Семейные традиции

Она бежала ещё некоторое время — бежала, хотя ноги уже не слушались, хотя лёгкие горели, хотя разум требовал остановиться и перевести дыхание. Бежала, будто это могло помочь ей убежать от того, что только что произошло. Будто расстояние могло стереть прикосновения, оставленные на коже, или заглушить стук сердца, всё ещё отбивавшего его ритм. Гермиона была рациональной большую часть жизни. По крайней мере, старалась. Даже когда все вокруг действовали на эмоциях, когда сама она попадала под их власть — Гермиона пыталась сохранять разумность. Это было её якорем, её защитой, её способом выживать в мире, где слишком многое нельзя было контролировать. Но сейчас она не понимала ничего. Как такое могло произойти? Что вообще произошло? Откуда эта резкая перемена — от отторжения к всепоглощающему желанию? Ни на один вопрос не было ответа. Только пустота там, где должна была быть логика. Она не перестала чувствовать всё то, что испытывала до. Страх никуда не делся — он свернулся клубком где-то в груди, уютно угнездившись между рёбер. Отчаяние тоже осталось — тупое, тягучее, похожее на боль в сломанной кости, которая ноет, даже когда её не трогаешь. Восхищение — это странное, липкое восхищение человеком, которого следовало бы бояться до дрожи в коленях, — никуда не исчезло. И желание убежать — оно тоже пульсировало где-то на периферии сознания, настойчивое, как зубная боль. Но теперь ко всей этой гамме прибавилось кое-что ещё. Просто желание. Не приправленное страхом. Не замаскированное под восхищение. Не объяснимое логикой. Чистое, первобытное, всепоглощающее хочу. Она хотела его настолько, что если бы в тот момент кто-то спросил, как её зовут — она бы не вспомнила. Имя собственное, выученное в детстве, повторённое тысячи раз, стёрлось из памяти под натиском одного-единственного чувства. Она хотела его настолько, что согласна была задохнуться, лишь бы не отрываться от его губ. Лёгкие могли гореть, сердце — выпрыгивать из груди, разум — кричать о смертельной опасности — ей было всё равно. Его рот, его язык, его дыхание, смешанное с её, были важнее кислорода. Она желала его настолько, что единственная причина, которую выдал её затравленный, загнанный в угол мозг, была банальна до смеха: «я невинна». И плевать она хотела на эту невинность. Решила продолжить — не думая, не анализируя, не просчитывая последствия. Впервые в жизни — не просчитывая. Она хотела его несмотря ни на что. Ей было так хорошо, что стало всё равно: на то, что это ужасная затея; на то, что она отдаётся ему при первой же возможности — даже не возможности, а каком-то безумном, необъяснимом порыве; на мораль, на приличия, на «что подумают другие», на «что я подумаю о себе завтра утром». Она хотела его настолько, что обязательно будет превозмогать свой страх и дрожь в конечностях от его присутствия — к которым теперь прибавилось чувство стыда, — лишь бы встретиться с ним снова. Лишь бы ещё раз почувствовать это. И она понимала — это неправильно. Но как же правильно это ощущалось.

