Грани тьмы

      Ядовитый прищур, сверкающее безумие в ярких зелёных глазах. Ваярон практически буквально сочится желчью, как виверна, и истекает ею. Жестокий, беспринципный ублюдок, маньяк и садист, уже давно потерявший здравый смысл и рассудок в наркотике да бесконтрольной ненасытной жажде крови. И даже сейчас, разбитый и поверженный, унизительно поставленный на колени, насмехаясь, он упивался мнимым триумфом.       Острый взгляд скользил по собравшимся. Шалава из Серебряной Лиги, немёртвая девица, чьим костям давно пора гнить в могиле, ослеплённая Светом ангелица, герцог-дурак, мнящий себя великим монархом и спасителем Империи, и она, предательница, обрёкшая Учителя на страдания... Губы Ваярона растягиваются в оскале — он ещё успеет как следует повеселиться!       Эребос всё рассказал ему про неё. То ли в насмешку над слабостью и мягкостью сестрицы, что обернулись в итоге против неё, то ли в назидание Ваярону — даже они, безликие, могут быть уязвимы, а оттого никогда не следует брезговать осторожностью. Ваярон хорошо усвоил этот урок, и он далеко не раз пригодился ему. Но сейчас... — Это конец, Ваярон, — суровый голос недо-императора доносится до него откуда-то сбоку, но он игнорирует его. Хищно ухмыляется, глядя прямо на Йорхен.       Даже если это конец, змея напоследок укусит как можно больнее. — Вот так встреча, Йорхен, — фамильярно и небрежно он обращается к ней, но Йорхен никак не реагирует на его выпад. — Впрочем, иного от тебя я и не ожидал. Что, вернулась, потому что понравилось быть имперской подстилкой, которую трахают все, кому не лень? — яд и злая насмешка сочатся из слов Ваярона, и они звучат как хлёсткая пощёчина.       На долю мгновения повисает напряжённая тишина. С мрачным самодовольством ублюдок видит, как против воли бледнеет невозмутимое лицо напротив. Отголоски прошлого тупой болью мелькают в чёрных глазах, и Ваярон упивается и наслаждается тем, что видит, совершенно теряя бдительность. Впрочем... едва ли он действительно ожидает, что помимо них всех в опустевшем форте есть кто-то ещё.       Он хочет сказать что-то ещё. Вогнать отравленный кинжал по самую рукоять и провернуть несколько раз. Но из теней за его спиной бесшумно вырастает фигура, и тёмные глаза её сверкают опасным огнём холодной ярости. — Тебе стоило тщательнее выбирать слова, обращаясь к моей матери, — она шипит, и в сознании Ваярона голос разбивается на тысячи осколков, тонкими иглами прошивающими больной разум. — Доленс, нет! — Йорхен дёрнулась, реагируя более на профессиональных инстинктах, а не сочувствии, но сын не услышал её.       Ваярон слишком поздно осознал свою оплошность, но всё же попытался сопротивляться, отчего юноша стиснул челюсти, сверкая глазами. Для смертных всё произошло за доли секунды, но для безликого разума мучительная казнь растянулась практически целой вечностью. Однако Ваярон издал полный боли и ужаса вопль, прежде чем повалился бездыханной грудой к ногам опешившего Ивана. Пусть и практически мгновенная, но невероятно мучительная смерть — этот ублюдок заслуживал переживать её снова и снова.       Несколько мучительных мгновений Доленс прожигал полным тёмной ярости и ненависти взглядом бездыханное тело. Йорхен же устало прикрыла глаза, болезненно поморщившись. Она почувствовала на себе потрясённый взгляд Муразель — она отнюдь не глупа, и могла сложить части пазла в единую картину. Пусть и променяла Империю на Хаммерфолл, так что до неё доходили лишь слухи о зверствах инквизиторов. Она знала, что в тот год, когда Анастасия разгромила армию великого инквизитора Сальваторе, открылась правда не только о нечеловеческих пытках над невинными, но и осквернение женщин мерзкой низменной похотью. И она слышала, что якобы советница почившего герцога Вячеслава тоже стала их жертвой...       Не трудно было составить два и два: Иван признавался, что Йорхен на протяжении многих веков благоволила семье Грифона, а её сын вот уже более трёх веков был верным соратником и другом герцогов Волка. И то, что сказал Ваярон... — Молчи, — словно откликаясь на её мысли, прошипела Анастасия. Она предупреждающе смотрела то на Ивана, то на Танис, пытающихся понять, что значили слова безумного ассасина, и медленно приходя к осознанию.       Голос немёртвой резко ворвался в сознание Доленса. Он едва заметно свёл брови на переносице, усилием воли подавляя ненасытную яростную тьму в глубине своего сознания. Не обращая ни на кого внимания, он поднял глаза на мать и уверенно шагнул к ней, перешагивая через труп лидера Клинков Эребоса. Потянулся к ней, мягко поймав её ладони, и прижал к себе, пряча своей фигурой от всего мира. Шагнул в тени, забирая маму подальше, чтобы успокоить и унять разбуженную боль.       Иван попытался шагнуть следом, снедаемый вопросами, но Анастасия решительно преградила ему путь. Одарила потомка тяжёлым взглядом и покачала головой. — Дай им время, — резко и требовательно произнесла она. — Этот урод нашёл самое уязвимое место Йорхен, — Иван нахмурился, бросив взгляд на опустевшее пространство. Его советники определённо не перестают его удивлять.       В прохладе кромешной тьмы, где Доленс укрыл мать от мира, он продолжал заботливо обнимать её. На фоне пусть худой, но высокой фигуры сына Йорхен казалась совсем хрупкой и маленькой, и он гладил её по плечам и перебирал короткие волосы. Тень затаённой вины и печали мелькнула в его глазах, и он закрыл их, губами припав к макушке матери. — Зачем ты это сделал? Он ведь мог быть ещё полезен, — конечно, она знала ответ, но устало вздохнув, так очевидно решила нарушить тишину. — Он причинил тебе боль, — нахмурившись, твёрдо ответил Доленс. — Как бы полезен он ни был, он заслужил лишь смерть — никто не смеет насмехаться над тобой из-за тех событий. Я никому не позволю делать это.       Йорхен усмехнулась, пряча лицо на плече сына. Он уже давно не был напуганным одиноким мальчиком, чувствующим вину за само своё существование. Теперь это был уверенный в себе мужчина, что за столетия собственной жизни и верной службы семье Волка доказал в первую очередь самому себе, что его существование полезное и не бессмысленное. Пусть он был нежеланным, рождённым в насилии, но он выкупил свою жизнь, искупил свою вину, которой на самом деле никогда не было — теперь он заслуживал жить. Он не был позором и обузой своей матери, но стал для неё крепким плечом, на которое всегда можно было опереться.       Йорхен вздохнула и расслабилась в объятиях сына. Закрыла глаза, позволяя ему разделить своё сознание. Разделить боль и отвращение, стыд и презрение, возникшие от слов Ваярона и воспоминаний. И Доленс принял этот дар доверия, крепче прижимая маму к себе, продолжая успокаивающе гладить её по плечам и волосам, утешая и позволяя отпустить нахлынувшее прошлое. Её вины никогда не было в случившемся, как бы иные ни пытались спекулировать на обратном. И как Йорхен когда-то исцеляла раны своего сына, так теперь Доленс исцелял повреждённый шрам, надеясь, что когда-нибудь он исчезнет навсегда.