Зарисовки с Ким Сокджином pt2

      Сокджин стоит, как гром среди ясного неба, его глаза пронзают взгляд Чон Хосока, и внутри него вдруг закипает невообразимая сила. Магия. Эта магия, которая словно огненный поток, начинает пробиваться сквозь каждую клеточку его существа, взрываясь в его груди. Она поднимается, как лавина, волна необузданной, неконтролируемой мощи, стремящаяся вырваться наружу, невзирая на запреты и разум. Джин ощущает, как магия стремится выбрать себе цель, но в то же время осознает, что поддаться этому порыву — значит потерять контроль и разрушить все вокруг.       Он понимает, что демонстрация силы в ответ на провокацию — это не решение. Это ошибка, о которой он будет сожалеть. Но ядро ярости в его груди растет, сжимаясь в огромный шар, который готов разорвать его изнутри. Еще одна секунда, и все сорвется. Проклятая магия.       Захвативший его гнев и магическая сила не останавливаются перед ни чем. Он пытается удержать их в себе, пытается сдержать бурю, но это невозможно. И вот оно происходит — то, что он обычно сдерживает всеми силами. Его магия начинает расползаться в округе, не выбирая ни цели, ни жертвы. Она растекается, охватывает всех, кто находится рядом, безжалостно захватывая каждого в своем гнетущем круге. Его собственные друзья — и те попадают под ее влияние.       Суть его магии — это иллюзии, которые лишают человека его воли и поглощают его страхи. Они забирают того, кто становится их жертвой, и окутывают его тем, от чего тот пытается убежать, чем скрыться. Это не просто образы, это не просто страхи. Это самые глубокие и скрытые ужасы, которые существуют в глубинах души. С каждым мгновением эти иллюзии становятся всё реальнее, поглощая сознание, заставляя человека переживать свои худшие кошмары.       Джин всегда старался контролировать эту силу, ибо знал — как только она вырывается из-под его контроля, она несет не только боль и страдания для окружающих, но и для него самого. Вскоре он ощущает, как его память начинает искажаться. Всё становится туманным, как дымка, всё, что происходило за последние минуты, будто растворяется в воздухе. Он понимает, что с этой магией всегда есть обратная сторона: искажение восприятия, потеря воспоминаний, и чем сильнее он использует свою силу, тем больше рискует забыть даже самые важные моменты своей жизни.       И вот теперь он чувствует, как эта магия не только разрушает тех, кто вокруг, но и уничтожает его самого, шаг за шагом. Джин может чувствовать, как части его самого исчезают из его памяти, как это всё — иллюзия, которая поглощает не только окружающих, но и его самого.

