эти струны, подогревая интерес. Он говорил правильные вещи, делал правильные вещи, предлагал всё, что нужно, — но каким-то непостижимым образом выходило так, как удобно ему. — Тебе не кажется, что для одного дня слишком много тем, которые откладываются на «не сегодня»? — Гермиона шагнула обратно к Тому, вглядываясь в его лицо с пристальностью аврора. Она хотела увидеть хоть что-то — трещину в этой идеальной маске, проблеск настоящего. — Кажется, Гермиона, — начал Том, улыбаясь шире, и её имя он почти прошептал, с таким интимным, вкрадчивым смещением тона, от которого по спине побежали мурашки. — Разорви эту череду вопросов без ответа. Скажи, почему ты убежала? Не нравится Трэйси? Или то, что я с ней общался? Гермиона отказывалась смущаться, не желала. Но делала это. Она совсем себя не понимала. Может, пора к специалисту? Что именно заставило её краснеть? То, как чувственно он произнёс её имя, словно они давние любовники? Или то, что он поймал её с поличным? Девушка нейтрально относилась к Трейси, и к Тому, как она хотела надеяться, тоже. Но почему-то именно этот выпиющий, ничем неприкрытый полуфлирт заставил её сорваться с места.  Она может сколько угодно уверять себя в том, что причиной стало некомпетентное поведение с обоих сторон, но она знала, просто потому что Гермиона, как и Том, замечала такие вещи, — она может относиться к Риддлу как угодно, но уж точно не быть равнодушной. Он может её злить, он может её поражать, раздражать, удивлять и… как оказалось, выводить на ревность небрежно-брошенным словом «дорогая» другой. Быть может, она была немного собственницей. Но ведь Том ухаживал за ней, — пусть и вызывал этим лишь одно недовольство; он целовал её — и всё равно, что это был худший поцелуй в её жизни, после которого у неё началась паническая атака; и он же — флиртовал при ней с её коллегой, после того, как явился к ней за встречей.  Гермиона даже может попытаться убедить себя в том, что ею движет исключительно научный интерес. Интерес, которого к Тому у неё нет.  Но ведь он сам был отдельной наукой — требующей её изучения: с его невербальной и беспалочковой магией, знанием древних, и модифицированных им под неё, ритуалов, пониманием политики, и странным, непонятным ей желанием вмешиваться в её жизнь. И не просто вмешиваться — пытаться её изменить, что подозрительно, к лучшему.  Его предложения и помощь — совсем не то, что ожидаешь от человека с настолько тёмной энергией, что кажется вызвана использованием непростительных на каждодневной основе. Но отчего-то именно этот человек, вызывающий страх и вопросы, своим присутствием выбивает все лишние тревоги из её головы, словно одурманивая её сознание и концентрируя каждый мыслительный процесс только на нём. В этот момент она не думала о Гарри. Не думала о своих травмах, не думала о законопроекте, не думала о Роне, о Меропе — не могла думать ни о ком, кроме этого загадочного, опасного мужчины, при виде которого всё её существо трубило в колокол: «Беги от него!». Но, чёрт возьми, как же ей хотелось разгадать его. Хотя бы в той части, что касалась её.  И как же это притягивало. Настолько же, как и пугало. А потому Гермиона решила спрятаться от его выжидающего тяжёлого взгляда, — опустившись на корточки у края круга и провела пальцем над одной из рун, не касаясь. — Это береста? — проигнорировала она его вопрос. Риддл хмыкнул, понимая: тема закрыта. На сегодня. — Берёзовая кора, пропитанная раствором лунного камня и слёз феникса, — подтвердил Том, прислоняясь плечом к оконному проёму. Он снял пиджак где-то по дороге — она не заметила когда, — и теперь стоял в белой рубашке с закатанными до локтя рукавами. Предплечья, бледные, с тонкой сеткой голубых вен, казались почти мраморными. — Чертил три часа. Неверно поставленная руна может не просто оборвать ритуал — она способна выжечь магическое ядро участника. — Поэтому ты решил использовать полный круг, а не просто стабилизирующую диаграмму? — Гермиона подняла голову, ловя его взгляд. Том чуть склонил голову, и в глубине его глаз мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Заметила. — Круг Урд, — Гермиона поднялась и медленно обошла чертёж, вглядываясь в детали. Конструкция была именно такой, как на присланных схемах — три концентрических круга, символизирующих прошлое, настоящее и будущее. Но вживую она выглядела иначе: объёмнее, глубже, коварнее.  