Turtur

Сону возвращается из храма с Итой и Соми. Девушки обсуждают грядущую поездку на границу родосских земель, а он молчит. Густонаселённая деревня — Неро — не столько знаменита своими пастбищами, сколько является местом, куда отправляют лучших представителей поколения для завершающего этапа обучения. И немудрено. Ибо этот возвеличенный Храм — обитель для просветления — древнее, чем возвышающийся над столицей Бог, коего видят из моря корабли.

(…не потому ли из тех краёв родом была нынешняя дева-оракул?)

Иногда люди говорили, что места, наделённые историей и не оставленные своим населением, дышали сами и дыханием своим подводили к знаниям тем, которые не открывались абы кому. Да и когда-то неподалёку от Неро был разбит город, чьего правителя предупреждал провидец из деревни (согласно историческим записям): «Неограниченную власть ограничит внезапная смерть». Любопытный от рождения и любопытством брата Мингу взращенный пуще Сону размышлял о том, что (если бы согласился на поездку) желание увидеть руины погибшего города, а также знаменитые пастбища с множеством животных, было равнозначно желанию окончательно закрепиться в статусе гордости семьи. Но если брать в расчёт исключительно варианты «отправиться в Неро» или «остаться в Родосе», становилось горько. Лекарем нельзя стать по одним лишь книжкам. Необходимо найти учителя, побывать в качестве помощника и потом заиметь возможность гордо зваться тем, кто способен по-настоящему спасать жизни. Ким Сону исполнится шестнадцать через несколько дней после праздника. Возраст юный, однако обучение лекарскому мастерству давно пора начинать. А если он поедет в Храм, сумеет начать только в семнадцать. Тем более, в деревне той нет библиотеки, какая есть в Родосе — подобное несравнимо. Белоснежные волосы Иты, доходящие ей до копчика, плавно раздувает ветер. Полы её лёгкого платья на тонких лямках от очередного порыва тоже поднимаются — до щиколотки. Ита всенепременно отправится в Неро, потому что иной путь для неё не существует. Сестра по ученичеству жмурится и, обернувшись для прощания на развилке, молвит: — Надеюсь, вдали от дома мы станем домом друг для друга. Соми вторит ей с улыбкой и норовит поскорее оказаться в тени садовых деревьев на участке своего отца. Солнце парит беспощадно — ветер с моря проигрывает в борьбе. Долго глядя вслед каждой из сестёр по ученичеству, Сону признаёт: желание действительно впервые в жизни попробовать пожить вдали от семьи напоминает смятение. Долг и уют разрывают нутро поровну. Иронично, что, будучи жителем столицы и самого процветающего города в государстве, Сону за пределы Родоса выбирался только с дедушкой через Алтарь. Ноги сами ведут его к генералу на покое. И Муван восседает на излюбленной лавочке возле оливкового дерева и взирает словно сквозь внука. Правая рука его сжимает палку, левая покоится на бедре. Сону знает: впечатление отчуждённости обманчиво, ибо военные привычки, в числе коих находится внимательность, не испаряются. И оказывается прав. — Ты пришёл плакаться всё о том же? — Мне нужно последнее слово дедушки, — не подтверждая и не опровергая, произносит Сону, — если речь о моём желании стать лекарем. И Муван моргает, наконец, обращая внимание на внука. Его оливковая кожа не собирается складочками меж бровей, глаза не пылают от гнева — ничего подобного. Оттого Сону топчется на месте и старается держаться увереннее, горделивее: — Коли сам ты решение вслух принимать не в состоянии без благословения моего, пущай волен в итоге сделать по-свойски, у меня есть условие, — строго проговаривает дедушка. — В дополнение к тому, о чём мы условились Там. Сердце предательски пропускает удар — оглушающий, выбивающий воздух из лёгких. Но Сону быстро возвращается в норму, кивнув. Мнение дедушки на одной ступени с мнением отца. И ежели на стороне Сону будет генерал на покое, вероятно, отец смягчится и теперь-то позволит официально обучаться тому, к чему тяготеет душа. …Сону сам не ведал, с чего жажда эта теплилась в нём. Однако не отрицал: причина могла бы заключаться в том, что однажды папа нашёл его — ребёнком — практически в море вместе с помощником Юном и Суджу. Фактически спас от гибели из-за обезвоживания. Матушка же вылечила кожные заболевания у этого ребёнка, убрала из волос колтуны и научила говорить правильно. — Условие таково, — дедушка прочищает горло. — Вплоть до середины последнего месяца лета будешь учиться трижды в неделю тому, о чём просишь сейчас: впитывать в себя воочию, изучать наощупь и по запаху. После ты уезжаешь в Неро и доучиваешься окончательно, а по возвращении отвечаешь на тот же вопрос: «Уверен ли ты, что желаешь именно этого?». Если ответ по-прежнему будет положительным, дам добро. Чистая, булькающая радость переплетается с подозрением в уловке.

