Семейные традиции

Она заметила это раньше, чем поняла. Гермиона не отдавала себе отчёта в том, как её взгляд скользнул в ту сторону. Просто подчиняясь странному, почти животному чутью, она перевела глаза с лица Риддла на стекло — и в свете, пробивающемся сквозь грязные окна министерства, заметила то, чего быть не могло. Отражение мужчины, стоящего у стены, неподвижного, как изваяние, и при этом живого — дышащего, смотрящего, видящего. Том не отрывал взгляда от окна. Всё это время — ни одного движения, ни одного жеста, ни единого намёка на то, что он вообще заметил её — изучающую глазами его. А она смотрела в стекло и видела, как он видит её. Смотрит не отрываясь. Медленно, пристально, изучающе — как кошка, затаившаяся в траве перед прыжком. И тогда — именно в тот самый миг, когда Гермиона почти поверила, что он так и застынет навсегда, — он повернулся. Риддл сделал это плавно, почти лениво, и в его позе было столько терпеливого ожидания, будто он ждал этого момента уже несколько часов. Будто всё, что происходило до сих пор, было просто прелюдией — долгой, тягучей, предсказуемой, — а сейчас начиналось главное. Неужели он думает, что я накинусь на него с кулаками? — пронеслась в голове Гермионы почти забавная мысль. Она действительно была недовольна. Это казалось бесспорным: желваки на скулах, сжатые губы, едва заметная складка между бровями — всё выдавало раздражение, копившееся не один день. Гермиона никогда не славилась добродетелью терпения. Эта истина была известна всем, кто хоть раз имел несчастье спорить с ней о чём-то важном. Однако последние недели — эти странные, вывернутые наизнанку недели сбоев магии, недопонимания, неловких разговоров и непрошеных снов — научили её одной важной вещи. Иногда полезно просто наблюдать. Смотреть, слушать, впитывать — и позволять человеку проявить себя. Без подсказок, без давления, без привычного «я знаю лучше». Выдохнуть и дать ему пространство, чтобы он раскрылся сам — как цветок, который не распустишь силой, а только сломаешь. Взять хотя бы Гарри. Если бы она засыпала его обвинениями, оскорблениями и упрёками — а в первые дни после их разговора признаться честно, ей этого очень хотелось, — она лишила бы его возможности обдумать свои слова и поступки. Как и лишила бы этой возможности себя: если бы она сразу после того, как Риддл сделал своё заманчивое предложение, согласилась бы, не раздумывая, — она не заметила бы, что он так и не ответил на её вопрос. И если бы она, проведя несколько часов за изучением ритуала, немедленно написала Тому — он не пришёл бы к ней сам, доказывая своим появлением, что цель у него действительно есть, что он желает помочь ей не из одной лишь доброты душевной. И поэтому Гермиона не позволила себе этого. Она была опрометчивой — да, ведомой эмоциями, вспыльчивой, иногда до глупости горячей (возможно, это случилось из-за тесного общения с гриффиндорцами, чьё жизненное кредо звучало как «лучше сделать и жалеть, чем не сделать»). Но глупой она не была. И сейчас, находясь наконец в тишине, вдали от знакомых, чьё влияние — осознанное или нет — всегда толкало её к действиям, она поняла простую вещь: иногда лучше не делать ничего. До поры до времени. А потом — когда время придёт — оценить, стоит ли игра свеч. Взвесить риски. Понять, есть ли у неё хотя бы приблизительное представление о том, во что она ввязывается. И только после этого — действовать. Но не бросаться в омут с головой, ведомая эмоциями, жаждой мести, желанием получить ответы на все вопросы сразу. Гарри был такой же жертвой, как и она. Гермиона пришла к этому выводу не сразу, но пришла благодаря своему решению. Его тоже обманывали. Хуже того — его обманывал друг, брат его жены, тот, кому он доверял. Рон, с его веснушчатой улыбкой и неуклюжими попытками казаться хорошим, строил из себя невинного, выжидая момента, чтобы осуществить свои замыслы. И Гарри сейчас — в растерянности, быть может, даже в панике. И если бы она накинулась на него, если бы обрушила на его голову весь свой гнев, она выстроила бы между ними стену. Так работает психика: если человек идёт в нападение — особенно когда тот, на кого нападают, понимает, что атака оправданна, — он отвечает тем же. Переходит в глухую оборону. Закрывается. Становится неуязвимым для правды, потому что правда сейчас — это боль, а боль он будет отталкивать всеми силами. Гермиона решила дать ему время. Не ради себя. Не ради сохранения их дружбы. А просто потому, что Гарри заслуживал знать правду. И иметь возможность её принять. Без давления, без ультиматумов, без «а я говорила». Если бы она завалила его обвинениями, он бы закрылся. Начал бы искать тысячи причин, чтобы отгородиться от правды, от оскорблений, от осознания предательства и собственного чувства вины. А так — у него был шанс. Ну, и может быть — только может быть, — она немного лукавила сама с собой. Она всё-таки хотела вернуть друга. Хотела, чтобы он понял, извинился, и они перешагнули через эту пропасть, разверзшуюся между ними из-за предательства Рональда. Хотела, чтобы всё стало как прежде — или хотя бы почти как прежде. Риддл намеренно громко выдохнул — так, что этот звук вырвал Гермиону из размышлений. Она моргнула. Зрачки снова сфокусировались, и она поняла, что Том успел сменить положение. Переместился, пока её мысли блуждали где-то далеко. И теперь её глаза смотрели прямо в его — серые, глубокие, с расширившимися зрачками, в которых таилось что-то тёмное и влажное, как дно океана. Том начал медленно приближаться. Каждый его шаг был плавным, почти текучим — так двигается хищник, который уже выбрал жертву и теперь просто наслаждается последними мгновениями перед прыжком. Он остановился ровно на таком расстоянии, чтобы пространство между ними могла разделять только его ладонь, протянутая вперёд открытой, спокойной. — Пойдём, — сказал он. Гермиона нахмурилась, опуская глаза. Её взгляд упёрся в его руку — широкую ладонь с длинными пальцами, на указательном из которых тускло поблёскивало простое золотое кольцо с треснувшим чёрным камнем. Камень был расколот надвое тонкой, почти незаметной трещиной, и в этой трещине, казалось, пряталась какая-то древняя, выветренная тайна. — Что, сейчас? — спросила она, продолжая разглядывать руку, не в силах оторваться от этого кольца. — Конечно. Он, должно быть, шутит. Мысль пришла сама собой, и Гермиона даже негромко хмыкнула — коротко, почти беззвучно, — прежде чем поднять взор на Тома. Но он не улыбался. В его глазах не горели искорки веселья. Не было даже намёка на лёгкую насмешку. Он, мантикора его раздери, был абсолютно серьёзен. Заметив её сконфуженность — забавную, почти детскую растерянность, которая так не вязалась с образом непробиваемой мисс Грейнджер, — Том чуть приподнял уголки губ. — Тебе понравится, — сказал он мягко, и улыбка его стала шире — тёплой, почти ласковой. — Пошли. Не дожидаясь ответа — видимо, осознав, что её ступор может затянуться, — мужчина сам опустил руку ниже и захватил её ладонь в свою. Движение было быстрым, но не резким. Уверенным. Гермиона дёрнулась — рефлекторно, от неожиданности. Но не вырвалась. Не смогла. Или не захотела — она ещё не решила. Прикосновение Риддла вызвало в ней знакомый коктейль чувств. С одной стороны, её будто ударило током — ладонь горела, и всё её естество кричало: убери. С другой — этот жар разлился по венам, пробуждая адреналин, заставляя сердце биться быстрее и громче. Его рука была тёплой. Большой. Непоколебимой. И это было… приятно. Странно, неправильно, но приятно. Интимно. Запретно. — Это замечательно, что ты такого высокого мнения о нашей коммуникации, — произнесла Гермиона, и её собственный голос прозвучал для неё самой слишком заинтересованно, почти флиртующе. Она не хотела этого. Она собиралась лишь подколоть мужчину с синдромом главного героя, но в интонации проскользнуло что-то чужое — тягучее, не её. — Но я не могу бросить работу из-за твоего желания увести меня… кстати, куда? Между ними — их сцепленные руки. Она чувствовала отвлекающее тепло его кожи. Каждым нервом, каждой клеткой. Она не сказала «не хочу». Она сказала «не могу». И она знала — Том заметил. Он всегда замечал такие детали — мелкие, незначительные для постороннего глаза и ушей, но такие красноречивые для того, кто умеет читать между строк. Она и сама была такой — и потому от неё не скрылось, как едва ощутимо, чуть сильнее сжались его пальцы после этих слов. — Можешь, не переживай, — ответил он, перехватывая её плечо второй рукой. Жест был собственническим, но не грубым — скорее успокаивающим, как у дрессировщика, работающего с нервной лошадью. — Я договорюсь