Она нахмурилась, приглядываясь к порядку рун на внешней окружности. Что-то здесь было не так. Они располагались не в стандартной последовательности футарка — не Феху, Уруз, Турисаз, как она ожидала. Вместо этого… — Руны выстроены не по алфавиту, — пробормотала Гермиона, обходя круг с другой стороны. — Феху напротив Вуньо, Уруз напротив Гебо… Парные соответствия? Она подняла голову, ища подтверждения. Том смотрел на неё с выражением, которое нельзя было назвать иначе как удовлетворённым. — Ты хочешь уравновесить не магию, а меня? Саму меня? — спросила она.  Риддл не ответил. Вместо этого он отошёл к столу, стоящему у стены, и жестом пригласил её приблизиться. На столе царил порядок — не мёртвый, музейный, а особый, живой, выдающий руки учёного и перфекциониста. Несколько флаконов с реактивами источали слабый фосфоресцирующий свет, отбрасывая на гладкую поверхность стола причудливые тени. Серебряная чаша, похожая на те, что используют в ритуалах памяти, но глубже, с выгравированными по краю теми же рунами, что и на полу. И книга — старый, потрёпанный фолиант в кожаном переплёте с потускневшими золотыми буквами на корешке: Fundamenta Magiae Antiquae — «Основы древней магии». — Это копия? — спросила Гермиона, касаясь пальцами шершавого корешка. — Подлинник хранится в запретной секции Бодлианской библиотеки, его выносят раз в год под охраной трёх кураторов. — Аннотированная копия, — поправил Том, раскрывая книгу на заложенной странице. — Мой прадед переписывал её двадцать лет, добавляя комментарии на полях. Некоторые из них значительно ценнее оригинального текста. Гермиона склонилась над раскрытой страницей. Почерк прадеда был мелким, стремительным, с резкими нажимами — твёрдая рука человека, привыкшего не сомневаться. Комментарии и правда впечатляли: целые абзацы о поведении той или иной руны в паре с определёнными катализаторами, о типичных ошибках при неправильной последовательности жестов. — Ты проводил этот ритуал раньше? — спросила она, не отрываясь от чтения. — Никогда, — просто ответил Том. Она подняла голову и посмотрела на него. В его лице не было ни тени сомнения — только спокойная, почти ленивая уверенность человека, который не привык ошибаться — или привык не замечать своих ошибок. — Ты готов рискнуть моим магическим ядром на ритуале, который никогда не проводил? Он шагнул ближе — достаточно близко, чтобы она снова почувствовала его запах, тепло его тела, тяжесть его присутствия. Воздух между ними, казалось, загустел. — Я готов рискнуть, потому что понимаю механику ритуала лучше, чем многие из тех, кто проводил его сотни раз, — сказал он тихо. — Знание не в количестве повторений, Гермиона. Знание — в глубине понимания. Она смотрела на него несколько долгих, напряжённых секунд — полных немого спора, оценки, сомнения. А потом кивнула. — Хорошо. Рассказывай. Том жестом пригласил её сесть на диван — обитый тёмно-зелёным бархатом, придвинутый к стене. Сам он остался стоять, опираясь рукой о стол, и начал говорить — спокойно, размеренно, как читает лекцию взрослым, способным усвоить любой уровень сложности. — Стандартный ритуал стабилизации магии, — он повернул книгу к ней, указывая на основной текст, — рассчитан на гармонизацию ядра после магического истощения. Три руны, один катализатор, два заклинания. Результат через сорок восемь часов, и требуется несколько повторений для закрепления эффекта. — Я знаю, — кивнула Гермиона. — Я читала о нём. Риддл усмехнулся, кивая сам себе, естественно, она изучила всё, что нашла, а не только его материалы. — Конечно. Но я почти уверен, что твоя ситуация не стандартная, именно потому и нужна была модификация ритуала, — его глаза загорелись — тем особенным огнём, который появляется, когда хищник чует добычу. — Чтобы убедиться, я бы хотел провести диагностику. Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холодок. Доверяла ли она ему настолько, чтобы обнажить своё магическое ядро? С другой стороны, это всего лишь диагностика. И совсем необязательно доверять человеку, чтобы позволить определить ему масштаб происходящего с ней. А с доверием она разберётся. Позже. — Что нужно сделать? — решилась она. Он кивнул на чашу. — Почти всё готово. Я подготовил зеркальную воду. Достаточно нескольких капель крови и небольшого направляющего заклинания. Гермиона подошла к столу. В чаше действительно плескалась жидкость — абсолютно прозрачная, но странная: она не отражала свет, а впитывала его, как чёрная дыра. Зеркальная вода. Дорогой, редкий, сложный катализатор. — Ты сделал её сам? — спросила она, и в голосе невольно проскользнуло уважение. — Да. — В его тоне прозвучало что-то, отдалённо похожее на гордость. — Из росы, собранной в полнолуние с листьев омелы, и мёда с могильника. Варил семь часов, помешивая палочкой из чёрного дерева. — Могильник, — повторила Гермиона, и бровь её непроизвольно поползла вверх. — Для глубины, — невозмутимо ответил Том. — Зеркальная вода показывает не только структуру ядра, но и его тени — те части, которые сам человек от себя прячет. Могильная земля усиливает этот эффект. Он протянул ей ритуальный нож — серебряный, с рукоятью из корня мандрагоры. — Три капли. В центр чаши. Гермиона взяла нож. Лезвие было холодным, почти ледяным, и это ощущение почему-то успокаивало. Она сделала надрез на подушечке указательного пальца — аккуратно, почти по-медицински, — и сжала ранку над чашей. Первая капля упала на поверхность зеркальной воды и не разбилась, а растеклась, превратившись в тонкую серебристую паутину. Вторая и третья легли рядом, и паутина начала разрастаться, превращаясь в сложный узор — как иней на стекле в морозную ночь. Том склонился над чашей, но не коснулся её. Вместо этого он поднял палочку и зашептал — тихо, почти беззвучно, но каждое слово звенело в тишине, как удар колокольчика. Гермиона узнала мелодику древнеанглийского — язык, на котором не говорили уже несколько столетий, но который использовали в ритуальной магии за его способность удерживать смысл без искажений. — Ic áscrige þín gedwimor, þín fægernes and þín dæg. Ic áscrige þín weorc, þín heolstor and þín cwide. (Я извлекаю твою форму, твою суть и твоё время. Я извлекаю твою структуру, твою тайну и твоё слово). Вода в чаше засветилась. Не ярко — скорее, как угли в почти потухшем костре, — но по всей её поверхности побежали серебристые блики, перетекая, как тонкие струйки ртути. Том замер. Он смотрел в чашу так долго, что Гермиона начала беспокоиться. — Что там? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Он поднял голову. В его глазах читалось что-то странное — смесь удивления, восхищения и голода. — Твоё ядро… необычное, — сказал он медленно, будто пробуя каждое слово на вкус. — В каком смысле? — В том смысле, что оно контролирует блокировку, — Том отошёл от стола и начал ходить по комнате, жестикулируя, как профессор у доски. — Обычно, когда магическое ядро атакуют, оно защищается: сжимается, прячется, накапливает силу и создаёт пробоины. Твоё… твоё приняло удар, переработало его и встроило в свою структуру. — Это плохо? — Гермиона почувствовала, как внутри нарастает тревога. — Это невероятно, — поправил Том. — Обычный волшебник в такой ситуации потерял бы магию навсегда. В его голове пронеслась тёмная, быстрая мысль: он осознал масштаб своих действий. Он наносил её разуму и магическому ядру столько ударов, сколько требовалось для достижения целей. Но даже Риддл понимал, что это было… слишком. Для любого посредственного волшебника вроде Люциуса Малфоя такая нагрузка означала бы либо смерть, либо полную блокаду магии. «Мне повезло, — подумал Том, успокаивая себя. — Что она не такая, как все. Почти как я». — Ты не потеряла способности, — продолжил он вслух. — Ты перестроилась. Адаптировалась. Как организм, вырабатывающий иммунитет к яду. «А это уже опасно, — добавил он про себя с холодной отстранённостью хирурга, оценивающего риски. — Надо заканчивать проникать в её личное пространство, план только начал работать». Он остановился напротив неё и посмотрел прямо в глаза. — Но это усложняет ритуал. Мы не можем просто снять блокировку — она стала частью твоего ядра. — И что ты предлагаешь? Том вернулся к столу, перелистнул несколько страниц и указал на диаграмму. — Не снимать. Растворить. Интегрировать. Позволить твоей магии переварить блокировку так, чтобы она перестала быть чужеродным элементом. — Это возможно? — С подходящим катализатором — да. — Он потянулся к одному из флаконов на столе — маленькому, из тёмного стекла, с протёртой пробкой. Жидкость внутри была цвета запёкшейся крови. — Я приготовил несколько. Один из них — эликсир Восстановления Забытых