***

      Хосок ощущал, как его мир рушится, как тысячи осколков реальности проникают в его душу. Он стоял, парализованный, в ловушке своего собственного сознания, словно унесенный в прошлое, в тот день, который должен был быть забыт. Но магия, чужая магия, возродила его с полной жестокостью, заставив пережить всё снова. Каждый момент, каждая деталь снова ярко воспроизводилась перед его глазами. Он снова стоял на том самом месте, в той самой тени, где когда-то чувствовал тепло, а теперь это тепло было лишь болью.       Перед ним был человек, тот, кого он когда-то любил. Его лицо — столь знакомое, столь любимое — было мягким, почти невесомым в своей печальной улыбке. Он протягивал руку, как в тот момент, когда они были счастливы вместе, без оглядки на мир, без страха. Но Хосок знал, что это не реальность. Это была иллюзия, жестокая, безжалостная. Она пыталась воссоздать этот идеальный момент, но внутри него бурлила боль, потому что этот момент был потерян, и вернуть его было невозможно.       — Человек? — прозвучал голос отца, и Хосок почувствовал, как этот вопрос вонзается в его сердце. Словно нож, пропорционально глубокий, как если бы он снова умирал, ощущая холодный взгляд, который раздирал его душу. Этот взгляд, полный презрения, не принимал никакой слабости. Он не мог позволить себе любить того, кого называли "низшим", "ничтожным", "неполноправным". Всё это звучало как приговор, как приговор, который он сам себе вынес, но не смог бы никогда принять.       — Ты посмел влюбиться в это ничтожество? — отец снова заговорил, и его голос стал раскатистым, громовым, словно сам мир осуждал Хосока за его чувства. Его слова несли в себе не просто гнев — это был яростный приступ отчаяния, как если бы сам отец не мог поверить в его слабость, не мог понять, как его собственный сын мог позволить себе так опуститься. Хосок не мог поверить, что его родной человек, его кровный родитель, может произнести такие слова. Этот голос, разрывающий его изнутри, был настолько жестоким, что казалось, что его сердце просто не выдержит.       Лицо его любимого человека перед ним стало искажаться. Эта нежная улыбка, эта теплая рука, которую он так хотел взять, вдруг превратились в жестокую иллюзию. И вдруг, как холодный, жестокий порыв ветра, прозвучал голос матери:       — Ты должен избавиться от него.       Эти слова были как удары молота, каждый из которых разрывал Хосока на части. Всё, о чем он когда-то мечтал, было уничтожено одним жестом, одним приказом.       — Драконы не будут смешаны с людьми. Они для нас рабы, расходный материал, — слова матери были равнодушными, и в их бездушности было больше боли, чем в словах отца. Они были далеки от любви, от того понимания, которое он так ждал. Она не видела его страданий, не понимала, что он потерял. Она просто говорила, как будто всё, что произошло, — было неизбежным, что не существует другого пути, и любовь не имеет значения.       — Избавься от него немедленно! — это был приказ отца, и в нем не было ни малейшего колебания, ни сомнения. Это было абсолютное доминирование, полное уничтожение всего, что могло быть человеческим в его сыне. Хосок почувствовал, как его мозг сжимается, как будто этот приказ вонзается в его сознание, пробуждая ужас. Он пытался сопротивляться, пытался найти в себе силы хоть что-то сделать, хоть что-то сказать, но его тело не слушалось, его голос был мертв. Его душа была в агонии, пытаясь разорвать цепи, что связывали его с этим проклятым моментом.       Он не мог двигаться, не мог вымолвить ни слова, но его глаза продолжали смотреть в те самые глаза, в глаза того, кого он когда-то любил, того, кто был для него всем. Каждое мгновение этого взгляда было полным боли и разочарования, и любовь, которая когда-то казалась вечной, теперь стала жестокой пыткой. Он любил этого человека всем своим существом, и, несмотря на все ужасы, которые ему навязывал этот мир, эта иллюзия, он не мог остановить свою любовь. Он не мог забыть того, с кем когда-то хотел быть навсегда, несмотря на то, что этот человек был осужден, несмотря на то, что они были обречены быть разлучены этим непреложным законом, этими жестокими родителями.       И вот, как ни пытался он сдерживаться, боль становилась невыносимой. Этот момент был невыносимым. Он не мог выбрать между любовью и долгом, между тем, кто он есть, и тем, кем он должен быть. Это был самый жестокий выбор — выбор между тем, кто он был, и тем, кем его хотели видеть его родители. И в этот момент, когда он не мог дать ни одного ответа, ни одного действия, он осознал: любовь между человеком и драконом не имеет шанса.