***

Он не сделал ровным счётом ничего, чтобы получить от неё такую отдачу. Да, он ухаживал. Да, приглашал на встречи, осыпал цветами, говорил красивые слова. Но всё это было до. До того, как что-то изменилось. До того, как маска упала. До того, как она увидела — пусть не всё, пусть краем глаза, но достаточно, — что скрывается за безупречным фасадом. Гермиона не знала, как охарактеризовать тот период времени, кроме как словами «период притворства». Она знала. Она ощущала, что сейчас он другой. Раньше он скрывал свою тёмную натуру. Да, она её ощущала — смутно, на уровне инстинктов, как зверь чует хищника за поворотом тропы. Но теперь это было иначе. Теперь она чувствовала волны тяжёлой, плотной энергии, исходящие от него, и зачастую — ничем неприкрытую угрозу. Он больше не прятал свою тьму. Он больше не притворялся. И это было честно. Это ощущалось как нечто невообразимо мощное — древнее, глубокое, пугающее. Опасно. Невероятно, смертельно опасно. И это манило. Хотя было самой безрассудной вещью в её жизни — желать того, кто мог раздавить её одним движением пальцев. Она касалась своих губ, не замечая, как углубляется в сторону Косой Аллеи. Пальцы дрожали, когда она проводила по нижней губе — там, где его губы оставили невидимый, но от того не менее реальный след. Вкус его поцелуя — горьковатый, пряный, пьянящий — всё ещё жил на её языке. В голове постепенно, словно проступающий сквозь туман силуэт, появлялся относительный план действий. Вот так. Всего пару объятий с Томом — и будто мысли вернулись в нужное русло. Будто кто-то включил свет в тёмной комнате, и она наконец увидела, где находятся двери. Она достала телефон — наличие которого у себя Гарри упорно игнорировал, считая маггловские устройства ниже достоинства аврора, — и быстро набрала сообщение. Пальцы скользили по экрану с той особенной лёгкостью, которая появляется только когда знаешь, что делаешь что-то правильное. Отправила. Гермиону не особо волновало, увидит ли друг её послание. Главное — она сделала шаг. Ноги несли девушку в магазин «Боргин и Бёркс» — за предметами, которые, возможно, смогли бы ей помочь. Старая, пыльная лавка с тяжёлыми дубовыми дверями и тёмными окнами, за которыми угадывались очертания запретных артефактов, всегда внушала ей смешанные чувства — отвращение и болезненное любопытство. Сейчас в ней говорило только любопытство. Внутри пахло старым деревом, затхлостью и магией — той особенной, древней магией, от которой волосы на руках встают дыбом. Гермиона замерла на пороге, оглядываясь. Её глаза разбегались, но не от обилия предметов — от разной частоты вибраций, исходящих от них. Что-то слева словно пробивало электрическим шоком, заставляя зубы ныть. Чуть позади неё, из угла, заставленного пыльными фолиантами и ампулами с мутными жидкостями, тянуло холодом — нечто ощущалось как тень, медленно поглощающая её, всасывающая свет из пространства вокруг. Гермиона сделала шаг вперёд, заворожённая этим холодом, и не заметила, как из-за стеллажа появилась фигура. — Мисс, вас интересует что-то конкретное? Голос раздался так неожиданно, так близко, что Гермиона отпрыгнула — чуть ли не обратно за порог, едва не споткнувшись о собственную сумку. Сердце подскочило к горлу и застряло там колотящимся комком. Она перевела взгляд на говорившего. Молодой парень, почти мальчик — на вид недавно окончивший Хогвартс, не старше двадцати. Слизеринская выправка угадывалась в том, как он держал спину — прямо, гордо, с лёгким вызовом. Но цвет волос выдавал в нём метаморфа: короткие пряди отливали изумрудным, переливались в тусклом свете лавки, как крыло зимородка. Его карие глаза смотрели на неё с откровенной забавлённостью — он не скрывал, что ситуация его веселит. — Эм, нет, то есть да, мистер… — она машинально пробежала взглядом по его