Связей, более чем подойдёт. Требует уверенной руки и точного контроля. Но, в целом, механизм остаётся таким же, как я и описывал. Гермиона внимательно посмотрела на флакон. — «Забытые связи» — это метафора? — И метафора, и механизм, — Том откупорил пробку, и по комнате разлился запах — горький, терпкий, с нотками дыма. — Эликсир заставляет магическое ядро «вспомнить» своё состояние до вмешательства. Не разумом. Инстинктом. А когда ядро помнит, каким оно было, оно может переработать то, чем его сделали. Гермиона задумалась. Теория была красивой. И пугающей. — Каковы риски? — Самый вероятный в твоём случае — перегрузка, — признал Том. — Если твоя магия слишком долго будет сопротивляться, ядро может не выдержать. Временная потеря способности к колдовству. — Самый вероятный, — повторила она. — А самый страшный? Том помолчал. — Осквернение, — сказал он тихо. — Если я ошибусь в последовательности жестов или руны будут выстроены неправильно, энергия ударит не в ядро, а в личность. Можно потерять память. Или… измениться. Стать другим человеком. В комнате повисла тишина — густая, как патока. Гермиона смотрела на него, на этот идеальный круг на полу, на мерцающую воду в чаше, на эликсир цвета крови. И думала. — Ты уверен, что справишься? — спросила она наконец. Том не улыбнулся. Не пошутил. Он посмотрел на неё с той странной, почти пугающей серьёзностью, которая появлялась на его лице лишь в самые важные моменты. — Я не ошибаюсь в таких вещах, Гермиона. — Он протянул ей руку. — Я никогда не ошибаюсь, — намеренно подчеркнул он и решил добавить, меняя тему: — Такое ощущение, будто ты подверглась воздействию проклятого предмета. Точнее, подвергаешься. Такой урон не мог сформироваться за две недели. Гермиона нахмурилась. — Я не работаю с проклятыми предметами. Больше мне негде с ними сталкиваться. Риддл заглянул ей в душу — взглядом, каким взрослый смотрит на ребёнка, который ещё не понимает, в какой опасности находится. — Необязательно работать с чем-то, чтобы подвергнуться его влиянию, — мягко, почти наставнически произнёс он. — Возможно, кто-то желает тебе зла. Она посмотрела на его ладонь — широкую, с длинными пальцами, на указательном поблескивало кольцо с треснувшим камнем. — Руны ещё не активированы, — заметила она, обходя круг по внешнему краю. — И внешний контур не замкнут. — Верно, — в голосе Тома проскользнуло что-то, отдалённо похожее на уважение. — Я ждал тебя, чтобы завершить. В ритуалах такого уровня замыкающий штрих должен быть парным. Иначе энергия становится… однобокой. Гермиона подняла бровь. — То есть без меня ты бы не справился? — Я бы справился. — Том улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у неё внутри всё переворачивалось. — Но с тобой — правильно. Он подошёл к ней и протянул небольшую кисть — с тонким, мягким ворсом, явно не для обычной краски. Серебристый состав, которым были начертаны руны, ещё не высох до конца; он слабо мерцал, переливаясь, как чешуя змеи, сбросившей старую кожу. — Дорисуешь внешний круг? — спросил он. — У тебя рука ровнее. Гермиона взяла кисть. Древесина оказалась тёплой, гладкой, с едва заметным рисунком — пальцы легли в выемки так естественно, будто кисть держали только для неё. — Ты подгонял это под мою руку? — спросила она, опускаясь на колени у края круга. — Я держал тебя за руку достаточно, чтобы запомнить, как ты сжимаешь пальцы, — просто ответил Том. Она не нашла, что сказать. Только крепче сжала кисть и склонилась над паркетом, выводя линию — ровную, непрерывную. Состав ложился на дерево мягко, почти напевая под кистью, — тихий, шипящий звук, похожий на змеиное дыхание. Том опустился на колени напротив, с другой стороны круга, и начал активировать руны — одну за другой, касаясь каждого знака кончиком палочки и тихо называя его имя. Сначала на древнеанглийском, потом на норвежском, потом на языке, которого Гермиона не узнала. — Это валлийская огненная речь? — спросила она, не поднимая головы. — Кимрийская наречная, — поправил Том. — Для руны Альгиз лучше подходит она. Валлийская грубее. Гермиона хмыкнула и продолжила вести кисть. Краска подсыхала почти мгновенно, оставляя за собой светящийся след — тонкую серебряную нить, которая вплеталась в круг, как игла в ткань. — Когда замкну круг, — сказала она, — магия внутри станет плотнее? — В два-три раза. — Том закончил