Зарисовки с Ким Сокджином pt2

      

***

      Чонгук делал вид, что смирился с новым положением Джина — омеги. Но внутри него всё бурлило. Это была лишь маска, временная, тонкая, трещащая по швам. Он знал: время играет против них. За два года с момента презентации у Джина не было ни одной течки, но Чонгук не верил, что это будет длиться вечно. Всё в нём, каждая альфа-жилка, кричала: нужно быть готовым. Джин должен быть готов.       Поэтому он и разработал план. Безумный, рискованный, вызывающий протест даже у него самого — но необходимый.       — Это абсолютно паршивый план, — первым нарушил молчание Тэхён, скрестив руки на груди.       Остальные сидели молча. Не потому что были согласны — просто переваривали услышанное. Чонгук понимал: если бы он попробовал провернуть это в одиночку, без их ведома, его бы сочли извращенцем. Навязчивым, неуправляемым, опасным. Впрочем, он и был таким. В каком-то смысле.

      — Несмотря на всю твою одержимость хёном, — начал Юнги, поджав губы, — должен признать: в твоих словах есть доля логики.       Чонгук кивнул, будто соглашаясь… а потом резко мотнул головой.       — Я не одержим Джин хёном.       Его голос прозвучал резко, почти угрожающе, но вместо эффекта — лишь закатывание глаз и глухое, многозначительное молчание. Все знали правду. Все, включая стафф, менеджеров, охрану — черт, да, наверное, и сами фанаты замечали, каким собственническим был младший альфа по отношению к старшему. Словно его внутренняя система координат вращалась вокруг одного — Ким Сокджина. Ещё до его презентации это выглядело как болезненная привязанность, но после — всё приобрело почти хищническую форму.       После объявления о статусе омеги Чонгук стал другим. Жёстче. Настороженней. Опаснее. Он стал воплощением инстинкта альфы, пульсирующего на грани срыва. При малейшей угрозе, даже мнимой, он реагировал как зверь: мгновенно, не раздумывая. Курсы управления гневом не помогли. Он проходил их из вежливости. Но стоило кому-то, даже случайно подойти слишком близко к Джину, пересечь его границы, дотронуться… взгляд Чонгука становился ледяным, челюсти сжимались, мышцы напрягались до боли.       Но хуже всего были те моменты, когда другие альфы — даже члены руководства или стилисты — начинали вести с Джином обычную беседу. В глазах Чонгука это превращалось в «подкаты». В его мире не существовало нейтральных взаимодействий с омегой, особенно с таким омегой, как Джин. И тогда он рычал. Низко, громко, по-звериному. Это рычание заставляло замереть весь зал, всех в радиусе слышимости — особенно Джина. Оно не было направлено на него, но каждый раз касалось его до дрожи.       С тех пор между ними стало невозможно. Конфликт за конфликтом, взрыв за взрывом. Джин старался игнорировать Чонгука, как будто мог силой воли стереть из сознания его навязчивое присутствие. Но тот не позволял. Он цеплялся. Он был липким, навязчивым, будто инстинкт в живом теле. Чонгук не отступал.