одежде в поисках бейджика — старая добрая маггловская привычка, от которой она никак не могла избавиться. — Плирофоритис, — представился он, и в его голосе скользнула лёгкая усмешка — он заметил её взгляд и спешно добавил: — Можно просто Лаерт. Греческие корни, понимаю, насколько это тяжело произносить англичанам. Гермиона сконфуженно улыбнулась — уголки губ дрогнули вверх, щёки слегка порозовели. Она не стала отрицать его слов, но и не подтвердила, чтобы не задеть его чувства. Просто стояла, переминаясь с ноги на ногу, и чувствовала себя нашкодившей школьницей, которую застали на месте преступления. — Меня зовут Гермиона, — произнесла она, решив не называть фамилию. В этом местечке, пропитанном тёмной магией и подозрительными сделками, лишний раз рисковать не стоило. Особенно молодой девушке с амбициями дойти до поста Министра Магии. — Приятно с вами познакомиться, Лаерт. Лаерт лишь кивнул — сухо, коротко, без той вежливой улыбки, которая требовалась этикетом в ответ на представление. С другой стороны, по тому же этикету ей следовало бы назвать фамилию. Она этого не сделала. И теперь он ждал — молча, пристально, с лёгким нетерпением, которое выдавало лёгкое подрагивание пальцев на прилавке. Пауза затягивалась, и Гермиона поняла: он начинает выводиться. — Есть ли у вас что-то для стабилизации магических всплесков? — спросила она, чтобы разорвать тишину. Лаерт приподнял бровь — одно плавное, выразительное движение, которое изменило всё его лицо. Теперь он смотрел на неё с интересом, чуть наклонив голову набок, словно перед ним оказалась редкая книга, о которой он слышал, но никогда не держал в руках. — Вам для себя? Гермиона повторила его жест — бровь вверх, уголки губ чуть сжались. — Возможно. — Всплески связаны с негативными эмоциями? Она отрицательно качнула головой — один короткий, уверенный жест. — Просто с сильными эмоциями? Гермиона снова покачала головой. — Мисс… Гермиона, — он сделал паузу, прокатывая её имя на языке, будто пробуя на вкус, — я бы мог продать вам бесполезную в вашем случае вещицу, чем заслужил бы похвалу от начальства. — Он остановился, чуть наклонив голову в её сторону, и в глазах мелькнуло что-то тёплое. — Но нечто мне подсказывает, что я не захочу иметь дело с последствиями. Девушка приятно удивилась такому повороту. Она быстро пробежалась мысленно по своему образу — нет ли каких-то опознавательных знаков её работы в Министерстве? Блокнот, торчащий из сумки? Ручка, завалявшаяся на дне? Или его решение связано исключительно с тем, что от неё исходят волны тяжёлой тёмной энергии после… после чего? Она не договорила мысль. Потому что не знала, чем закончился тот поцелуй. А быть может дело лишь в ритуале. В конце концов, вряд-ли тёмная магия передаётся воздушно-капельным путём. Пусть они и были связаны… «Но нет, скорее всего дело лишь в ритуале, его нельзя отнести к разрешённым — это точно. Наверное, сам ритуал оставил свой след». — Мой вам совет, Гермиона, — Лаерт отступил на шаг, давая ей пространство, которое она не просила, но которое вдруг оказалось необходимо, — лучше обратитесь к кому-то более узкоспециализированному. — Он развернулся, собираясь уходить, но на полпути обернулся. — И если у вас есть ещё запросы, то… — он подмигнул, и в этом жесте было что-то мальчишеское, почти невинное, — приходите вечером в понедельник. Что-то странное загорелось в его глазах. Гермиона сделала шаг назад — неосознанно, инстинктивно. Но этот взгляд не пугал и не таил в себе угрозы. В нём сквозило искреннее, живое любопытство. Тот самый интерес, который возникает, когда находишь загадку, которую хочется разгадать. Она быстро кивнула — резко, нервно — и, не прощаясь, выскользнула из магазинчика. Дверь закрылась за ней с глухим стуком, и только тогда она позволила себе выдохнуть.