с очередной руной и перешёл к следующей. — Ты почувствуешь давление. Не бойся. — Я не боюсь. — Хорошо. Они работали молча. Сосредоточенно. Синхронно, хотя не договаривались и даже не смотрели друг на друга. Тени на стенах сгущались, воздух в комнате становился всё тяжелее, плотнее, наэлектризованнее — будто перед грозой. Гермиона вела последнюю линию. Внешний круг почти замкнулся — оставался зазор в ладонь. — Соединяю? — спросила она, поднимая голову. Том закончил с последней руной и кивнул. — Соединяй. Она прижала кисть к паркету — и серебряная линия побежала вперёд, замыкаясь с тихим, почти неслышным звоном. В тот же миг комнату заполнил низкий гул — будто запела струна, но не одна, а сотня, каждая на своей ноте. Руны вспыхнули ярче, круги на полу начали медленно вращаться — в разные стороны, с разной скоростью, создавая причудливый, гипнотический узор. Гермиона выпрямилась и почувствовала — да, Том был прав. Давление. Как будто кто-то мягко, но неотвратимо сжал её со всех сторон, проверяя на прочность. — Дыши, — сказал Том тихо. Она вдохнула — и давление чуть ослабло. — Интересно, — пробормотала она. — Реагирует на дыхание. — На намерение, — поправил Том. — Круг не давит на тех, кто не боится. Он проверяет. Он поднялся, отряхнул колени и протянул ей руку — желая помочь подняться. Гермиона посмотрела на его ладонь секунду, другую — и встала сама. Том усмехнулся, но ничего не сказал. Убрал руку. — Всё готово, — сказал он, оглядывая круг. — Можем начинать в любой момент. Гермиона кивнула. Подошла к столу. Взяла флакон, стоящий на самом краю, — тот, с эликсиром Восстановления Забытых Связей. Повертела его в руках, наблюдая, как кровянистая жидкость переливается внутри. — Хорошо, — сказала она. — Тогда я первая проведу ритуал. Том замер. — Что? — Я хочу сначала провести ритуал на тебе, — повторила Гермиона, не отрываясь от флакона. — Посмотреть, как он работает. Проверить последовательность жестов. Убедиться, что я всё правильно поняла. Это было изначальным замыслом девушки. Она не собиралась позволять Риддлу проводить ритуал на себе, пока не увидела бы его в действии. На самом мужчине. Она не доверяла тому, как его может осуществить Том, но доверяла себе. На лице Тома не отразилось ровным счётом ничего. Но его глаза… его глаза метали молнии. — Гермиона, — начал он медленно, подбирая слова, словно шёл по минному полю, — твоя магия нестабильна. Ритуал рассчитан на стабилизацию. Если ты проведёшь его на мне, на стабильном ядре… — То всё должно пройти хорошо, — закончила за него она, наконец поднимая голову и встречая его взгляд. — Разве нет? Том молчал. Несколько секунд — редких, драгоценных, — когда она видела, как он прокручивает в голове сотни возражений и отметает их одно за другим, потому что все они были… неубедительны. И злился. Тихо, холодно проклинал эту умную, сильную ведьму, оказавшуюся, к его неожиданности, очень хитрой. — Стабильное ядро действительно менее уязвимо, — сказал он наконец, и в его голосе проступило недовольство — нарастая в более острое, чем больше он понимал, что не может возразить по сути. — Но я не нуждаюсь в стабилизации. — Я тоже не нуждаюсь, — парировала Гермиона, закрывая флакон и убирая его на стол. — Если верить тебе, моё ядро не имеет пробоин, оно адаптировалось. Настолько хорошо, что встроило блокировку в свою структуру. Значит, я в стабильном состоянии. Просто не в исходном. Она подошла к кругу и перешагнула через серебряную линию, вставая в центр. Три круга — прошлое, настоящее, будущее — вращались у её ног, и она чувствовала, как их магия поглаживает лодыжки, поднимается выше, обволакивает, изучает. — Ты сказал, что риск осквернения минимален, если проводник знает, что делает, — продолжила Гермиона, обводя рукой внутренний круг. — А я знаю. Я читала твои комментарии. Я поняла механику. И она не меняется в зависимости от катализатора. Я справлюсь. Она обернулась к нему, и на её лице расцвела улыбка — та самая, неповторимая, от которой у Тома на миг остановилось сердце и пересохло в горле. — Или ты боишься? Не насмешка. Не провокация. Вопрос. Чистый, искренний вопрос, в котором не было вызова — только интерес. Том смотрел на неё, стоящую в центре его идеального круга, в его квартире, в его пространстве, и впервые за долгое время не знал, что ответить. — Разве я похож на человека, который