Не пытается ли таким образом дедушка добиться отсрочки?

Не надеется ли за столь долгий срок отбить у Сону всякое желание пополнять ряды лекарей?

Если откровенно, речи дедушки звучат почти точь-в-точь, и невысказанным подвисает закономерное:

«По-настоящему ли дедушка согласится, если и спустя год я останусь на своём?».

С другой стороны, генерал на покое предлагает научиться чему-нибудь до поездки в Храм. Даже если это — попытка вновь доказать неправоту внука, так или иначе, оценить её по достоинству нужно. И Муван мог бы подавить авторитетом — внук бы послушался. Но подавлять не стал. — Что именно я буду делать трижды в неделю, дедушка? — Всякое, — нехотя проговаривает старик. — Слуга приносит нам порой оленину… Я попрошу охотника спустить из туши кровь и сразу принести тебе, при тебе же разделать. Сону шумно выдыхает. Не противится. — Потом поможешь подготовить тело к захоронению в похоронном доме. Нынче война — и для тебя работёнка отыщется. Как бы ни хохлились правители, а народу дохнет предостаточно и без чудовищ. — Дедушка... — Чего тебе, дурной? Его Высочество, как выяснилось позднее, счёл чрезмерно пылкими и ребяческими те искренние объятия, доверху наполненные чувствами. Что же, доля истины в том имелась. Ведь старшие братья (за исключением Юнджона и Инхёка) могли всегда потискать Сону за щёки или бока, ссылаясь на мягкость его тела и приятный вид. А уж подарить ласковое прикосновение младшему брату и он сам был горазд. Только обнимать дедушку всё ещё странно и приятно. Надёжно. — Спасибо, — шепчет Сону, — для меня это важно. Я знаю, что ты не согласен со мной, дедушка. Но лучше если ты не согласен вот так: когда даёшь мне самому стать несогласным. Генерал на покое что-то невнятно бормочет про юношескую дурость и оное. Признаться, в этот раз Сону попросту не вслушивается в его слова, наслаждаясь мгновениями, покуда генерал не взбрыкнет и не одарит крепким ругательством в значении: «Отправляйся к Этой, а меня не трогай». Сону отстраняется первым. Сдерживать довольную улыбку у него не получается. — Дедушка, я сделал, как ты велел. Теперь… не пахнет? — Не чую, — задумчиво отзывается генерал. Успокоившись, юноша присаживается рядом с генералом. Как самому кажется, долго пытается подобрать нужные слова, дабы не звучать как обманщик. Негоже утаивать некоторые (что вероятно) важные вещи. — Помнишь, дедушка, я рассказывал о донимающем меня вояке, кто был чуть старше меня? — Говори. — По правде, дедушка, их двое было… Сперва меря донимал дурак, который веселился и много болтал. Его осадил высокий товарищ — темноволосый, темноглазый и такой бледный, дедушка, что ни за что не поверить, что он вообще воюет на полях! Весёлого я боле не встречал, а недавно на рынке тётушка Лания защитила меня от этого высокого, коего впору обозвать безумцем. Сону возмущается, скорее, для полноты картины. Деланно жалуется. — Что он сделал? — голос генерала впору счесть стальным. — Болтал сущую нелепицу: «Почему ты жив? Что с тобой случилось?». Вдовесок назвал меня другим именем: Дону, — уничижительный смешок. — Глупо, не так ли? Слава Богам, его увёл уже другой товарищ — и они отправились на родину. А перед этим тётушка устыдила обоих, защитив меня от касаний безумца. Мне было неприятно, дедушка!..       «Нельзя было сказать, что Ким Сону — наивное создание, тепличное растение, сотворённое руками членов своей заботливой семьи. Скорее, дитя это было настолько умаслено своим нынешним положением и статусом, что о большем и не смело мечтать. Конечно, как любой юноша-омега, он лелеял мечту связать себя узами с воспитанным человеком, кто имел бы определённый статус или заслуги, но и одновременно с человеком толстокожим. Верным без предрассудков. Ведь нельзя сказать, что некая предвзятость распространяется исключительно на омег, — эта предвзятость ложится равным грузом на плечи пары такого человека. И ежели поначалу думается, что легко не обращать внимания на пересуды, на деле всё оказывается иначе: надо уметь не только постоять за себя и не дать ранить, но и закрыть рты тех, кто совершенно лишён воспитания и ума. Имя «Дону» для юноши не значило ровным счётом ничего. Не самое распространённое, однако и не единственное в своей исключительности. Ну и зачем Ким Сону было задумываться крепко об Ан Джэуке и его отпрыске, имя коего даже не было повсеместно известно? Разумеется, в чертогах памяти юноши хранилась информация об истории Эхалии, но гораздо сильнее внимание уделялось Родосским землям». — После ты его не встречал? Никого из них? — Угу, — часто-часто кивает Сону, — меня никто не донимал. Дедушка, стукнув палкой по земле, задумчиво заключает: «Славно, ежели так». Ким Сону испытывает нотку гордости за себя, за неравнодушие дедушки. Ощущение некой особенной близости с суровым родственником отныне воспринимается как часть обыденности. Зная, что дедушка гордится его победами и защищает от дурного, Сону без зазрения совести позволяет себе улыбаться открыто. Немудрено, что юноша, именуемый безумцем, мог ошибиться или перепутать Сону с кем-нибудь… близким. Как и безусловно, что излишнюю пылкость ему можно было бы простить, если бы не взаимодействие на побережье ранее. В данном случае, вести себя столь неосмотрительно, по мнению Сону, высокий и темноглазый воин обязан был тогда — а не в последнюю их встречу. Хотя, какой прок ворошить прошлое? Собирался домой? — Ступай себе, иди.