***

Она аппарировала в тёмный переулок между маггловскими домами — недалеко от кафе, где должна была встретиться с Гарри. Если, конечно, он прочитал её сообщение. «О, он это сделал», — мысленно усмехнулась Грейнджер, наблюдая за фигурой друга, широкими шагами направляющейся к кафе через дорогу. В вечернем свете, пробивающемся сквозь кроны старых лип, Гарри выглядел таким же, как всегда: взлохмаченные волосы, из-под расстёгнутого пальто виднелась форменная мантия аврора, на поясе — палочка в специальном кармашке. Он шёл быстро, почти бежал, и от этого в груди Гермионы разлилось что-то тёплое — он спешил к ней. Он пришёл. Она вынырнула из переулка и бесшумно скользнула следом, держась в нескольких шагах позади, почти касаясь его спины. Гарри шёл, не оборачиваясь, но уже у входа в заведение, руководствуясь — видимо — аврорским чутьём, резко обернулся. Их взгляды встретились. — Ты опоздала, — улыбнулся друг, и в этой улыбке, кривой и смущённой, было столько всего, что у Гермионы перехватило дыхание. Он шагнул к ней и заключил в объятия. Так, словно не было той встречи. Будто не существовало долгих месяцев отчуждения ещё до разговора о Роне, которые растянулись между ними как пропасть. Будто всё осталось по-прежнему. Это повергло девушку в шок — тёплый, ошеломляющий, почти болезненный. Она не ожидала такой лёгкости. Ей невыносимо, до слёз не хватало этого — его рук на плечах, его запаха: пороха и мяты, как и в Хогвартсе, его тепла. — Заходила в «Боргин и Бёркс» перед встречей, — зачем-то выпалила она, и голос дрогнул. Оправдание прозвучало глупо, неуместно, но она не могла остановиться. Гарри крепче сжал её в объятиях — так сильно, что затрещали рёбра. — Это не лучшее место для тебя, Гермиона, — сказал он, и голос его звучал глухо, где-то над её макушкой. Гермиона напряглась в его руках, готовая высказать всё — всё, что копилось внутри с того самого дня, когда он посмотрел на неё как на чудовище. Гнев поднялся откуда-то из глубины, горячий и колючий, готовый сорваться с языка. Но парень, ощутив этот накал — как почувствовал, что воздух между ними стал плотнее, — быстро добавил: — Надеюсь, ты нашла то, что искала перед встречей со своим мудачьим-другом. Уголки губ Гермионы непроизвольно поползли вверх. Слёзы, которые подступили было к глазам, высохли — испарились под теплом его неуклюжей, такой знакомой заботы. — Нет, — ответила она, и голос уже не дрожал. — Моему мудачьему другу повезло. Гарри рассмеялся — тем самым смехом, от которого у неё всегда теплело внутри, — и потрепал её по макушке. Широкой ладонью провёл по непослушным кудрям, приглаживая их, как в старые добрые времена. Затем неохотно отступил, пропуская её внутрь. Они говорили так, как не общались со времён окончания Хогвартса. О работе, о глупых новостях, о погоде — ни о чём и обо всём сразу. Гарри рассказывал про дежурства, про нового начальника-зануду, про то, как Джинни устроилась в «Пророк» и теперь пишет статьи, от которых у всей редакции седеют волосы. Гермиона слушала и улыбалась — по-настоящему, впервые за долгое время с ним. А потом он передал ей кулон. — Это от Джинни, — сказал он, протягивая маленький серебряный амулет на тонкой цепочке. — Сложные чары. Предупреждает об опасности, если предмет окажется в непосредственной близости. Гермиона взяла кулон — он был тёплым, почти живым. В её пальцах он будто замерцал, принимая её температуру, её пульс. Глаза Гермионы чуть намокли от слёз. Она не могла подобрать слов, только сжимала подвеску в кулаке, чувствуя, как горло сдавливает спазм. Она обязательно напишет Джинни большое благодарственное письмо — как только вернётся домой. Со всеми подробностями. Со всей искренностью, на которую способна. И в этот момент, словно уловив перемену в её состоянии, словно почувствовав, что она наконец готова, Гарри начал. — Прости меня, Гермиона, — сказал он, и в его голосе не осталось прежней лёгкости. — Я официально лауреат на номинацию «самый отвратительный друг из всех существовавших». Он взял её руку в свою — осторожно, как хрупкую вещь. И сжал сильнее, когда ощутил, как дрожат её пальцы. — Я не буду говорить, что всё в сложившейся ситуации мне понятно, — продолжил он, глядя ей прямо в глаза. — Или что я понял всё сейчас. К сожалению, нет. Но я намерен это сделать. И я знаю, что не имел права отталкивать тебя в момент откровения — даже если оно принесло мне боль. Гермиона открыла рот — вдохнула, готовясь сказать что-то важное, но он оторвал одну руку от её ладоней и поднял вверх, жестом прося дать ему выговориться. Так просят о пощаде. Так просят о последнем слове перед казнью. — Я знаю, это не совсем то, чего ты ожидала, — голос его чуть дрогнул, но он собрался, сделал глубокий вдох, расправляя плечи. — Прости и за это, Гермиона. Ты мне очень важна. Прошу, не отталкивай меня, пока я буду пытаться во всём этом разобраться и принять. Это эгоистично с моей стороны, особенно учитывая, что я сам оттолкнул тебя. Но ты мне очень нужна, Герм. И я надеюсь, что смогу быть нужным тебе. Гермиона смотрела на него — на его зелёные глаза, влажные и блестящие, на морщинку между бровей, которая появлялась всегда, когда он волновался, на его сжатые в тонкую линию губы. И чувствовала, как что-то внутри неё — замерзшее, закостеневшее — начинает оттаивать. Она аккуратно высвободила свою руку из его — мягко, но твёрдо, — и отстранилась назад. — Не совсем то, чего я ожидала, — повторила за ним она вслух, будто размышляя сама с собой, взвешивая каждое слово. — Но всё же лучше, чем тотальное отрицание. Она помолчала секунду, собираясь с мыслями. — Что же, пожалуй, я готова дать тебе время для принятия, не отгораживаясь от тебя. Если ты гарантируешь то же самое по отношению ко мне со своей стороны. Гарри улыбнулся — ослепительно, радостно, как в те времена, когда они были просто детьми и весь мир казался понятным и справедливым. — Конечно, Гермиона. Обещаю. Его улыбка не грела так, как раньше. Она скорее обжигала — слишком яркая, слишком быстрая, слишком поспешная для того, что между ними произошло. Гермиона почувствовала это, но ничего не сказала. Она сослалась на важные дела, попрощалась и вышла.

