Тот, кто посмел полюбить святую

Три месяца назад... Экипаж мягко качнулась на ухабе, и Борис Романов, придержав рукой портьеру, выглянул в окно. Городок встречал его пыльной мостовой, сонными лавками с закрытыми ставнями и густым запахом цветущей липы. За двадцать лет, что он здесь не был, успел забыть этот запах - или думал, что забыл. Но сейчас, в майском воздухе, густом и сладком, что-то тревожно шевельнулось в груди. - Ну вот, мы почти на месте! - Дмитрий, сидевший напротив, хлопнул себя по колену и с видимым удовольствием вдохнул полной грудью. - Чуешь? Воздух то какой! Не то что в Петербурге - копоть да сырость. Здесь и дышится иначе, и живётся проще. - Проще, - эхом отозвался Борис, не отрывая взгляда от проплывающих за окном пейзажей. - Верно подметил. Дмитрий, человек по натуре деятельный и не склонный к долгой меланхолии, тут же принялся расписывать прелести пригородной жизни: охота, рыбалка, долгие вечера у камина с книгой. Борис слушал его вполуха. Его внимание привлекли белокаменные стены монастыря, показавшиеся на холме слева от дороги. Колокольня, некогда голубая с золотыми звёздами, теперь облупилась, и ржавые подтёки тянулись по стенам, словно слёзы. У ворот стояла одинокая фигура в чёрном - монахиня, склонившаяся над метлой. - Эй! - Дмитрий легонько ткнул его в плечо. - Ты меня слушаешь? - Прости, задумался. О чём бишь ты? - Я говорю, может, тебе жениться? Остепенишься, нарожаете детишек, и вся твоя столичная хандра как рукой снимет. Присмотри какую-нибудь купеческую дочку - красивую, хозяйственную. Борис криво усмехнулся. - Оставь, Дмитрий. Мне и одному неплохо. Дмитрий покачал головой, но спорить не стал. Он слишком хорошо знал друга, чтобы давить. Вместо этого он перевёл разговор на предстоящие хлопоты: ремонт крыши, расчистка сада, найм прислуги. Борис кивал, но мысли его витали далеко - там, впереди, где за поворотом дороги уже показался двухэтажный особняк с облупившимися колоннами и заросшим палисадником. Кормилица Люба, дремавшая в углу кареты, вдруг встрепенулась и, поправив платок, перекрестилась. - Ой, приехали. Дом то стоит, родимый. В её голосе было столько трепетной нежности, что у Бориса защипало в глазах. Этот дом помнил его мать. Помнил её смех, её лёгкие шаги по скрипучим половицам, её руки, перебирающие клавиши старого фортепиано. Теперь здесь будет жить он - последний из Романовых, уставший от приёмов, интриг и пустых знакомств. Когда экипаж остановился у крыльца, и Борис ступил на землю, его охватило странное чувство. Не радость, не грусть - скорее, покой. Глухой, тягучий, как вода в старом пруду за садом. Он обвёл взглядом фасад дома, заколоченные окна, заросли сирени и вдруг поймал себя на мысли, что впервые за долгие годы ему никуда не нужно спешить. - Ну что, барин, - Люба, кряхтя, выбралась из кареты и опёрлась на его руку. - Принимай хозяйство. Авось заживём тихо-мирно, как Господь велел. - Авось, - согласился Борис и, подхватив саквояж, шагнул к двери, за которой его ждало прошлое. Внутри пахло пылью, старым деревом и чем-то ещё - едва уловимым, сладковатым, как духи, которые мать любила наносить на запястья перед выходом. Борис замер на пороге прихожей, и на мгновение ему показалось, что из глубины дома вот-вот донесётся её смех или первые аккорды фортепианной пьесы. Но было тихо. Только половицы поскрипывали под ногами, да где-то наверху хлопала незакрытая ставня. Дмитрий тут же принялся деловито осматривать комнаты, прикидывая фронт работ, а Люба, охая и крестясь, отправилась на кухню - проверять, уцелела ли утварь. Борис же медленно, словно боясь спугнуть призраков, двинулся