***

То, что происходит в Зале тысячи празднеств, разительно отличается от воспоминаний из недалёкого, но всё же прошлого. Безусловно, город за дворцовыми стенами ликует не меньше Дворца. Льётся вино, свежие фрукты и хлеб сегодня вкуснее обычного, не считая угощений из мяса и рыбы. Люди счастливы и позволяют себе позабыть обо всех напастях, обрушившихся на их головы. Но самое главное: создаётся впечатление, словно весь Родос сияет ярче, чем Маяк для заплутавших в ночи кораблей. Сону в винно-алом одеянии, благодаря которому руки его от предплечья обнажены, а внизу — от колен и до щиколоток — ткань струится «литыми» волнами, ощущает себя … выделяющимся. Многие мужчины и женщины, юноши и девы выбрали оттенки такие, коими никого не удивить (пущай сами наряды изысканы и дороги): облаков, синевы и зелени. Редкость — пурпур. Он же — как яркое пятно. Благо, приятное глазу. Мингу хихикает, проследив взглядом за неизвестным старейшиной, кто вот уж с час не отлипает от амфоры со сливовым вином: — Интересно, как скоро он перепутает тебя с сосудом? Сону остаётся лишь закатить глаза, скривившись. Порой старшего брата за его шутки хочется одарить парочкой тумаков. Впрочем, есть шанс, что после такого количество вина, которое поглощает Мингу не менее жадно, чем старейшина, он сам себя накажет «тумаками». Не крутых, но всё же лестниц на пути от дворцовых врат предостаточно. Глядишь, поцелуется с каменной кладью. Но если откровенно, Сону нравится творение Хиволя. Тем более, что вдобавок узкие запястья Сону украшают широкие медные браслеты с узором, а пояс с изображением огня, пылающего в чаще, невольно заставляет держать спину идеально ровной. И коли Сону спросили бы, кто помимо Её Величества и матушки самая красивая женщина в Зале, ответ был бы предсказуемым. На затылке длинные волосы Иён закреплены искусной заколкой в виде цветка, но большая часть из прядей спадает красивой тёмной волной. Платье по цвету напоминает морскую волну с ноткой зелени, а алые уста растянуты в полуулыбку. Иён дожидается Второй волны танцев — как правило (по её словам) наследники пропускают первый и начинают присматриваться к тем, кого стоит пригласить. Конечно, если есть желание потанцевать. Иён метит в жёны Его Высочества. Желание её ничуть не удивительно и не чрезмерно амбициозно. Лим Иён происходит из уважаемой семьи, у неё за плечами пятигодичное обучение при Храме и после — у тех людей, кто когда-то наполняли знаниями головы членов правящей семьи или нынешних советников, старейшин. Она красива настолько, насколько и образована. Встретившись с ней взглядами на банкете (столы ломятся от яств, а многие приглашённые предпочитают вести беседы стоя), Сону улыбается шире. Даже слишком занятой вином Мингу не забывает лениво, почти бессовестно помахать ей ладонью. Вечер плавно перетекает в прекрасную звёздную ночь, и Сону, пододвигая к младшему из братьев рыбу с маслинами, снова и снова разглядывает убранство Зала. Вьющаяся по колоннам лоза с белыми розами поражает воображение.       Сколько труда было вложено, чтобы «витки» принимали безупречный вид?       Сколько времени вышивали портные рисунки на скатертях? Его Высочество Пак Сонджун в письме, доставленном обученной птицей, с воодушевлением упоминал о кропотливой работе садовников и тщательной подготовке к знаменательному событию. И пусть есть сомнения касательно того, что причудливая лоза куда-то уходит корнями, а не превратится в сухостой через пару дней, если не убрать её с колонн у стены, масштаб это ничуть не умаляет. Интереса ради Сону переводит внимание на главный стол. Там сидит Его Величество с женой по правую руку, по левую — главный наследник. Сонджун же находится возле брата и выглядит куда более счастливым (не то чтобы Сону, до сих пор испытывающий неловкость перед Сонхуном, следит за чужим (его) настроением). Однако есть кое-что, что бросается в глаза и без всего прочего: расположение третьего наследника. Хотя само существование и законнорожденность