с твоим начальством. Мужчина чуть наклонился ближе — буквально на миллиметр, — и этого оказалось достаточно, чтобы щёки Гермионы покрылись алым. Она чувствовала, как кровь приливает к лицу, как тепло разливается по скулам, как веснушки на её коже — те самые, что обычно прятались под слоем тонального крема — становятся вдруг отчётливее, ярче, заметнее. Достаточно мило, чтобы вызвать умиление. Достаточно притягательно, чтобы у него возникло желание прикоснуться к этому участку кожи. — Это… — голос Гермионы сорвался. В горле пересохло, будто она целый день не пила воды. Ей было невыносимо жарко. Она горела — вся, целиком, с головы до пят. Её ладонь в его руке вспотела, но она не хотела отодвигаться. Пока нет. Не сейчас. Она не доставит ему такого удовольствия. — Это ты решил, что можешь спокойно влиять на рабочий график сотрудников министерства после того, как был на вечере с секретарём министра? — продолжила она после небольшой заминки, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем она себя чувствовала. Том разразился смехом — красивым, мелодичным, но коротким, как удар хлыста. Этот смех прокатился по коридору, отразился от стен и затих так же внезапно, как начался. — Так ты наблюдала за тем, с кем я провожу время, маленькая мисс Грейнджер? Она смотрела на него. Следила за ним, как и он — за ней. Эта мысль успокоила Тома. Из глубины его существа поднялось тёплое, почти нежное чувство — желание сжать её в объятиях, прижать к груди, зарыться лицом в её волосы. Приступ умиления, смешанного с голодом. — Нет, — выпалила Гермиона слишком быстро. Так быстро, что сама осознала свою оплошность ещё до того, как звук угас. — Просто заметила. Риддл медленно кивнул — намеренно, подчёркнуто медленно, чтобы она видела: он понял. Он всё понял. Она врёт. Они оба знают, что она врёт. Но он не станет её уличать — не сейчас, не здесь. Он дарит ей эту маленькую поблажку, эту иллюзию безопасности. Ради её спокойствия. Ради того, чтобы разговор продолжался. — У меня есть связи, — сказал он вместо этого, отпуская её плечо и мягко, но неотвратимо разворачивая её к выходу при помощи их сцепленных рук. — Пойдём. Ей было правда интересно. Любопытство свербело где-то под рёбрами, заставляя сердце биться быстрее. Но так нельзя. Она не могла уйти без предупреждения, бросить рабочее место, исчезнуть в середине дня только потому, что какой-то мужчина — пусть даже очень влиятельный и привлекательный — щёлкнул пальцами. — Нет, — твёрдо сказала Гермиона, почти тормозя пятками по полу. — И, к твоему сведению, какие бы связи у тебя ни имелись, у моего отдела новый начальник, просто об этом пока… — Гонт, я в курсе, — перебил Том, не оборачиваясь. В его голосе не было раздражения — только спокойная, абсолютная решимость. — Пошли. Гермиона хватала ртом воздух, силясь что-то сказать, но он продолжал, даже не дав ей начать: — Я же сказал, что у меня есть связи, не переживай. Завтра придёшь на работу — и тебе не зададут ни одного вопроса, если скажешь, что Том Риддл потребовал пройти за ним. Она сделала слабую попытку протестовать вновь — больше для порядка, чем из реального нежелания. Словно проверяла, не рассыплется ли его уверенность, если чуть надавить. — Но это не профессионально… — Возможно, — Том наконец повернулся к ней всем корпусом, не скрывая хитрой ухмылки. — Тебя даже похвалят за то, что ты пошла со мной. И она сдалась. Чем бы не занимался, тьма побери, Том Риддл — он явно не шутил, когда говорил, что её могут похвалить за оставление рабочего места. Гермиона, впрочем, нисколько не опасалась выговора, сколько желала проверить: последует ли он вообще. Ей нужно было испытание — то ли для Тома, то ли для самой себя. А может, она просто впервые хотела совершить поступок и знать, что за её спиной — связи, что есть тот, кто прикроет, чьё имя достаточно произнести, чтобы заслужить похвалу. Ничего подобного у неё не было прежде, и она никогда не думала, что это случится, — а уж тем более, что этим человеком окажется Том Риддл. Да, дело было совсем не в страхе наказания. Дело было в другом — в адреналине, бегущем по венам жидким огнём, в сердце, колотящемся где-то в горле, в теле, которое рвалось вслед за ним, даже если ей сделают выговор за самовольный уход. А быть может, особенно если мне сделают выговор, — подумала