***

      Намджун ощущал, как его тело теряло плоть и становилось частью мира, в который он давно погрузился. Он принял магию Джина, но это не было чем-то новым, это было как возвращение домой. Как будто он ждал этого момента слишком долго. Тысячелетиями. Его сознание вновь проникло в пространство, где каждый взгляд, каждое ощущение было связано с неизбежным. Магия Джина — разрушительная, жестокая, но она была частью его, частью его прошлого, частью его самой сути.       Вокруг него играли дети, но их смех не приносил ему радости. Наоборот, это вызывало только боль. Его младшие братья и сестра бегали по поляне, их лица светились яркими, невинными улыбками, полными жизни, но это всё уже не имело значения. Он помнил, что будет дальше. С каждой секундой в его сердце сжимался тяжелый узел. Всё, что он видел, — это то, что случится с ними, с этим счастьем, с их жизнью, что, как и всё остальное, скоро исчезнет.       — Хён! — кричал один из братьев, пробегая мимо, и в его голосе звучало не только привязанность, но и восхищение. Намджун чувствовал, как его сердце разрывалось. Он сделал шаг к нему, хотел взять его в свои объятия, но его ноги словно не слушались. Он не мог двигаться. Время замедлилось, и он стоял, как в тумане, не в силах приблизиться к тем, кого любил.       Дети бежали дальше, и его душа рвалась от желания, от боли, от неизбежности того, что они не смогут избежать своей судьбы. Он хотел закричать, остановить их хотя бы на мгновение, чтобы взглянуть в их счастливые глаза, чтобы убедиться, что это всё не иллюзия. Но только Суён, его младшая сестра, повернулась к нему и улыбнулась. Ее улыбка — та же самая, как у него с глубокими ямочками в щеках, которые он помнил, её глаза — яркие, как звезды. Но эта улыбка, которая когда-то была ему так дорога, сейчас приносила лишь горечь и тоску.       И тогда всё рушилось. Мгновенно, без предупреждения, дети падали, как безжизненные куклы, в землю. И мир переворачивался. Намджун ощущал, как его отбрасывало в сторону от мощной магии, магии драконов, которую невозможно было избежать, невозможно контролировать. Его мысли и чувства накрыли его с головой, как холодный ветер. Он видел, как дети начинали кричать, слышал их мучительные вопли, полные боли, страха и отчаяния. Эти звуки пронизывали его до костей.       — Хён! — снова кричал один из братьев, и этот крик отдавался эхом в его сознании. Каждое слово, каждое дыхание — это новое проклятие. Острые кинжалы боли пронизывали его сердце. Он хотел броситься к ним, хотел сделать всё, чтобы спасти их, но его руки были бессильны. Он ничего не мог сделать. Всё, что он мог — это смотреть, как они страдают. Как те, кого он любил, отдавали свои души, умирали на его глазах.       И вот, как и в тот день, когда он был бессилен, когда не смог спасти их, теперь снова он стоял, не в силах ничего изменить. Дети кричали, они исчезали, и каждый их крик обжигал его память, оставляя в его голове лишь пустоту, которая никогда не уйдёт. Это было невыносимо.       — Помоги нам... — на выдохе шептал один из братьев, и эти слова разрывали его душу на куски. Он снова переживал это, снова оказывался на том самом месте, где когда-то был не в силах помочь, не в силах спасти тех, кого он любил. Он чувствовал, как его сознание разрывалось, как каждый момент вновь возвращал его к этой невозможной дилемме, где его руки бессильны, а сердце разрывалось от боли. Это было жестоко. Это было несправедливо.       Когда всё заканчивалось, когда крики и мучения замолкали, когда всё вокруг поглощалось тенью, Намджун видел, как его родители бегут к детям. Но что они нашли? Только пепел, только разрушение. Их вопли и крики терялись в воздухе, как и в тот день. И эта сцена оставалась с ним навсегда. Он видел их — родителей, которых он не смог спасти, которые потеряли своих детей, чьи души ушли навсегда. Всё, что оставалось, — это пепел, сжигающий его память.