третьего принца было окутано завесой тайны или тумана, Сону не брался судить Его Высочество Пак Минджэ. Да и с чего бы имел на это право? Будучи не связанным кровным родством с мамой и отцом, Сону смутно себе представлял, каково было принцу жить в тени братьев. Всё потому, что сам чётко знзнал: он приёмный ребёнок, а не бастард или дитя, например, погибшего товарища или знакомого талантливого архитектора. Стыдиться было нечего. А уж после сближения с дедушкой Сону, как полагал сам, захлёбывался и любовью, и восхищением, и благодарностью. «Кровь — не вода», — для него имело значение, скорее, противоположное. Но как истинное мнение человека открывается после достаточного количества вина, так и след крови открывает правду. Сону внешне если и имел кое-какие схожие черты с мамой и отцом (ежели притягивать факты за уши), всё равно оставался бледнокожим, с глазами и волосами совсем иными. И это не говоря о строении тела, к слову, которое ещё удалось бы списать на нутро омеги. Третий Его Высочество внешность имеет более мягкую. Иную не только поэтому — форма лица, разрез глаз, изгиб бровей, нос и губы… Как минимум правда о том, что Минджэ не был рождён супругой повелителя и с самим повелителем сходств не имел никаких, лежала на поверхности, как кусок нежнейшей рыбы на тарелке брата. Посему, не забывая об обстоятельствах знакомства с двумя старшими наследниками, Сону предпочёл сидеть смирно и наслаждаться праздником. Не пялился.       «…Хороший вопрос: «Как много чужих взглядов, обращённых на нас самих отнюдь не с равнодушием, мы замечаем? Явно больше тех, которые ловим ловчее, чем уличные стражники неумелых воришек. Ким Сону, как уж повелось, сочетал в себе мягкость, высокую степень честности с не выветрившейся с годами юношеской беспечностью и умеренным честолюбием. Ему одновременно нравилось нравиться, красоту свою ничуть не скрывать, но и заискивающим, нарциссичным юношей его назвал бы человек незамысловатого склада ума. Изъясняясь простым языком, глупец. Всяко отличающийся от своих привлекательных братьев красотой особенной, он привык не замечать взглядов, направленных на себя. И немногие — горящие, буквально обжигающие своим повышенным вниманием, — взоры чувствовал кожей. Замечал ли Сону, что первый Его Высочество взирал на него естественным образом, хоть и взгляд тот показался бы скучающим? Нет. Замечал ли первый Его Высочество, что его брат-близнец «играл в гляделки» с юношей, который мог без зазрения совести напасть на того со спины по-дружески? Всенепременно. Причём данное открытие оседало кислотой во рту Сонхуна, которую мог перебить вкус вина из кубка. Замечал ли вообще кто-то из троих упомянутых, что Пак Минджэ, считая из-за расположения за столом себя главным посмешищем и униженным несправедливо, нечаянно обнаружил для себя это обстоятельство? …То, что второй наследник был чрезмерно добродушным и болезным, не имеющим твёрдой хватки и амбиций, знали. И принимали легко. Пак Минджэ же сносил несправедливости судьбы на собственной шкуре. Иначе отчего ему — полностью здоровому и числящемуся в списке наследников, — прилетали объедки? Сонджуна любили и относились к нему должным образом, невзирая на внушительный список болячек. Разумеется, повелитель великодушно прощал ему и отсутствие побед на войне, некую беспечность. Сонхуна любили за хладнокровие и умение добиваться поставленных целей. Человеком он казался не дружелюбным, иногда и вовсе надменным. Но его старательность вдоволь окупалась, и повелитель души не чаял в старшем из близнецов. Как и люди. …Поэтому для третьего наследника стало неожиданностью это маленькое обнаружение. Скорее, сам факт интереса от Сонхуна. Поведение другого брата не было чем-то из ряда вон выходящим, учитывая, что Сонджун вполне себе спускался до дружбы с прислугой. Минджэ не мог не попробовать позднее разузнать об этом юноше в красном. Вдруг — сын кого-нибудь влиятельного? Некто полезный, имеющий отличные отношения с девой Иён? Скандальный