она, и в этой мысли было столько незнакомой, почти пугающей свободы, что она не узнала себя. Или узнала. Наконец-то узнала. Потому что сейчас, без оглядки на гриффиндорских знакомых с их громкими лозунгами и вечным «так правильно», у неё впервые появилась возможность поступать, как она хочет. Не как «правильно». Не как «надо». А как хочется ей. Том вглядывался в её лицо, читая перемену — из растерянного в решительное, из неуверенного в твёрдое. И удовлетворённо кивнул, будто только что получил подтверждение давно сделанному выводу. — Сначала мы спустимся в кофейню, — заявила Гермиона, делая шаг по направлению к выходу. — А дальше посмотрим. Том чуть приподнял бровь — насмешливо, но без издёвки — и, распахивая дверь, чтобы пропустить её как можно быстрее за пределы кабинета, не давая времени передумать, добавил: — Хорошо, Гермиона. Они шли в тишине — долгой, но не тягостной. Сотрудники министерства, попадавшиеся им навстречу, провожали лишь Тома любопытными взглядами, совсем не обращая внимания на неё, но Гермиона старалась этого не замечать. С Риддлом, как ни странно, было не так тяжело, как она привыкла. Рядом с ним не нужно было подбирать слова, бояться осуждения, оглядываться на чужое мнение. Он принимал её любой — злой, растерянной, сомневающейся, решительной. Это пугало. И притягивало. Они спускались по лестнице, когда им попалась Мэнди Броклхерст — из отдела приёмов, вечно озабоченная своими бумагами и сплетнями. Её расфокусированный взгляд, устремлённый куда-то в сторону, мгновенно прояснился, стоило ей заметить Риддла. Она буквально таяла на глазах — плечи расправились, спина выпрямилась, и она, стараясь выглядеть небрежной, чуть оттянула ткань мантии вниз, обнажая ключицы. — О, Мэнди, будьте так любезны, — Том аккуратно выпустил руку Гермионы из своей. Жест был почти незаметным, но девушка почувствовала его всем телом — холод там, где только что было тепло. — Передайте госпоже Гонт от меня, что по моему делу со мной отправляется специалист из её отдела. Мисс Грейнджер. Гермиона была не рада этому — потере его тепла, его близости. Но она была благодарна. Понимала, что лишние сплетни ей ни к чему. Их и так хватало из-за её возраста, её происхождения, её непомерных амбиций. Мэнди бросила быстрый взгляд на Гермиону — холодный, оценивающий, почти враждебный — и сразу же вернула его к Риддлу. — Спасибо, дорогая, — лучезарно улыбнулся Том. И это стало концом для Мэнди. Она активно закивала, чуть ли не всем телом подаваясь вперёд, к нему, желая что-то сказать, но не находя слов. Её глаза блестели, губы приоткрылись, и она напоминала птицу, заворожённую взглядом змеи. Чёрт возьми, как непрофессионально! Гермиона не понимала, чем вызвана её злость — то ли этим откровенным спектаклем, то ли той невероятно привлекательной улыбкой Риддла, предназначенной не ей. Ну да, а оставлять рабочее место — верх профессионализма! — укололо подсознание. — Нам пора, — отмахнулась она от мыслей и стремительно зашагала к лифту. Её рука уже тянулась к кнопке вызова, когда Том — непонятно каким образом подобравшийся к ней сзади так быстро и бесшумно — опередил её. — Ну и зачем ты убежала? — спросил он, и в его голосе слышалась лёгкая усмешка. — Чем ты занимаешься помимо артефактов? — без секунды промедления спросила Гермиона, игнорируя его вопрос. — И откуда у тебя такие связи… — она выделила последнее слово, и в её голосе прозвучала едва заметная, но уловимая обида. — …в Министерстве. Лифт прозвенел, оповещая о готовности. Том нежно, но твёрдо нажал ладонью на её спину, подталкивая внутрь, и зашёл следом. Девушка чуть ли не кипела от злости — на него, на себя, на этот дурацкий лифт, который сейчас казался тесной клеткой. Она вспоминала свои же рассуждения о том, что не все вопросы должны получать ответы сразу, о том, что иногда лучше дать человеку возможность раскрыться самому. Но как же это было сложно в присутствии Риддла! Каждый раз он своим присутствием переворачивал её мышление с ног на голову. — Связи со многими отделами министерства я имею в следствие тесного сотрудничества с сотрудниками во время деятельности министерства, — Том нажал на кнопку. — И не только. Многие из них обращаются ко мне и вне рабочего процесса. Примерно так работает механизм обзаведения связями. Стенки лифта давили. Риддл