чего-то боится? — произнёс он наконец. — Да, — просто сказала Гермиона. — Сейчас — похож. Она сделала шаг к краю круга и протянула ему руку — ладонью вверх, открыто, приглашающе, так же, как совсем недавно делал он. — Не бойся, Риддл. Я аккуратно. Том не двигался с места несколько ударов сердца. Потом медленно, будто каждое движение давалось ему через силу, перешагнул через серебряную линию. И встал напротив неё. — Ты понимаешь, — сказал он тихо, — что если что-то пойдёт не так, ты будешь отвечать? — Я всегда отвечаю за свои действия, — кивнула Гермиона. — Садись. Она указала на центр круга — туда, где сходились все три вращающиеся плоскости. — Я буду стоять. Он мог бы возразить. Мог бы настоять на своём — на том, кто здесь проводник, а кто объект. Мог бы просто выйти из круга, разрушив её маленький триумф одним движением. Но он не сделал ничего из этого. Он сел. Прямо на паркет, скрестив ноги, положив руки на колени. Том вскинул на неё взгляд — серый, бездонный, расширенный, таивший в себе нечто мрачное и алчное. — Ну что ж, маленькая мисс Грейнджер, — произнёс он, и в его голосе прозвучала странная смесь усмешки и уважения. — Удиви меня. Она улыбнулась — только уголками губ, особой, невиданной им доселе улыбкой. — Обязательно. И потянулась не за эликсиром, а к нему — за его палочкой. Том не дрогнул, когда она подняла её. Вообще никак. Это была провокация, которую он разрешил ей провернуть. Сидел неподвижно, как изваяние, и только глаза следили за каждым её движением — цепко, голодно, изучающе. — Тис, — сказала Гермиона, крутя палочку в пальцах. — Сердцевина из пера феникса. Требует твёрдой руки и… склонности к контролю. Мгновение власти казалось ей сладким. Том — без оружия, Том — у её ног. Но власть эту он дозволил ей сам, и Гермиона осознавала разницу, однако не могла удержаться от упоения. И сама себе не призналась бы, что кружит голову сильнее: его беспомощность или его непостижимое согласие быть покорённым. — Читаешь состав по запаху? — поинтересовался Том, и в его голосе проскользнуло нечто, что явно не было равнодушием. — По вибрации. Палочки разных деревьев отзываются на магию по-разному. Тис — жёсткий. Он не любит, когда его берёт чужак. — Она сжала палочку чуть сильнее, и та слабо, но ощутимо вибрировала, сопротивляясь. — Но я не собираюсь её использовать. Мне нужна только моя. Она вернула тисовую палочку мужчине и достала свою — виноградную лозу с сердцевиной из драконьей жилы. В отличие от палочки Тома, её собственная зазвенела. В прямом смысле — в воздухе разлился высокий, тонкий звук, будто где-то далеко ударили в хрустальный колокол. Гермиона чувствовала, как магия откликается, как круги под ногами ускоряют вращение, как воздух становится гуще, почти осязаемым. — Начинаем, — сказала она. Том кивнул. Гермиона подняла палочку и начала. Первое заклинание было длинным — почти в минуту, на древнеанглийском, смешанном с латынью. Она не читала по бумажке, хотя фолиант лежал раскрытым на столе. Она помнила. Каждое слово, каждую паузу, каждое изменение интонации — всё это было в её голове, вызубренное за те три дня, пока она готовилась. — Ic ábregde þín weorc, þín heolstor. Ic ábregde þín fægernes, þín dæg, þín gedwimor. (Я размыкаю твою форму, твою тайну. Я размыкаю твою суть, твоё время, твою тень.) Том сидел неподвижно, но его лицо — в свете вспыхивающих вокруг рун — менялось на глазах. Сначала спокойное. Потом заинтересованное. Затем… удовлетворённое. Он чувствовал, как магия Гермионы касается его. Не грубо, не настойчиво — плавно, почти нежно, будто проверяла, закрыта ли дверь, прежде чем войти. Его собственное магическое ядро в ответ поднялось — не агрессивно, скорее с интересом. Кто там? Что там? Зачем? Гермиона перешла ко второму заклинанию — короче, резче, с вибрирующими согласными, которые требовали точного положения языка. — Áscrige! — произнесла она, и руны внешнего круга вспыхнули белым. Том вздохнул — резко, будто его ударили в грудь. Но не от боли. От неожиданности. Чистая магия, без фильтров, без защиты, без барьеров — она вошла в него так, как не входила никогда. Даже когда он практиковал самые тёмные ритуалы, даже когда экспериментировал с запретными искусствами — он всегда держал контроль. Всегда оставлял себе лазейку. Всегда знал, что в любой момент может остановиться. Сейчас — не