***      

      — Я могу постоять за себя! — голос Джина прозвучал резко, почти с отчаянием. Впервые за долгое время он сорвался, не скрывая злости. Его глаза горели не страхом, не болью, а гневом. Чистым, яростным, почти гордым.       Чонгук замер. Он слышал это раньше. В другой жизни, когда Джин был бетой. Но сейчас… это было другое. И он ответил не менее жёстко, голосом, холодным, как лёд в венах:       — Ты не знаешь, на что способны альфы, Джин.       Он произнёс это не как угроза. Как приговор. Тихий, мрачный, полный боли.       — О, я прекрасно знаю. Благодаря тебе.       И это было уже не просто ударом. Это было ножом под рёбра. Прямо в самое уязвимое. Лицо Чонгука исказилось. В этом выражении смешались всё: шок, обида, боль, глухая злость и что-то ещё — то, что он даже себе не мог признать. Он отвернулся, сделав шаг назад, чтобы не рухнуть прямо перед ним.       После этого между ними наступила тишина. Не просто тишина — безмолвие, удушающее, как вакуум. Оно вытекало за пределы их комнаты, растекалось по общим пространствам, обволакивало всех, кто был рядом. Особенно Чимина. Второй омега словно погас. Он перестал шутить, перестал танцевать, стал реже появляться на репетициях. Вскоре заболел. Его организм, тонко чувствующий эмоциональное поле, не выдержал этой серой, вязкой атмосферы. Альфы были в панике. Они не понимали, как помочь. Каждый чувствовал: это больше, чем ссора. Это трещина в основе их общей жизни.       Чонгук винил себя. Он не спал ночами, сидя у двери комнаты Чимина, ожидая, что вдруг понадобится помощь. Он не приближался к Джину, но каждый день его глаза сами искали силуэт старшего. Чонгук знал, что должен извиниться, но не успел.       Первым пришёл Джин. Это сбило Чонгука с ног. Он не знал, что сказать, как реагировать. Джин просто пришёл. Без слов, без обвинений. Они оба начали терапию. Шаг за шагом, на ощупь, будто в темноте. Иногда даже разговаривали. Иногда смеялись, но между ними всё равно оставалась трещина, замазанная, но не зажившая.