***

Она шла домой, и голова её была полна. Так много мыслей теснилось в ней одновременно, что порой она теряла нить — перескакивала с одной темы на другую, путалась, не могла вспомнить, о чём думала секунду назад. «Гарри нужно время, — сказала она себе, когда городские огни остались позади, а перед глазами замелькали знакомые улицы её района. — У нас его более чем достаточно. Пусть разбирается». Она не знала, верит ли в то, что говорит. Но очень хотела поверить. Дома она направилась сразу в ванную — скинула одежду, встала под горячие струи и стояла так долго, пока вода не начала остывать. Потом, не вытираясь, не надевая пижамы, рухнула на кровать. Гермиона заснула так, словно выпила таблетку снотворного — мгновенно, тяжело, проваливаясь в темноту, которая сначала была пустой и холодной. В эту ночь Том не вмешивался в её сны. Сначала ей было холодно от этого. И одиноко. Пустота разверзлась под ней, и она падала, падала, падала — одна, в темноте, без звука, без запаха. А потом он появился. Она не знала, откуда он пришёл. Просто вдруг — оказался рядом. Целовал её. Держал в своих крепких объятиях, таких крепких, таких желанных. Прижимал к себе так, что кости трещали, и ей нравилась эта боль. Его пальцы скользили по её спине, по плечам, по шее, и каждое прикосновение оставляло огненный след. Гермиона стонала его имя сквозь сон. Губы шевелились, дыхание сбивалось, и в тишине спальни, нарушаемой только мерным тиканьем часов, это звучало как откровение.

***

Том сидел в кресле напротив зеркала и наблюдал. Она металась по кровати, сжимая простыни, выгибалась, звала его. Лицо её было расслабленным — не тем напряжённым, испуганным выражением, которое он видел в последнее время, а мягким, почти счастливым. Он ухмыльнулся — медленно, довольно, облизывая пересохшие губы. «Видимо, мне больше не нужно навязываться ей. Она сама призывает мой образ в фантазиях». Эта мысль грела его так, как ни одна другая до этого. Она наполняла его тело странной лёгкостью — будто воздух стал прозрачнее, будто исчезла гравитация. Он чувствовал себя всемогущим в этот момент. Впервые в жизни — или, по крайней мере, впервые за долгое время — он чувствовал себя так близко к тому, что обычные люди называют счастьем. Том откинулся в кресле, прикрыл глаза и позволил себе улыбнуться — не той холодной, расчётливой улыбкой, которую носил перед другими, а настоящей. Почти нежной. Он заснул с этой улыбкой на губах. А наутро проснулся, вспоминая сон. Потому что она тоже посетила его этой ночью. И во сне она была такой же — прекрасной, желанной, но во сне она ещё была и послушной. Она тянулась к нему, и он брал её, а мир вокруг горел. И это было так прекрасно.

