Тот, кто посмел полюбить святую

Колокол ударил в предрассветной тишине - глухо, протяжно, словно сама земля вздохнула спросонья. Лэйн открыла глаза и привычно села на тюфяке, не давая себе ни мгновения на то, чтобы задержаться в тепле сна. Сон был единственным местом, где она ещё могла быть собой - той, прежней, чьё имя давно стёрлось из памяти обители. Но с первым ударом колокола и это убежище рассыпалось прахом. В келье было холодно, несмотря на май. Каменные стены монастыря хранили зимнюю стужу до самого лета, и Лэйн, поёжившись, накинула рясу. Ткань была грубой, колючей, но за четырнадцать лет кожа привыкла. Она зажгла тонкую свечу - мать Мария не одобряла излишеств, и воск выдавали строго по счёту, - и в её дрожащем свете принялась за утреннее правило. Господи, помилуй. Господи, помилуй. Господи, помилуй… Губы шевелились сами собой, выговаривая слова, въевшиеся в память до последней буквы. Но внутри была пустота. Не та благоговейная тишина, о которой писали святые отцы, а глухая, вязкая, как болото, пустота человека, который давно перестал ждать ответа. Она молилась не потому, что верила, а потому, что так было заведено. Так делали все. Так делала она сама четырнадцать лет, и менять что-либо казалось бессмысленным. «Может, Он и есть, - думала она иногда, глядя на строгий лик Богородицы в углу кельи. - Может, Он просто молчит. Для всех. Или только для меня». Закончив правило, Лэйн спустилась в храм. Утренняя служба уже начиналась: монахини выстроились ровными рядами, чёрные фигуры на фоне тусклой позолоты иконостаса. Она заняла своё место на клиросе - крайней слева, у самой стены, где голос её сливался с общим хором и терялся в нём, как ручей в большой реке. Пели «Богородице Дево, радуйся», и Лэйн послушно выводила знакомый распев, но мысли её блуждали далеко. Она вспомнила вдруг - не к месту, не ко времени - как в детстве, ещё до всего, стояла с отцом в церкви. Ей было, наверное, лет шесть. Отец держал её за руку - не ласково, а крепко, почти грубо, словно боялся, что она сбежит. Мачеха стояла поодаль с младшими, своими родными детьми, и даже не смотрела в их сторону. Лэйн помнила запах ладана, помнила, как солнечный луч падал сквозь витражное окно и дробился на цветные пятна на каменном полу. Ей тогда казалось, что Бог смотрит на неё сквозь эти разноцветные стёкла - смотрит и молчит. Так же, как отец. Так же, как все. Она тряхнула головой, прогоняя воспоминание. Сейчас не время. Сейчас служба. После литургии - скудный завтрак в трапезной: овсяная каша на воде, ломоть чёрного хлеба, кружка травяного отвара. Ели молча, под монотонное чтение житий. Сегодня читали про святую великомученицу, которая отказалась от замужества с богатым язычником и приняла смерть. Лэйн слушала, и где-то глубоко внутри шевелилась давно забытая, почти стыдная мысль: «А я? Я отказалась не от богатства - от жизни. От самой жизни. И не потому, что верила, а потому, что бежать было некуда». Она опустила глаза в тарелку, чтобы никто не заметил краску стыда на щеках. После завтрака - послушание. Мать Мария распределяла работы накануне, и сегодня Лэйн выпало трудиться на огороде. Она приняла это с облегчением: работа с землёй была, пожалуй, единственным, что приносило ей подобие покоя. Здесь, среди грядок, под открытым небом, можно было не притворяться, не изображать смирение и благочестие. Земля не требовала молитв. Она просто была. Огород монастыря располагался за восточной стеной, на пологом склоне холма, спускающемся к реке. В мае здесь всё уже зеленело: молодые побеги моркови, пушистые кустики укропа, ровные ряды капустной рассады. Лэйн опустилась на колени на деревянную дощечку, подоткнула рясу и принялась выпалывать сорняки. Пальцы, огрубевшие от многолетней работы, ловко выхватывали из рыхлой земли лебеду и мокрицу. Солнце пригревало спину сквозь чёрную ткань, ветер доносил с реки запах воды и ила, и на мгновение - всего на одно короткое мгновение - ей показалось, что она снова маленькая девочка, которая играет в саду у бабушки. Бабушка… Единственный человек, который любил её просто так. Не за что-то, не из чувства долга, а просто потому, что она была. Лэйн помнила её морщинистые, тёплые руки, пахнущие пирогами и травами, помнила тихий голос, рассказывающий сказки на ночь. Бабушка