***

      И было то, о чём никто не говорил вслух — не потому что не знали, а потому что боялись.       Блокаторы.       Джин скрывал свой запах. Всегда. Он утверждал, что его аромат — искусственный, приторный, химозный. Он говорил это с такой убеждённостью, что даже психотерапевт не смог поколебать его мнение. Никто из альф не чувствовал его по-настоящему. Его истинный запах был спрятан — как и всё, что Джин не хотел отдавать миру. Чонгук сходил с ума. Он не признавался себе, насколько это важно. Насколько он отчаянно хочет почувствовать Джина. Не как омегу, не как тело — как человека. Его суть. Его истину.       И именно поэтому у него теперь был план.       Тэхён сопротивлялся дольше всех. Он ворчал, бросал колкие замечания, закатывал глаза, как будто одним лишь своим раздражением мог разрушить весь замысел. Но даже он в итоге сдался — под тяжестью логики и фактов, которые не оставляли пространства для иллюзий.       А вот Чимин остался твёрд. Его протест был тише, мягче — но куда упрямее. Он, как омега, не просто не верил в план Чонгука — он считал его опасным. Внутренне неправильным. Против природы. Но всё равно согласился, чтобы последнее слово было за тем, кого это касалось больше всего.       Сокджином.       — Что? — голос Джина прозвучал громко, почти оглушительно в тишине комнаты, когда Намджун, с привычной уверенностью лидера, озвучил их предложение. Или приговор — смотря с какой стороны смотреть. Джин вскинул брови и уставился на Чимина. Тот лишь слегка пожал плечами, будто хотел сказать: я с тобой, хён, но я не смог их остановить.       — Тебе нужно уметь противостоять альфам и их феромонам, — спокойно повторил Хосок, не отводя взгляда.       Джин посмотрел на него как на врага. Его взгляд был ледяным, режущим. Это был не просто протест — это была угроза. Сокджин умел защищаться. Он делал это годами. Сначала как айдол в беспощадной индустрии, потом как «бета» среди альф, а теперь как омега, которого все хотели защитить, даже когда он сам не просил об этом.       — Когда блокаторы перестанут работать, твой аромат станет известен другим. Особенно альфам. — Юнги говорил медленно, почти мягко, но каждое слово звучало как капля на раскалённый металл. — Они попытаются привлечь тебя. Феромонами. И не только.       — Что ты имеешь в виду? — Джин усмехнулся, сухо, безрадостно. Его губы приподнялись, но глаза не смеялись. Они метали молнии. В этом взгляде было всё: презрение, вызов, гнев. Как вы смеете. Он смотрел на них всех — своих мемберов, свою «семью», как на заговорщиков.       — Феромонный дождь, например, — вставил Тэхён, всё ещё слабо веря в эту затею, но играя по правилам.       — Или альфа-голос, — процедил Чонгук, сжав зубы. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, когда он представил это. Джина — не защищающегося, а сломленного. Безвольного, обмякшего от чужих феромонов, подчинённого инстинкту. Эта картина вызывала в нём паническую ярость.       — Я не игрушка! — голос Джина теперь был тише, но от этого опаснее. — И не подопытный.       — Мы знаем, — Намджун говорил спокойно, уравновешенно, словно сглаживая острые края. — Именно поэтому мы говорим с тобой сейчас. До того, как что-то случится. Пока ты можешь выбирать.       — Вы называете это выбором? — Джин встал, шагнул от стола, спина напряжена. — На меня уже смотрят как на проблему. Словно то, что я омега — это недостаток, отклонение, а вы хотите усугубить это, устроив мне тренировку? Как собаке, чтобы она не бросалась на других?       Никто не ответил сразу. Они знали, что он прав, но и знали, что молчание сейчас — не поражение, а уважение.       Джин обернулся на Чонгука. Его глаза были тяжелыми, полными упрёка.       — Это твоя идея?       И Чонгук кивнул. Он не стал оправдываться. Не стал отводить взгляд. — Да. Потому что ты можешь быть сильным, Джин-хён. Но даже ты не знаешь, что с тобой сделает настоящий альфа в момент, когда ты будешь уязвим. Я видел это. Я… знаю.       Сокджин вынужденно отвернулся. В нём пульсировала злость, страх, отвращение, но где-то глубоко под этим — предательская часть него самого спрашивала: а вдруг он прав?       — Но знаешь, почему я придумал этот план? — голос Чонгука стал тише, но от этого только опаснее. Его взгляд сверлящий, прямой, будто прожигал насквозь, и Джин, несмотря на свою стойкость, вздрогнул. — Потому что ты до сих пор не позволяешь никому из нас помочь тебе. Не по-настоящему.       Голос младшего альфы звучал глухо, сдержанно, но за этим стояло слишком много накопленного.       — Прошло два года. Два. А мы — те, кто рядом с тобой каждый день — до сих пор не знаем, как ты пахнешь. Мы даже не знаем, кто ты теперь, Джин-хён. Только представь: как мы можем защитить тебя, если ты сам нас отталкиваешь? Если ты всё ещё бежишь — от себя, от нас, от самой жизни, в которую тебя толкнул этот мир?       Он сделал паузу и продолжил, уже грубее, с болью, которая прорвалась сквозь броню.       — Мы не предлагаем тебе ничего постыдного. Мы не собираемся тебя соблазнять. Это не о влечении. Это о том, чтобы ты, наконец, перестал прятаться. Чтобы ты научился выживать в мире, где омега — не просто статус, а уязвимость.       