***

Утро встретило Гермиону серым светом за окном и чувством, что она выспалась — действительно, впервые за долгое время. Она мчалась на работу, перескакивая через ступеньки, на ходу поправляя съехавшую причёску. В голове мелькали обрывки: письмо Джинни, которое она написала ночью, прежде чем уснуть — длинное, благодарственное, полное слёз и обещаний; сны, которые выглядели не как кошмар, а как мечта; и ощущение, что жизнь, наконец, начинает налаживаться. Она была полна уверенности в собственных силах. Никогда ещё — даже на экзаменах ЖАБА, даже в день защиты диссертации — она не чувствовала себя такой собранной, такой готовой к бою. А потому она действовала на опережение. Держа путь напрямую к своей новой руководительнице, Гермиона не заметила, как её пальцы сжимаются в кулаки. Ладони вспотели, сердце колотилось где-то в горле, но она не остановилась.

***

Кабинет Меропы Гонт находился в дальнем конце коридора — туда, куда редко заглядывали посторонние. Массивная дубовая дверь с серебряной ручкой в виде змеи, обвивающей ветку гладиолуса, была приоткрыта. Изнутри доносился слабый аромат жасмина — успокаивающий, почти усыпляющий. Гермиона постучала — три коротких, чётких удара — и вошла без приглашения. Меропа сидела за столом, разбирая бумаги. Её платье сегодня было тёмно-зелёным, под цвет факультета, которым она так гордилась, с высоким воротником и длинными рукавами, на которых играли тусклые серебряные нити. Волосы, седые и чёрные вперемешку, были убраны в сложную причёску, открывающую тонкую шею и острые ключицы. Она подняла глаза на вошедшую — медленно, без спешки — и в этом взгляде было что-то изучающее, холодное. Гермиона почувствовала себя насекомым под стеклом. Но не отступила. Меропа подозрительно оглядела её — очевидно, Грейнджер выглядела очень взвинченной. Глаза горели лихорадочным блеском, щёки раскраснелись, а кудри, выбившиеся из пучка, торчали в разные стороны, придавая ей вид безумной учёной из дешёвых романов. — Здравствуй, милая, — произнесла Меропа, и голос её прозвучал на удивление ровно — без привычной теплоты, которую та обычно демонстрировала при встречах. — Я знаю, что ты вчера ушла. Всё в порядке. Она продолжала наблюдать за девушкой, не отрываясь. В её глазах горело только холодное, методичное любопытство. Гермиона чуть ли не подбежала к столу, остановившись в полуметре от женщины. Её руки дрожали. — Честно говоря, я к вам не по этому вопросу, Меропа, — выпалила она, делая глубокий вдох. — Это очень волнительно, извините. Меропа приподняла бровь — одно плавное движение, в котором скользнула власть. Старая, устоявшаяся, привычная. — Говори, моя девочка, — велела она. Гермиона улыбнулась — нервно, уголками губ, — стараясь сдержать глупое хихиканье, которое подступало к горлу. Она сама не верила, к кому пришла. К той, кого избегала месяцами. — Возможно, вы слышали о моей работе над законопроектом, — медленно начала Грейнджер, подбирая слова, будто шла по минному полю. Меропа кивнула — один короткий, утвердительный жест. Гермиона выдохнула, собираясь с силами, и на одном дыхании выпалила: — Я бы хотела, чтобы вы наложили на него своё вето, как глава отдела. Она замолчала и впилась взглядом в лицо женщины, пытаясь уловить хоть одну эмоцию. И снова — совсем как с Томом — наткнулась на непробиваемую маску. Меропа сидела неподвижно, ни один мускул не дрогнул на её лице, только в уголках губ затаилось что-то — тень улыбки? Или досады? Но вот глаза… глаза женщины таили в себе невысказанные мысли и чувства. Они блестели — живым, острым блеском. Однако разгадать их Гермионе не удалось. Она смотрела в них и видела только собственную