по дому один. Гостиная встретила его зачехлённой мебелью и затянутым паутиной зеркалом в резной раме. Он помнил, как мальчишкой прятался за этим диваном, когда мать играла с ним в прятки. Помнил, как она, смеясь, делала вид, что не может его найти, хотя край его рубашки предательски торчал из-за подлокотника. Борис провёл рукой по пыльному чехлу, стянул его - под ним оказалась всё та же обивка, выцветшая, но хранящая следы былого уюта. В углу стояло фортепиано. Он подошёл, поднял крышку, и его пальцы сами легли на пожелтевшие клавиши. Инструмент ответил нестройным, расстроенным аккордом, но даже в этой фальши ему почудился отголосок материнской игры. Её любимая пьеса - что-то из Моцарта, кажется, - звучала здесь по вечерам, когда отец ещё был жив, а сам он, устроившись на ковре с игрушечным солдатиком, слушал и воображал себя героем приключенческого романа. Борис резко опустил крышку. Воспоминания были слишком яркими, почти болезненными. Он вышел из гостиной и поднялся по скрипучей лестнице на второй этаж. Дверь в кабинет деда была приоткрыта. Он толкнул её и замер на пороге. Кабинет оказался точь-в-точь таким, каким он его помнил: массивный дубовый стол у окна, высокие, до потолка, шкафы, ломящиеся от книг, и большой кожаный диван у стены. Именно здесь, в этом кабинете, маленький Борис впервые увидел, как рождается книга. Дед, Николай Андреевич Романов, сидел за столом, склонившись над рукописью, а чернильница поблёскивала в свете масляной лампы. Мальчику разрешалось тихо сидеть на диване и смотреть, но нельзя было мешать. - Он говорил, что слова - это мосты, - прошептал Борис, входя внутрь. - Мосты между людьми, между временами, между живыми и теми, кто ушёл. Пыль лежала повсюду серым налётом, но книги на полках стояли ровными рядами, будто ждали его возвращения. Борис провёл пальцем по корешкам - кожа, бархат, потускневшее тиснение. Дед писал исторические романы, путевые заметки, даже пьесы, которые ставили в столичных театрах. Здесь, среди этих полок, была заключена целая жизнь - жизнь человека, который умел любить, страдать и превращать свою боль в слова. Он опустился на диван - тот самый, кожаный, чуть продавленный - и оглядел кабинет глазами взрослого человека. Вот здесь он сидел ребёнком, слушая, как скрипит дедово перо. А теперь он сам - хозяин этого дома, этих книг, этой тишины. Странное чувство: будто он не переехал, а вернулся в давно забытый сон. В дверь постучали. На пороге стоял Дмитрий. - Ну что, Боря, осваиваешься? Я там внизу уже примерный список составил, что нужно в первую очередь починить. Крыша в восточном крыле протекает, печи надо прочистить, да и сад… ты бы видел, что там творится. Борис кивнул, не оборачиваясь. - Сделаем, Дмитрий, всё сделаем. Только дай мне сегодня… просто побыть здесь. Дмитрий понимающе хмыкнул и тихо прикрыл дверь. Борис откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. В голове звучали обрывки прошлого: мамин смех, дедов голос, читающий вслух свои черновики, стук дождя по крыше, запах чернил и старой бумаги. И вдруг - совершенно неожиданно - перед внутренним взором всплыла картина: белокаменные стены монастыря, одинокая фигура в чёрном с метлой. Всего лишь миг, случайный кадр из окна экипажа. Но почему-то он запомнился. - Глупости, - пробормотал Борис и тряхнул головой, отгоняя наваждение. Он поднялся, подошёл к окну и распахнул ставни. В комнату ворвался майский вечер - запах липы, влажной земли и далёкий перезвон колоколов. Там, за деревьями, на холме, белел монастырь. - Новая жизнь, - сказал он вслух, словно пробуя слова на вкус. - Посмотрим, что из этого выйдет.