мог. И это было… пьяняще. Гермиона обошла его по кругу, касаясь палочкой каждой руны на внешней окружности. Каждый знак вспыхивал, загорался, вплавлялся в воздух — и тут же гас, оставляя за собой светящийся след, который медленно тянулся к центру, к Тому, обвивал его, как лоза. — Тебе не больно? — спросила она, останавливаясь у него за спиной. — Нет, — ответил он, и голос его звучал ниже обычного, темнее, почти хрипло. — Это… приятно. Гермиона не знала, что с этим делать. Решила просто не обращать внимания. — Третье заклинание требует контакта, — сказала она, возвращаясь на место перед ним. — Мне придётся положить руку тебе на грудь. В центр ядра. — Ты его не почувствуешь, — возразил Том. — Ядро скрыто глубже. — Значит, буду искать. Она опустилась на колени напротив него — близко, опасно близко — и прижала ладонь к его груди, прямо над сердцем. Том выдохнул. Резко. Прерывисто. — Холодная, — заметил он, не открывая глаз. — Частое явление, — ответила Гермиона, сосредоточенно щурясь. — Не отвлекай. Она закрыла глаза и направила магию внутрь — через ладонь, через кожу, через рёбра, через всё, что пыталось её остановить. Это было похоже на погружение в воду: сначала сопротивление, потом привыкание, а далее полное растворение. Магия Тома встретила её на полпути. Тёмная, тяжёлая, древняя. Как корни векового дуба, как холод реки на дне ущелья, как запах земли после грозы — первозданная и неукротимая. Но не враждебная. И это было странно. «Откройся», — мысленно произнесла она, не зная, будет ли услышана. Магия Тома дрогнула. И — открылась. Она увидела его ядро. Не как орган, не как сгусток энергии — как рисунок. Сложный, многослойный, переплетённый, как вязь, которую выводила рука безумного каллиграфа. Серебряные нити и чёрные, золотые прожилки и багровые всполохи — всё двигалось, пульсировало, жило своей жизнью. И в центре этого великолепия — два узла. Затянутые туго-туго, почти до боли. Том прятал что-то глубоко внутри себя. Что-то, что не показывал никому. Гермиона хотела отвести взгляд, но не смогла. «Ты прекрасен», — подумала она, и эта мысль была такой искренней, что она не успела её спрятать. Том услышал. Он вздрогнул — всем телом, как от удара током, — и его глаза, серые, расширенные, распахнулись, встретившись с её карими. Момент был настолько чувственным, что они почти перестали существовать по отдельности — только единый пульс, одно дыхание, одна магия на двоих. Это было интимно до боли, до хруста в висках, до дрожи в кончиках пальцев. И опасно. Потому что такое могло вызвать привыкание. Могло стать той самой первой дозой, после которой всё остальное — пустота. Ритуал подходил к концу: всё было сделано Гермионой, но не Томом. И он решил исправить эту оплошность, поднимая её за подбородок. Её глаза светились почти так же ярко, как руны вокруг, а губы призывно распахнулись. Риддл наклонился. — Ты тоже, — накрывая её губы своими, выдохнул он. В этот миг мир вокруг них перестал существовать. Растворились стены, погасли звуки, не осталось ничего, кроме этого мгновения — чистого, обжигающего, абсолютного. Лишь первозданная энергия, текущая по венам вместо крови, лишь чувства, которые невозможно сдержать, — они душили, возносили, разрывали изнутри. Страсть, жаркая и неумолимая, как степной пожар, накрыла их с одинаковой беспощадностью, сплетая дыхания и взгляды в единый, неразделимый порыв. Гермиона застонала ему прямо в губы — от полноты ощущений, от того, как сладко и невыносимо хорошо было оказаться так близко. И в то же время она, сама себе не веря, из последних сил оттаскивала себя от него — вцеплялась дрожащими пальцами в его волосы, в плечи, в складки одежды, за всё, что попадалось под руку, словно надеялась, что расстояние сможет погасить то, что давно стало неуправляемым пламенем. — Мы… не можем… Том, — с горящими глазами девушка силилась внушить ему то, что уже потеряло смысл для неё самой, когда его ладонь скользнула вниз, обводя пальцами её бедро. Риддл не остановился, забираясь выше. — Ты знаешь, что мы можем и что ты этого хочешь, — он наклонился, кусая её нижнюю губу. И она застонала. Так соблазнительно, прямо в его губы. — Но мне интересно услышать, почему? Почему? «Действительно, почему?» — мозг Гермионы отказывался ей помогать, не желая выдавать ответ на этот вопрос. Сейчас она чувствовала слишком