***

      Драконы летели в небе, их мощные крылья прорезали облака, а темно-зеленые чешуи переливались на солнце. Маленький Тэхен стоял с широко раскрытыми глазами, наблюдая за этим зрелищем с таким восхищением, что его сердце замирало от красоты. Он был ещё ребёнком, не знал, что ждет его впереди, но каждый взгляд в небо наполнял его невероятной гордостью и надеждой. С каждым порывом ветра его маленькое тело ощутимо вздрагивало от восторга.       Он видел себя маленького. Это был момент, который застрял в его памяти, как отпечаток в камне. Его сердце холодело, потому что он понимал, что этот момент был не только воспоминанием, но и потерей. Тем не менее, он продолжал смотреть, не в силах отвести взгляд от тех могучих существ, что летели так свободно. Но особенно он восхищался одним драконом, тем самым боевым драконом, который был стар и величественен. Это был его дедушка.       — Твой дедушка, вон он, — прошептала бабушка Тэхена, указывая пальцем в небо. И Тэхен, распахнув глаза, смотрел на этого дракона с восхищением, выдыхая с улыбкой, которая всегда была у него квадратной, — такой искренней и доброй. Его дедушка был не просто драконом. Он был символом силы и чести.       — Бабушка… — шепчет Тэхен, ощущая всю тяжесть воспоминаний. Он смотрит на свою бабушку в этот момент, как бы издалека, из своего прошлого.       — А я буду таким же? — его голос, как вопрос, звучит громко, словно разрывает тишину, и бабушка, мягко улыбаясь, поворачивается к нему. Она нежно гладит его по волосам, словно сама была частью той красоты, о которой он мечтал.       — Конечно, малыш. Ты будешь таким же, как твой дедушка — отважным и справедливым боевым драконом, — говорит она с любовью в глазах, и Тэхен чувствует, как его маленькое тело прильнуло к ней. Она была его всем: её тепло, мягкость её рук, её родной запах — всё это окутывало его снова, заставляя забыть о страхах.       — Бабушка, — снова говорит Тэхен, но уже со стороны. Его глаза наполнены ностальгией и болью. — Бабушка…       — Твои родители будут гордиться тобой, — произнесла бабушка, и маленький Тэхен, улыбаясь, хихикал ей в подол, снова возвращая взгляд в небо, как маленький ребёнок, не понимающий ещё всего, что ожидает.       Но вдруг из его уст вырвался вопрос, который он даже сам не ожидал:       — Ты не бросишь меня?       Бабушка обернулась и взглянула на него своими полными любви глазами. В её взгляде была такая непоколебимая уверенность, что Тэхен почувствовал себя в безопасности.       — Никогда. Я всегда буду с тобой, Тэтэ, — ответила она, и эти слова утешали его, погружая в тепло её любви. Тэхен, стоя на этом краю воспоминаний, вдруг ощутил, как его сердце болезненно сжалось.       — Помни, милый мой, — продолжила она, — ты дракон, но это не значит, что остальные недостойны. Ты должен быть справедливым и честным. Когда ты вырастешь, ты встретишь много сущностей — плохих и хороших, но никогда не забывай, чему я тебя учила. Доброе сердце — это самое главное. Это твоя привилегия.       — Хорошо, бабушка, — сказал маленький Тэхен, с искренним восхищением и покорностью. Его глаза сверкали, он доверял ей безоговорочно.       — Тэтэ, мой маленький малыш, — сказала бабушка, и на мгновение их глаза встретились. Она улыбнулась так тепло и с такой нежностью, что Тэхен почувствовал, как по его щекам скатываются слёзы. Он не мог остановить их, потому что знал, что эти мгновения были драгоценными, и его сердце не выдерживало.       Но затем всё резко изменилось. Внезапно, без предупреждения, невидимые силы атаковали их со всех сторон. Драконы, один за другим, начали падать с неба, их крики разрывали воздух, а мощные грохоты сопровождали их падение. Тэхен и его младший образ, стоящий со стороны, наблюдали, как их дедушка, величественный и сильный дракон, падал вниз, поражённый магией, обездвиженный и убитый её силой.       Бабушка, чувствуя, как тьма накрывает их, обняла Тэхена всем своим телом и повалилась на землю, прикрывая его собой. Это было почти как инстинктивное действие, как последнее проявление любви и защиты. Она могла бы уйти, но она осталась. Она всегда была рядом с ним.       — Бабушка… — маленький Тэхен с ужасом хныкал, его голос был пронзительным, полным отчаяния. Но бабушка, несмотря на боль, качала головой, как бы пытаясь его успокоить.       — Всё хорошо, Тэтэ, не бойся. Я рядом с тобой. Я всегда буду с тобой, — её слова звучали как обещание, как напоминание, что она была его опорой. Но её слова не могли остановить бурю, которая уже началась.       Следующий магический удар пришёл с такой силой, что земля под ними содрогнулась. Он ударил прямо по старой женщине, лежащей на земле и защищающей своего внука. Она не могла избежать этого удара. И в этот момент, когда её тело ещё продолжало согревать Тэхена, бабушка, с силой которого хватило только на последнее дыхание, всё-таки рухнула, её сердце остановилось.       — Бабушка! — хныкал маленький Тэхен, но бабушка уже не могла ответить ему. Она качала головой в последний раз и дала ему последнее, самое важное послание, в том поцелуе, который она оставила ему на лбу дрожащими губами.       Тэхен, стоящий со стороны, снова чувствовал, как умирает. Боль пронзала его тело, как нож. Он видел свою бабушку и дедушку, лежащих параллельно друг другу, их тела уже не имели силы, они отдали свои души. Это было ужасно. И эта сцена навсегда осталась в его памяти, как непоправимая утрата.