умерла, когда Лэйн было десять. После её смерти всё и пошло прахом. Отец, всегда холодный, стал совсем чужим. Мачеха, и без того не скрывавшая неприязни, принялась откровенно гнать «чужую девчонку» из дома. Лэйн была помехой, напоминанием о первой жене отца, которую он, кажется, никогда и не любил. Она была «плодом ошибки», «довеском», «лишним ртом». Её не били - просто не замечали. Иногда ей казалось, что это даже хуже побоев. Синяки заживают, а невидимость разъедает душу годами. - Сестра Лэйн, ты опять замечталась! Она вздрогнула и подняла голову. Рядом стояла сестра Анна - молоденькая послушница, румяная и круглолицая, с вечно любопытными глазами. В монастыре она была всего второй год и ещё не растеряла мирского задора. - Прости, сестра, - пробормотала Лэйн, возвращаясь к работе. - Да я не в укор, - Анна присела рядом и тоже принялась полоть. - Просто матушка велела поторапливаться, к обеду управиться надобно. А ты всё в облаках витаешь. О чём думаешь? - О разном, - уклончиво ответила Лэйн. Но Лэйн её не слушала, продолжая выдёргивать сорняки. - А ещё говорят..., - Анна нахмурившись, похлопала девушку по плечу. - Ты меня вообще слушаешь? - Не нам о мирском думать, сестра, - сухо ответила Лэйн, и голос её прозвучал резче, чем она хотела. Анна притихла, виновато потупилась и больше не заговаривала. Лэйн почувствовала укол совести, но извиняться не стала. Пусть лучше думает, что она строгая и благочестивая. Так проще. Так все думают, и никто не лезет в душу. К обеду они закончили. Лэйн поднялась, разогнула затёкшую спину и на мгновение замерла, глядя на реку внизу. Солнце играло на воде, слепило глаза, и ей вдруг отчаянно, до боли в груди, захотелось снять рясу, войти в эту воду и плыть - долго-долго, пока хватит сил. Куда? Куда угодно. Лишь бы не возвращаться в эти стены, не петь на клиросе, не выстаивать бесконечные службы, не чувствовать себя пустой оболочкой. «Это грех, - одёрнула она себя. - Грех уныния. Грех мечтаний о мирском». Она перекрестилась, подхватила корзину с сорняками и направилась к воротам. У самой калитки её догнала мать Мария. - Сестра Лэйн. - Да, матушка? Настоятельница внимательно посмотрела на неё - тем самым взглядом, от которого Лэйн всегда чувствовала себя прозрачной, как стекло. - Ты сегодня на службе пела, а сама была далеко. И на огороде работала, а мыслями витала. Что с тобой? - Ничего, матушка. Просто устала. Мать Мария помолчала, потом медленно кивнула. - Усталость бывает разная, дорогая. Бывает от трудов - она проходит после отдыха, а бывает от пустоты внутри - она не проходит, сколько ни отдыхай... Подумай об этом. Она перекрестила Лэйн и ушла, оставив её стоять у калитки с корзиной в руках и смятением в душе. Вечером, уже в келье, Лэйн долго стояла на коленях перед иконой. Она пыталась молиться, но слова снова застревали в горле. Тогда она просто смотрела на лик Богородицы - строгий, отстранённый, прекрасный - и думала о том, что за четырнадцать лет так и не научилась чувствовать Её присутствие. Бог был для неё как портрет в рамке: красивый, величественный, но мёртвый. А она так хотела, чтобы Он был живым. Чтобы ответил. Чтобы обнял. Чтобы сказал: «Ты не одна». Но Он молчал. Лэйн вздохнула, поднялась с колен и, не зажигая свечи, легла на тюфяк. За окном стрекотали сверчки, пахло цветущей липой, и где-то далеко, в барском доме, горел свет. Она этого не знала. Да и не должна была знать. Но почему-то в ту ночь ей снился не храм, не иконы, не бесконечные грядки. Ей снился сад - не монастырский, а какой-то другой, залитый солнцем, и голос, читающий стихи. Чей - она не помнила. Только просыпаясь, ещё на грани сна и яви, она почувствовала, как по щеке катится слеза. «Господи, - прошептала она в темноту. - Если Ты есть, дай мне знак. Я больше не могу так. Я умираю здесь. Медленно, день за днём. Дай мне знак, что я ещё жива». Ответа не было. Только ветер шумел за окном, да колокол готовился отбить полночь. Но где-то там, за стенами монастыря, уже зрело то, что должно было стать её знаком. Она ещё не знала, что завтра утром её пошлют на дальний луг за щавелем. И что там, у реки, она встретит человека, который посмотрит на неё не как на монахиню, не как на бесплотную тень, а как на живую женщину. И что эта встреча изменит всё.