сильно, чтобы думать. «Почему? Почему? Почему!» — злилась Гермиона на себя, пока пальцы мужчины продолжали своё неторопливое, сводящее с ума путешествие. И ответ пришёл. Сам. Как она могла забыть об этом? — Я… — отрываясь от Тома, смотрящего на неё как на чудо света и выглядящего таким по-юношески счастливым, начала Гермиона. — … я девственница. Том замер. Его руки окаменели в воздухе, словно наткнувшись на невидимую преграду. Оцепенение сковало тело, а разум погрузился в немую бездну потрясения — такого внезапного и леденящего, что сам мир на миг утратил звук и цвет. «Что?» В его голове пронеслась тёмная, ироничная волна. От абсурда ситуации хотелось хохотать — но нельзя. Ни в коем случае. «О Мерлин… недотёпа-Уизли был её первым мужчиной. И она не помнит об этом. Я оказал ей услугу, стерев это воспоминание». В самых недрах его зрачков, куда не проникает дневной свет, таилась смутная, почти жуткая усмешка — живая, тёмная и до странного утешительная, словно тайна, которую не рассказывают вслух. — Тебе понравится, Гермиона, — снова накрывая её губы, прошептал мужчина. В его голове уже крутилась новая мысль, сладкая и опасная: «Есть что-то привлекательное в этом. Быть для неё первым. Пусть на самом деле это не так — но для неё это будет правдой. А имеет значение только то, что она чувствует. Больше ничего». Риддл чувствовал, как Гермиона едва кивает, соглашаясь отдать то, что девушки берегут для избранных. И видимо, она считала его таковым — а этот вывод был даже приятнее, чем её мысленный комплимент. Она не отдавала себе отчёта, почему так легко уступает. Рассудок нашёптывал: отодвинься, останови его. Но как остановить себя? Как приказать себе прекратить, когда единожды — так недавно — она уже это сделала, и сил больше не осталось, а голос разума звучал всё тише, тот самый голос, что прежде заставлял её не вести себя как обезумевшая ведьма. Только ведь она и была ею. Она чувствовала, что задохнётся без его губ, хотя это было безумием — она задыхалась как раз от них, теряя последний воздух в бездне поцелуя. Собственное тело перестало принадлежать ей — там, где его руки молчали, кожа исчезала, превращалась в пустоту, в немоту. И только там, где он её касался, она взрывалась звёздами. И, Мерлин, она чувствовала каждой дрожащей клеточкой — он пылал тем же огнём. Она чуть раздвинула ноги, прижимаясь к нему ближе, и они одновременно застонали — тихо, сдавленно, почти испуганно от того, как правильно это ощущалось. В тот момент, когда Гермиона забиралась к нему на колени, страстно сжимая его шею своими пальцами и при этом не разрывая поцелуя, случилось неожиданное. Патронус. Серебристый олень ворвался в комнату, разрезая полумрак призрачным светом, и заговорил — мужским голосом, пропитанным горечью и отчаянием: — Гермиона, пожалуйста, ты не отвечала на моё письмо половину дня. Я понимаю, что я идиот, но давай встретимся. Голос Гарри. И Гермиона отвлеклась. Отодвинулась от его губ, всё ещё тяжело дыша, всё ещё с горящими щеками, и выдохнула не имя Тома — нет, она выдохнула: — Гарри… Риддл не думал, что его способен разозлить кто-то из жизни Гермионы сильнее, чем Уизли. Но вот оно. Гарри. Человек, которого она помнит. Которого не забыла. Который может войти в её дверь без стука — и она откроет. Что-то тёмное и горячее шевельнулось у него под рёбрами. Он заставил себя не сжимать челюсть. Гермиона сконфуженно отодвинулась от мужчины, поправляя сбившийся наряд дрожащими пальцами. — Мне пора, — сказала она, не глядя на него. — Прости. Том молчал. Она поднялась на ноги, отступила к краю круга, стараясь не встречаться с ним взглядом. — В следующий раз твоя очередь, — бросила она, указывая на эликсир Восстановления Забытых Связей. А потом, окончательно смутившись, разгладила юбку ладонями и аппарировала — быстрая, растерянная, прекрасная. Том остался сидеть в центре круга, на холодном паркете, среди всё ещё мерцающих рун. И смотрел на дверь, за которой она исчезла. Долго. Неподвижно. С той особенной, тягучей страстью, которую обычно прятал под слоями вежливости и контроля. И сейчас эта страсть была обнажена, как рана. Он медленно поднялся, подошёл к окну. Провёл пальцами по стеклу — там, где только что отражалось её лицо. «В следующий раз, — подумал он, и в этой мысли не было вопроса — только утверждение. — В следующий раз она не уйдёт».