***

      Чимин выдохнул, его сердце снова затрепетало в груди, будто оно пыталось вырваться из тела. Он знал, что это нужно было пережить снова. Как будто время вдруг снова вернуло его в тот момент, когда всё казалось потерянным.       Дверь распахнулась, и отец вошел в комнату. Его фигура была окутана тенью, глаза горели яростью. Одежда, пропитанная кровью, как символ чего-то давно забытого и необратимого, висела на его теле, как тягостный напоминание.       — Где он? — голос отца был холодным, как лёд. Чимин почувствовал, как его грудная клетка сжалась, а слова словно застряли в горле.       — Я не знаю, — прошептал он, но тот взгляд, который его встретил, был настолько наполнен ненавистью, что по телу прошел озноб.       — Врешь! — отец рявкнул, шагнув ближе, а его дыхание стало тяжёлым и зловещим. — Ты такой же, как он.       Чимин скосил взгляд, избегая прямого столкновения. Его сердце билось быстрее, каждый мускул в теле напрягался. Всё было как тогда — те же слова, та же боль. И хотя он знал, что не способен сдержать эту бурю, его душа всё равно пыталась сопротивляться.       — Не называй меня так, — едва выдохнул он, но отец уже не слышал. Он был поглощён собственным гневом.       — Ты даже не мой сын, — голос стал острее, как нож. — И слабака такого, как ты, я не потерплю.       С каждым словом отец подходил всё ближе, и Чимин почувствовал, как его тело охватывает паника. Время и пространство казались исказившимися — он снова оказался в том месте, где не было спасения. Страх сковал его, не позволяя даже пошевелиться.              — Отец…              — Не называй меня отцом, убдюдок! Раздевайся.       — Что? — опешил Чимин и подорал ноги к себе. – Отец, пожалуйста, не бей меня. — О, нет. Я не собираюсь бить тебя, — прозвучал практически ласковый голос отца отчего он содрогнулся. – Я научу тебя послушанию.              Чимин замер. Страх окутал его. Воспользовавшись его заминкой отец напал на него, срывая с него одежду. Он кричал и боролся, как мог. Ему тогда было всего 16 лет и он даже не представился, но его отец опьянённый яростью, не обращал не его мольбы никакого внимания. Он насиловал его несколько часов и боль, которая зародилась в его душе, была настолько сильной, что через время он настолько абстрагировался, что ничего не помнил. Но магия Джина напомнила ему эти момент, как он умолял, как он кричал и ломался изнутри.       — Что тут происходит? — голос его папы прорезал тишину, как остриё ножа. Чимин почувствовал, как его тело напряглось, а сердце замерло. В его глазах появилось что-то новое — слабое, почти неуловимое ощущение надежды, как если бы свет из тёмного туннеля вдруг показался.       В ответ на эти слова, как будто из глубины души, он собрал последние силы и сжался, оттолкнув от себя ту фигуру, что разрушала его внутренний мир. Он хотел бежать, почувствовать защиту, но вместо этого получил пощечину. Строгий, холодный удар по его лицу. Сила, с которой она пришла, сбила его с ног, разорвав внутреннюю ткань его мира.       — Как ты мог? — папа говорил это так, будто каждое его слово было выстрелом, пронзающим сердце Чимина. Чимин попытался прикрыться, почувствовав, как холод отчаяния охватывает его, но он не мог скрыться от этого взгляда. Папа смотрел на него, как на нечто отвратительное, и от этого взгляда сердце Чимина сжалось, а его грудь наполнилась нечеловеческой тяжестью.       Он заплакал. Не сдержался, как маленький ребенок, которому отняли все надежды. Он упал на колени перед своим папой, будто прошение о спасении не имеет значения, потому что этот человек больше не мог его спасти.       — Папа… — едва слышно вырвалось у него, как тихий, беззвучный крик, уносящий все остатки его сил. Он пытался найти в глазах папы хотя бы частицу сострадания, но там горел только огонь презрения. И в этом огне он сгорел. Его глаза, наполненные яростью, не отпускали Чимина.       — Убирайся! Убирайся сейчас же! — крик его папы стал громом, разрывающим туман, который окутал его душу. Чимин застыл. Его тело не слушалось, его мысли терялись, и он не мог поверить в то, что только что услышал. Как это могло быть правдой? Как мог тот человек, которого он всегда любил и которому верил, так жестоко отвернуться от него?       Чимин опустил голову, но внутренний крик не угасал. Это было как удар в самое сердце, как тот момент, когда мир рушится, и ничего больше не имеет значения. Он посмотрел на своего папу в последний раз, но не увидел ни сочувствия, ни любви. Он увидел только невыносимую боль, которую принесло это предательство.       С каждым шагом он чувствовал, как его душа уходит вместе с ним. Он выбрался из дома, как человек, лишённый самого себя. Боль была слишком глубокой, чтобы её описать. Она поселилась в нём навсегда.