растерянность, отражённую в зрачках собеседницы. — Это то, над чем вы работали вчера? — уточнила Меропа. Она намеренно не называла имени. Не могла назвать собственного сына «мистером Риддлом». В её жизни был только один мистер Риддл — её муж. А её сын — это её Том. Её любимый мальчик. Её гордость. Её боль. Женщина изучала реакцию Гермионы на свой вопрос — и без того догадываясь об ответе. — В том числе, — наконец выдала девушка. Меропа усмехнулась — коротко, сухо, как треск ветки под ногой. — Хорошо, — сказала она, и в голосе зазвучала новая нота — слишком высокая, чуть безумная, от которой по коже побежали мурашки. — Я даже не буду задавать лишних вопросов, хотя ты прекрасно понимаешь, во что именно ты собралась меня ввязать. Она растянула губы в улыбке — и эта улыбка была отчего-то уродливой. Уродливее любой другой вещи, что видела Гермиона прежде. — Взамен я хочу услугу, — продолжила Меропа, подаваясь вперёд. — Всего одну. Ничего такого. Гермиона нахмурилась. Она недоумевала — с чего женщина решает ничего не уточнять? Почему не спрашивает о причинах, о деталях, о том, почему именно к ней пришла молодой специалист с просьбой заблокировать собственный законопроект? Но потом решила, что дело во влиятельности Риддла. «Меропа, очевидно, знает намного больше о связях Риддла, чем я». Гермиона решила не задумываться об этом, гадая над другим. Девушка предполагала самое худшее — что Меропа отправит её на свидание с собственным сыном. Но что не сделаешь ради общего блага. Это ни к чему не обязывает. Просто ужин. Просто разговор. — Какую же? — спросила она, беря эмоции под контроль. Голос прозвучал ровно — на удивление ровно. Внутри же всё кипело. — Я пока не решила, — Меропа поднялась из-за стола, и только сейчас Гермиона заметила, насколько она высока. — Но не переживай, ничего противозаконного. Или требующего от тебя невозможного. Только то, что будет в твоих силах осуществить. Она приблизилась и положила руку на плечо Гермионы. Пальцы были холодными — слишком холодными для живого человека. — Мы заключим магический контракт, — продолжила Меропа, поглаживая плечо девушки мягкими, почти материнскими движениями. — Сама понимаешь, в конце концов, мы с тобой обязаны быть серьёзными в таких вопросах, учитывая специфику нашей работы. Она дружелюбно похлопала Гермиону по плечу — так, что та едва удержалась на ногах. — Ну что, дорогая, ты согласна? Гермиона смотрела в глаза женщине и чувствовала, что тонет. Меропа лучилась радостью — той самой излишней, неправильной радостью, которая бывает у игрока, сорвавшего джекпот. Уже сейчас, наверное, в голове у неё прокручивались планы. Уже сейчас, скорее всего, она видела перед собой картинку, в которой Гермиона вынашивает ребёнка её сыночку. — Одно действие — один раз, — уточнила Гермиона, стараясь минимизировать риски. — И всего одна услуга. Меропа улыбнулась — широко, ослепительно, так, что на щеках появились ямочки. — Или бездействие, — поправила она. — Всё, что я попрошу. Но да. Один раз. Она опустила руку с плеча на уровень ладони Гермионы, предлагая пожать её. Жест был слишком маггловским — деловой, официальный, почти мужской. Грейнджер смотрела на эту протянутую ладонь и думала. Она сама пришла к той, кого намерена была избегать. К той, от чьих идей о браке с её сыном хотела бежать на край света. К той, чьё имя вызывало у неё смесь недовольства и раздражения. Но в конце концов, Меропа никогда не желала ей зла. Просто была… навязчивой. Просто хотела, как лучше. Просто не понимала границ. Не будет же женщина настолько безумна, чтобы ценой этой услуги заставить её лечь под собственного сына? «Верно?» Верно? И Гермиона пожала её руку.