Грани тьмы

— Иди ко мне, дитя.       Негромкий голос нарушает молчание вечерней комнаты. Тихо шуршат тяжёлые одежды и чёрные перья на расслабленно сложенных за спиной крыльях. Внушительная могучая фигура Ангела Смерти ступает в полумрак, и Доленс несмело и робко смотрит на неё со стороны. Господин единственный так добр к нему и чуток, и мучительная вина и стыд туго скручивают все внутренности ребёнка.       Он не заслужил.       Холод и мрачная атмосфера крепости немёртвого города, в которой Доленс проводит все свои дни сколько себя помнит, не пугает его. Он привыкает к холоду с первых мгновений своей жизни — не только физическому, но и эмоциональному. И вот это именно то, что он заслуживал на самом деле.       Он — плохой ребёнок. «Неблагодарный бастард» — так его однажды обзывает одна из старших служанок, приносящая ему обед, небрежно, но зло роняя слова. И пусть Доленс не знает, что значит слово «бастард», по кривящимся губам молодых девушек, присматривающих за ним, понимает, что это что-то нехорошее. Именно то, что он заслуживает, и если госпожа Арья так называет его, значит, он действительно таким и есть.       Доленс сжимается, страдальчески хмурится и нервно теребит края своей рубашки, виновато опуская глаза в чёрный пол. Он очень плохой ребёнок, потому что все служанки косятся на него с презрением и неодобрением, шепчутся друг с другом и постоянно злятся, когда он обращается к ним. Хороших детей любят, Доленс знает об этом, ему ведь уже четыре! Но его не любит никто, потому что он плохой ребёнок.       «Неблагодарный бастард» — что бы это ни значило. И даже если он пытался стать хорошим, все от этого злились только сильнее, лишний раз подтверждая, что он не мог быть хорошим. Ведь он — это он, и он просто родился уже таким плохим и не заслуживающим ничьей любви.       Но ему было всего четыре, и он по-прежнему пытался. Хотя бы понять, почему он плохой? Что он делает не так? Почему служанки злятся на него, а другие взрослые, хоть он встречал их редко, смотрят на него с таким холодом? Он отчаянно искал ответы на эти вопросы — и не находил ни одного из них.       Всё вокруг так и вопит: ты плохой, плохой ребёнок! Самый ужасный из всех детей! Одно твоё существование — разочарование! Даже мама и папа решили так, и поэтому никто из них не хочет приходить к тебе. Ты отвратителен, Доленс, и все твои жалкие попытки стать хорошим глупы и бессмысленны. Потому что ты не можешь быть хорошим. Ты не можешь быть хорошим ребёнком. Имей смелость признать это и будь благодарен за терпение и снисхождение, с которыми тебя здесь терпят! Не смей желать и просить большего!       Плохие дети н е з а с л у ж и в а ю т, чтобы их любили.       Он сжимается в комок, стараясь стать меньше того, что он есть. Молчит бо́льшую часть времени и никогда ни о чём не просит. Проводит дни в тишине и одиночестве своей комнаты, листая книжки и играя с самим собой. Никогда и ни на что не жалуется и терпит любую боль до последнего. Плохие дети, такие как он, не заслуживают внимания и сострадания. А он должен быть благодарен за доброту, которой он, вообще-то, тоже не заслужил.       Одинокий и отверженный, тем не менее он пытался понять, возможно ли сделать хоть что-нибудь? Но каждый раз, когда подобные мысли закрадывались в его голову, он слышал неразборчивый, но недовольный и осуждающий шёпот на краю своего сознания. Даже он — и тот считал его плохим, и Доленс пугливо вздрагивал, съёживаясь даже в своих мыслях.       