***

      Юнги стоял, как парализованный, внутри иллюзии, в которой всё было слишком реальным. В его теле снова ожили раны, будто время вернуло его назад, и боль пронзала каждую клетку его сущности. Как будто он снова переживал этот момент, когда его мир рухнул.       Он чувствовал, как его душа сжалась от пустоты, когда отец, с каким-то безжизненным, мертвым взглядом, произнес эти слова:       — Юнхён умер. Его больше нет с нами.       Эти слова были как удар молнии. Они пронзили его до самого сердца, разрушая все, что он когда-либо знал, все, что он когда-либо любил. Взгляд его отца был настолько холодным, что казалось, он не просто потерял сына — он сам потерял все, что значило что-то в жизни. Но его отец не мог скрыть своего горя. Слезы катились по его лицу, не в силах быть сдержаными. Он вытирает их, отворачиваясь, как будто стыдясь собственной боли. Его глаза полны отчаяния, но это отчаяние не имеет смысла для Юнги, потому что в этот момент он ощущал, что теряет не только брата, но и самого себя.       Его мать молчала. Её лицо было пустым, лишенным всякого выражения, как будто жизнь ушла из неё вместе с Юнхёном. Она не плакала. Она стояла, как камень, не в силах понять, что произошло. Она не могла вспомнить, как раньше смеялась с ним, как держала его в руках. Всё ушло, и Юнги видел, как её глаза поглощают этот холодный, безжизненный взгляд.       И вот, в момент, когда он почувствовал, что весь мир исчезает, его тело сжалось от боли. Он не мог понять, что с ним происходит. Крик рвался из его груди, но не было ни звука, ни ответа. Он хватался за грудь, теряя всякую силу. Младший брат, стоявший рядом, повторял одно и то же:       — Я только вчера видел его… я видел его, мама…       Эти слова рвали Юнги на куски. Он не знал, что делать. Он кричал, отрицал, что это правда. Он боролся с реальностью, но эта реальность была беспощадна. Он был один. Один в мире, где нет больше Юнхёна. В его глазах отражалась смерть, и Юнги чувствовал, как его сердце разрывается.       — Это ложь! Это всё ложь! — кричал он. — Он не мог уйти! Не мог!       Но никто не отвечал ему. Он был оставлен один на один с этой бездной, которая поглощала его изнутри. Его мать, как тень, исчезала из его жизни, а отец ушел, оставив его с этим безумием. Младший брат не знал, что сказать, он только шептал имя Юнхёна, как молитву, и это рвало душу Юнги.       Когда наступил день похорон, Юнги не пошел. Он не мог поверить, что брат ушел. Он сидел в темной комнате, где реальность становилась всё более чуждой. Он ощущал, как его мир рушится, как с каждым часом он теряет всё, что когда-то знал. Он обвинял свою семью, обвинял их в лжи, но больше всего он ненавидел себя за то, что не мог остановить этот кошмар.       — Отпусти меня, Юнни, — говорил ему брат в его снах. — Я должен уйти.       Юнги не мог этого принять. Он не мог отпустить его. Его душа, разорванная от горя, не могла смириться с тем, что Юнхён был больше не с ним. Он кричал, просил, молил:       — Нет! Пожалуйста, не оставляй меня, хён! Не уходи!       Но не было ответа. Всё, что осталось — это пустота, которая затопляла его, холод и тишина.       Каждую ночь он слышал голос брата в своих снах, но он не мог верить ему. Как мог он отпустить того, кто был его опорой, его смыслом? Как можно жить, когда часть тебя умерла? Он клялся, что найдет тех, кто забрал у него Юнхёна. Он обещал, что заставит их заплатить за то, что они сделали.       Но чем дольше он жил с этим обещанием, тем яснее становилось: Юнхён не вернется. Юнги не мог забыть его. Он не мог забыть этот момент, когда его брат ушел. Он не мог забыть, что его сердце было вырвано из груди, и что теперь он был оставлен с одиночеством, которое никогда не покинет его.