Джин стоял с выражением, в котором смешались удивление, злость и… нечто ещё. Что-то тяжёлое, неохотно просыпающееся внутри. Он встретился взглядом с каждым из них — и, словно впервые, увидел Чонгука. Не того, кто рычал на каждого, кто дышал в сторону Джина. А другого — уставшего, по-настоящему взрослого. Сломленного заботой.       — Хорошо, — тишина дрогнула, как и голос Джина. — Мы попробуем, — слова были ровные, но в них чувствовалось внутреннее дрожание. — Но если это не даст результата — вы все, и особенно ты, Гук, забываете об этой идее. Навсегда.       Все согласно закивали. Никто не ожидал, что он согласится, а уж тем более так хладнокровно, будто не совершал сейчас шаг на край скалы.       Джин медленно снял кардиган. Под ним виднелись привычные защитные пластыри-блокаторы, те самые, что прятали его от мира. Он поднял руку к шее и одним быстрым движением сдёрнул первый. Тишина. Ничего. Затем — второй, с поясницы. Напряжение в комнате возрастало. И, наконец, третий — с нижней части живота. Джин скинул пластырь на пол, не заботясь о том, куда он упадёт. Он стоял обнажённый в своей уязвимости и ждал.       Первые несколько секунд были будто из другого измерения. Все затаили дыхание.       Потом накрыло Чонгука, но к счастью, этого никто не заметил. Он почти физически слышит, как аромат прорывается в воздух. Густой, тёплый, многослойный. Он не был таким, как можно было ожидать от Джина. Он был не мягким и не цветочным. Он был глубоким, соблазнительным, дымчатым. Смесь насыщенного пачули, пряных аккордов и чего-то еле уловимо горького, как шрам. Аромат силы, спрятанной под мягкой кожей. Аромат боли, которой не дали выхода. Это было ударом.       Чонгука будто толкает назад. Он моргает, пытаясь удержать равновесие, прижимает ладонь к груди, ощущая, как сердце сбивается с ритма. Его глаза дрожат, зрачки расширяются. Он делает вдох и его сносит.       Он чувствует, как внутри него просыпается что-то первобытное. Его инстинкт альфы кричит, требует приблизиться, окружить, запретить другим даже смотреть, но Чонгук остаётся на месте, вцепившись в подлокотники кресла так сильно, что пальцы белеют. Только это удерживает его от того, чтобы встать. Он дрожит. Боже, как он недооценил Джина.       Остальные мемберы тоже поражены.       Тэхён, обычно беспечный, сидит с приоткрытым ртом. Его пальцы дрожат, он не сводит взгляда с Джина, словно впервые по-настоящему видит его.       Юнги и Хосок сдержаны, но в их глазах мелькает опасное напряжение — не желание, а острое понимание того, насколько Джин теперь уязвим и… чертовски притягателен.       Чимин, омега, сидит словно загипнотизированный. Его собственные феромоны начинают вибрировать в воздухе, отзываясь на запах Джина как на зов. Он сглатывает.       Намджун выпрямляется, будто вдруг ощутил ответственность ещё более давящую, чем прежде. Он первый приходит в себя — как всегда.       Но Чонгук… Чонгук закрывает глаза. Его трясёт. Он утопает в этом аромате. Он знает, ещё немного, и он потеряет контроль. Ему нужно выйти. Немедленно. Но он не двигается. Он не может. Потому что Джин стоит перед ним — открытый, и он чувствует, как внутри него что-то ломается.       Первым подаёт голос Чимин. Его феромоны лёгкие, еле уловимые, с оттенком сицилийских роз осторожно тянутся к Джину, обвивая его мягким, почти шёлковым облаком. Он вдыхает, будто впервые, и шепчет, не сдерживая восхищения:       — Вау, Джин…       Словно это становится разрешающим знаком, остальные начинают шевелиться. Хосок, поначалу напряжённый, медленно поднимается на ноги, его движения осторожны, будто он приближается к чему-то священному.       — Это невероятно, — говорит он почти шёпотом и приближаясь к Джину.       Старший стоит на месте, его руки опущены, плечи немного напряжены, но лицо отражает удивление. Он явно не ожидал, что его не оттолкнут. Что не отвернутся. Что никто не нахмурится и не скажет: «Ты пахнешь странно». Страшнее этого не было ничего.       Намджун смотрит на него, глаза полны чего-то трогательного и глубокого — почти благоговения.       — Пожалуйста, — просит он, едва слышно, и Джин, ошеломлённый, автоматически кивает.       Они подходят к нему один за другим. Их ароматы знакомые, родные, разные, но теперь они начинают перемешиваться с его. Объединяться. Пространство наполняется сплетением нот: роза, пачули, сандал, мята, дым, мускус. Джин стоит в центре этого аромата, словно в вихре тепла, принятия и… любви.       Он впервые за два года дышит по-настоящему. Внутри него поднимается странное чувство — облегчение, почти счастье. Он ощущает, как в нём что-то отпускает. Как страх, закованный в позвоночник, ослабевает. Он не отвратителен. Джин — один из них, и даже если он другой, это не значит, что он чужой.       Но когда круг завершается, он вдруг осознаёт: одного не хватает.       Чонгук.       Он всё ещё стоит в том же углу. Неподвижный. Молчащий. Упрямо сжав кулаки. Он будто вырван из времени, застывший между желанием и ужасом.       Глаза Джина ищут его и видит, как Чонгук дрожит. Его губы шевелятся беззвучно, будто он что-то говорит себе. Чонгук делает шаг назад. Потом ещё один. Его плечи напряжены до предела, челюсть сжата, взгляд опущен. Младший альфа резко разворачивается, его пальцы дрожат, ногти впиваются в ладони, а затем он уходит.