казался слишком большим для этой кабины — он заполнял собой всё пространство, вытесняя воздух, оставляя только свой запах: древесный, пряный, с нотками можжевельника. Этот запах, казалось, пропитал кожу Гермионы, проник в лёгкие, путал мысли, лишая воли. — Так почему ты убежала, дорогая? Это слово. Дорогая. Изначально предназначенное Мэнди. Оно снова вывело её из себя. Гермиона приблизилась к нему — шаг, второй, третий, пока их не разделяло только несколько сантиметров воздуха. Она вглядывалась в его глаза снизу вверх, из-под насупленных бровей, и старалась, чтобы голос звучал уверенно. — О, и я отвечу на вопрос, Том, — повторила она его слова, вкладывая в них столько же вызова, сколько смогла собрать. — Но не сегодня. Риддл положил руку ей на плечо — и в этом прикосновении было что-то успокаивающее, отрезвляющее. Горячая волна злости схлынула, оставив после себя чувство неловкости. Она вела себя по-детски. Совершенно непонятно почему. Том криво улыбнулся — улыбкой, от которой хотелось одновременно дать ему пощёчину и прижаться к нему в поиске безопасности — и медленно, почти демонстративно облизнул губы. — Хорошо, Гермиона, — он убрал руку и поднял обе ладони вверх — маггловский жест капитуляции, символ безоружности. — Твоя взяла. Она продолжала вглядываться в его глаза — и наконец увидела. Искорки веселья. Те самые огоньки, которых не хватало всё это время. — Где ты собирался проводить ритуал? — спросила она неожиданно — как для него, так и для себя. Двери лифта открылись, даря Тому несколько секунд на размышления. Ей не нужно было уточнять, о каком ритуале идёт речь — последний раз они говорили только об одном: стабилизации магии. Но сам волшебник практиковал настолько разные виды магии, что на мгновение задумался, о чём именно она спрашивает. Странно. Он не мог припомнить ни единого случая, чтобы забывал, с кем, когда и о чём можно говорить. Видимо, временное помутнение от её близкого присутствия. Они вышли из лифта, оставляя в кабине смешанный запах их духов — её цветочный, его древесный. — Вообще, его лучше проводить на природе, — начал Риддл, замечая боковым зрением, как Гермиона быстро кивает — отмахиваясь, соглашаясь, показывая, что эту информацию она и так знает. И ожидая прямого ответа. — Но я хотел начать у себя дома. Чтобы ты привыкла ко мне как к стабилизатору прежде, чем мы отправимся на открытую местность рисковать твоим положением, если твоя магия совершит выброс. Гермиона продолжала идти к выходу, молча, глядя в пол. Прошла мимо лестницы к кофейне — не заметила или не захотела замечать. — Что ж. — Она наконец подняла голову. — Тогда займёмся этим сейчас, раз уж мы свободны. Твоя квартира имеет камин? — после затянувшегося молчания спросила она. Том остановился. Она тоже — потому что он шёл чуть впереди, и его внезапная статичность вынудила её замереть. Он смотрел на неё с неподдельным удивлением — и даже не пытался этого скрыть. Риддл не понимал, как работают её мысли. Это казалось странным. Он изучил её достаточно хорошо — или думал, что изучил, — но каждый раз она удивляла его по-новому. На секунду мелькнула тревога: не связано ли это с излишним воздействием на её разум? Но он быстро отмёл эту мысль. Он слишком опытен для ошибок. Слишком хорош. С ней всё в порядке. Просто она… такая. Непредсказуемая. Изумляющая. — Сейчас? — переспросил он, приподнимая бровь. Она улыбнулась — не победно, не насмешливо, а шаловливо, почти озорно. — У меня были другие планы, — признался Том. — У меня тоже. — Она выглядела настолько самодовольной, насколько это вообще возможно для человека, стоящего в коридоре министерства и обсуждающего тёмномагический ритуал, направленный на стабилизацию её выбросов. — Но планы меняются. Риддл напрягся — но не разозлился. Это было странно. Обычно неподчинение вызывало в нём холодную ярость. А здесь… здесь было только любопытство. И предвкушение. — Так есть камин? — повторила она. — Нет, — ответил он, и его голос вдруг стал ниже, темнее, почти мурлыкающим. — Мы аппарируем. Он схватил её за талию — резко, крепко, без предупреждения. Гермиона ойкнула от неожиданности, вцепилась в его плечо — и мир вокруг них скрутился в тугую спираль, сжимаясь, исчезая, чтобы через секунду родиться заново — уже в другом месте, в другом воздухе, в другой тишине.