      ***

      Чонгук стоял, словно в оцепенении, не в силах понять, что происходит. Мир вокруг него рушился, но он не мог взять в себя эту реальность. Он не мог осознать, что все это происходило на самом деле. Пламя боли вспыхивало внутри его груди, как если бы каждое слово, произнесенное в этот момент, разрывало его душу на части.       Он пытался вырваться, попытаться остановить этот суд, но его тело не подчинялось. Всё, что он ощущал — это бездну страха и отчаяния, которые поглощали его, будто он сам был тем, кто стоял на пьедестале осуждения. Он видел драконов в черных одеждах, их глаза холодны, и, казалось, что нет ни малейшего проблеска человечности в этих взглядах. Нет жалости. Нет сочувствия. Чонгук словно оказался на распятии, невидимая сила держала его, заставляя смотреть, как рушится его жизнь, как уничтожается всё, что для него имело значение.       — Вина этой женщины — её происхождение, — произнес один из драконов, его голос был таким спокойным, без эмоций, что это звучало как приговор. Чонгук не мог поверить своим ушам. Он пытался вырваться вперёд, но был парализован. Он видел её. Он видел свою мать, которая всегда была для него источником любви, доброты и заботы. И вдруг эта любовь была осуждена, под бременем её происхождения.       — Она полукровка, и родила полукровку, — продолжил дракон, и Чонгук почувствовал, как эти слова эхом отдаются в его душе. — Это противоречит законам, за это она должна отплатить своей душой.       От каждого слова его тело сжималось от боли. Мать, которая дала ему всё, теперь стояла перед этим жестоким судом. А он не мог ей помочь. Он не мог помешать этому кошмару, что происходил перед его глазами.       — Чонгукки, — его мать, словно чувствовав его отчаяние, посмотрела на него, и её глаза были полны любви и печали. Она улыбалась, но в её взгляде было что-то горькое, что-то, что Чонгук не мог понять. — Несмотря ни на что, если встретишь того, кому отдашь свое сердце — дорожи и береги его. Любовь — самое главное чувство в нашей жизни. Оберегай его всеми силами, милый… я люблю тебя...       Её слова, её взгляд, её забота — всё это врезалось в его сердце, как нож. Он пытался вспомнить все, что она ему говорила, все моменты, когда она обнимала его, когда он чувствовал её поддержку, но теперь он был готов потерять её навсегда.       — Казнить её! — прозвучал жестокий крик, и другие драконы подхватили его, словно обрушив на Чонгука весь мир. Он не мог поверить в это. Он не мог поверить, что это происходит с его матерью. Он видел, как её ведут на виселицу, как она с грустью принимает свою участь, готовая уйти, не оставив за собой ничего, кроме пустоты.       Каждый шаг, который они делали, отбивал у него последнее желание бороться. Он чувствовал, как холодный страх заполняет его тело, но что-то внутри взорвалось. Он не мог этого вынести. Его любовь, его жизнь, его мать — всё это теряло смысл в этот момент.       Он пытался закричать, но не мог. Он был как парализованный, как лишённый всех сил. Он видел, как на её голову надевают веревку, и его сердце разрывалось. Он пытался пошевелиться, но его тело не слушалось. Это было невыносимо. Он не мог не смотреть, как забирают самое дорогое, что у него было. Его мать.       Его душа кричала, но не было ни спасения, ни защиты. Он осознавал, что потеряет её. С последним криком в его голове, прежде чем она умрёт, он ломает магию Джина, рвёт эту иллюзию, эту безжалостную правду, и, с отчаянием, в последний момент пытается освободиться от боли. Он не готов был пережить это снова. Никогда.