Ты раздражаешь, Доленс. Ты плохой, Доленс. А плохие дети заслуживают только одиночество и повсеместное пренебрежение. Их никто не любит и не утешает, и у них нет ни мамы, ни папы. Потому что всё это может заслужить только хороший ребёнок, каким ты никогда не станешь. И Доленсу становится в холодной крепости ещё холоднее. И страшнее, и больнее — потому что к нему по-прежнему приходит господин, холодный, но иррационально тёплый. У него негромкий успокаивающий голос и заботливые руки. И за его внимание служанки особенно сильно ругают Доленса, а сам он чувствует себя рядом с господином непозволительно радостным и счастливым. И ему страшно, ведь он не заслужил ничего из того, что господин давал ему, и не мог понять, почему он это делает? Ведь Доленс такой плохой ребёнок...       Взгляд, полный мучительного понимания, скрыт глубоким капюшоном. С состраданием Белкет скользит им по напряжённой маленькой фигурке. Доленс — комочек боли и страданий, сосредоточенный в хрупком детском тельце, и его боль гулко резонирует с мучительной болью, пожирающей Ангела Смерти.       Он не виноват в своём рождении. Он не просил о нём. Но именно за него он и расплачивался. Потому Белкет в итоге не смог остаться совсем в стороне, но продолжал оставаться для бедного ребёнка последним оплотом робкой надежды?..       Бедное дитя и бедная его мать. Две жертвы чужой жестокости и низменной животной попытки самоутвердиться. Две разбитые судьбы, несущие крест незаслуженных страданий — и Белкет вздыхает, пусть и не нуждается более в воздухе, и делает ещё один шаг навстречу. — Чего бы ты хотел? — когда Доленс послушно подходит на его зов, мягко интересуется ангел. — Чем бы хотел заняться? — мальчик тушуется и виновато опускает глаза.       «Я бы хотел обнять тебя» — но он проглатывает эти слова. Любовь и тепло заслуживают только хорошие дети, а он определённо не входит в их число. И то, что господин так добр к нему... Это потому, что господин сам по себе хороший, а не потому что Доленс заслужил, да. Он же — неблагодарный бастард, который умеет лишь отнимать чужое время. — Прости меня, — Доленс отзывается едва слышно, и виноватое страдание переполняет его. — Я не хотел мешать тебе и отвлекать тебя... — Но разве я не сам пришёл к тебе? — опустившись на колени, Белкет скинул капюшон и мягко приподнял за подбородок личико ребёнка, позволяя ему в открытую увидеть себя.       Доленс растерялся, но тёмные глаза его вновь наполнились виной и стыдом. Но он не посмел отвести взгляд, хоть и хотел, опасаясь оскорбить господина, всё ещё держащего его подбородок. Без труда заметив детскую неловкость, Белкет убрал руку, и Доленс судорожно вздохнул. — Прости, — снова извинился он. — Я не заслужил этого... — Позволь мне самому решать, кто заслуживает моё внимание, а кто нет, — мягко возразил ангел и повторил первоначальный вопрос, заметив, как мелко вздрогнул ребёнок: — Так чего бы ты хотел?       Доленс поджал губы, и робкая надежда вспыхнула внутри. А что если... что если добрый к нему господин не откажется подарить ему небольшие крохи любви? Совсем маленькие, хотя, конечно, он даже их не заслуживал, но ведь он так старался быть хорошим! Так старался заслужить хотя бы тень скупой ласки!.. Ведь ему было всего четыре, он был ещё совсем ребёнком, и ему так хотелось быть хоть немного нужным... — Можно... можно я обниму тебя? — неуверенно и тихо попросил Доленс, не зная, какая мольба и надежда были в его взгляде, который он по-прежнему боялся отвести от открывшего ему лицо господина. — Иди сюда, дитя, — Белкет поманил ребёнка к себе, без труда подхватывая его и прижимая к груди. Ещё по-детски маленькие пальчики цепко сжали тёмные одежды архонта, и ребёнок вжался в ангела, судорожно вздыхая и беззвучно всхлипывая, когда тот обнял его в ответ, скрывая маленькое тельце от всего мира.       Один отвергнутый ребёнок как мог утешал другого отвергнутого ребёнка. И это было меньшее, что они могли друг другу дать.