любовник Его Высочества?». Первая волна танцев проходит. Поначалу Сону отчаянно сопротивляется желанию брата выйти из-за стола и встать в ряд с теми, кто готов танцевать и либо ожидает приглашения, либо сам готов предложить. Но Мингу идёт напролом — и в какой-то момент Сону обнаруживает себя весело пляшущим с ним в самом центре Зала, а затем — тяжело дышащим и довольным на лавке. Когда начинается Вторая волна, Сону выбирается с младшим братом в сад и напоследок наигранно недобро взирает на Мингу, кто хлещет вино, не останавливаясь (матушка и отец заняты беседами, чтобы следить за этим идиотом!). Минхёк хочет подышать свежим воздухом, а Сону необходимо охладиться. В итоге, после пары минут прогулки среди невысоких кустарников и под полотном из звёзд, Минхёк собирается домой. Уставший от излишнего шума, полностью сытый и зевающий, он охотно принимает предложение от одного из знакомых стражников сопроводить его до дома. Выгода очевидна: стражник разомнёт ноги, а Минхёк получит желаемое, не утягивая за собой Сону. Благодаря службе Юнджона в окружении появились такие люди — те, кому можно было доверить ребёнка. Так они и поступают. Но когда Сону возвращается к Залу тысячи празднеств, возле раскатистой вишни (на каменном мосту через искусственный водоём) замечает Его Высочество. Отличить издалека не составляет труда: Пак Сонхун. Сонджун был одет не столь дорого и… даже стоял не так, как старший брат. Может, лицом и ростом они считались одинаковыми, но Сону так не считал никоим образом — разные совершенно. Достаточно взглянуть на лицо первого наследника и обнаружить тонкий и едва заметный шрам под левым глазом (видимо, от чего-то вроде кинжала?). Достаточно установить зрительный контакт. Чтобы различия врезались в грудь. — Значит, вы не сбежали, — говорит Пак, оставляя руки сцепленными за спиной. В глазах его плещутся огненные искры. — Я провожал брата. — И пропустил Вторую волну танцев. Сону невольно поднимает голову и смотрит левее — туда, где на возвышении располагается Зал и слышится веселье. По-хорошему, Его Высочество обязан находиться там, а не быть здесь по неопределённой причине. Не зная, что следует ответить, юноша легко кланяется и собирается обойти наследника на узком мосту, но терпит неудачу. Шаг в сторону — молодой мужчина «отражает» сие действие специально. Опять. Снова. Третий раз. — Вы не хотите, чтобы я возвращался? — Мне любопытно: почему ты ушёл именно перед танцами? Известно, что Вторая волна куда весомее. На первой — присматриваются, на второй — выбирают осознанно. Ты не дал ни шанса выбрать тебя. Сону начинает паниковать. Да и как у него получится игнорировать откровенное разглядывание и странные речи Его Высочества? Сонхун опьянел до степени, что не держится за здравый рассудок? Наверное, поэтому выпаливает почти бездумно: — Почему вы не танцевали? — Тебя не было. — Но… как же?.. — имя девушки он произнести не решается. Подставлять подругу и дальнюю родственницу — нет, этого не надо. Сону не умеет искусно подводить людей к чему-либо без малейшего шанса непреднамеренной подставы. Цель у Иён на эту ночь была одна: быть выбранной Им. И цель эта, видимо, не осуществима. — Я… не танцую, — оправдание точно звучит жалко, однако лучше так. — Не люблю. — С братом ты плясал на славу. Недопустимо сравнивать несравнимое. — Брат — это брат. Конечно, мы очень близки и многие авантюры делим надвое. Ему не страшно наступить на ноги и… Всё происходит быстро. Практически так же быстро следом за неудавшимся поцелуем без спроса следует движение руки Сону — неконтролируемое, беспощадное и бьющее наотмашь. Звонкая пощечина принцу заглушает музыку и голоса из Зала тысячи празднеств. Пульс стучит в висках. Губы жжёт от вина. — Н-не смейте делать ничего подобного! Никогда! — Сону трясёт в то время, как он произносит это и насилу отталкивает наследника, дабы сбежать. Спрятаться и не возвращаться никогда в сад, где разворачивается дурное. Неправильное. Теперь — по-настоящему.