Turtur

Душа по-прежнему в смятении. Сону не знает, сколько минует минут или часов, прежде чем он оказывается лежащим в постели — в кромешной тьме, разрезаемой светом звёзд и далёкими огоньками из-за празднества, — в окружении лепестков цветущего под окном дерева. Странный сорт вишни: цвести под конец первого месяца лета и укрывать тонким нежным слоем белизны, как наитончайшим одеялом. Зачем Пак Сонхун это сделал? Почему? Любопытно: каково это — волновать юношу-омегу, который, к тому же, ранее налетел на него бессовестным образом? Война отбила у наследника вкус к обыденным удовольствиям, посему Пак Сонхун вознамерился разбавить скуку? Отвратительно, если это — правда. Вдвойне отвратительно — от него. Сону обучался правильно и знал истину: нельзя было никому позволять пытаться обесчестить тебя, даже если честь твоя осталась бы при тебе. Будь то человек выше по статусу, сильнее и могущественнее, никто не вправе забирать твою волю без повода. И с поводом — тоже. От слабого шороха за приоткрытой дверью Сону дёргается. На мгновение безумной мыслью проскальзывает горькое: «Неужели кто-то пришёл за мной?». Всё-таки те молодые вояки, сыплющие сальными словечками и хватающие за запястье, из памяти не выветриваются. Напротив, после недавно произошедшего на территории дворца становится хуже в разы. Но знакомый дурной мотив сбрасывает с сердца тяжкий камень: — «…Мало-помалу и незрелый виноград станет мёдом на вкус, — пьяно тянет Мингу, верно, взбираясь чуть ли не ползком по лестнице. — Эрато с лирой, а я — с нитью Ариадны; мы будем воспевать твою красоту под рыдания эмпус… В конце, пылая сердцем и душою, тебя поставлю вровень с… — ик! — Ты станешь, дивная, десятой из — ик! — прекрасных муз…». Невыносимо. Не выдержав, Сону приподнимается на локтях и шипит: — С такими стихами ты разве что сумеешь поразить осла! Или несчастную глухую! Возня затихает. Чуть погодя, Мингу плавно толкает дверь и действительно на четвереньках забирается на постель к младшему брату. Обыденное дело. Как рассказывала матушка, после обретения семьи маленький Сону до одури боялся грозы и почему-то категорически не любил успокаивающие пилюли, что помогали снять напряжение. Конечно, существовали целебные настойки, но из-за перенапряжения и побочных свойств такого лекарства Сону, ну… если вдруг ночью ему хотелось справить нужду, а снаружи буйствовала стихия, он предпочитал ходить под себя. Это было унизительно. Правда, проблема испарилась довольно быстро. Благодаря братьям. Мингу первое время пробирался в постель к новообретённому члену семьи и забалтывал того до степени, что под эту болтовню, невзирая на буйство погоды, Сону проваливался в сон меньше чем за час. Без ненавистных пилюль и настоек — с сухой наутро постелью и свежей головой. Хиволь же пошёл дальше — рассказал столько удивительных мифов и с таким энтузиазмом, что Сону поверил ему и бояться перестал. Ведь ежели Боги таким образом показывали свою мощь и лишний раз напоминали людям о хрупкости жизни (о том, что в непогоду следует сидеть дома), чего оставалось бояться? Сону не был ни в чём виновным, оттого его не поразила бы молния, как жуткого грешника. — И ты унёсся, словно подгоняемый плетью, — заключает пьяный, однако далеко не глупый брат. — Я проводил Минхёка. — Вра-а-аньё, — протягивает Мингу, ничуть не обидевшись. — Старший послал меня: сказал, что видел, как ты галопил мимо Фонтана, сверкая пятками. Как ужаленный в мягкое место. — Юнджон?.. Это было бы логично и вместе с тем — опасно. Брат, как и прочие дворцовые стражники, не позволял алкоголю затуманить разум и всё равно периодически сменял тех, кто дежурил за пределами стены. Никто не забывал про безопасность, как и про необходимость праздником насладиться. Тем более, что Юнджон пока не состоял в числе стражников элитных — это они постоянно находились рядом с правящей семьёй недвижимые, словно статуи. А ежели кто-то — даже брат — видел ту бессовестную сцену? Если пойдёт молва о том, что неродной сын архитектора Ким Анрёна и внук известного генерала И Мувана — бесстыжий юноша, с лёгкостью раздающий поцелуи? Хотя… коли Сону видели пробегающим мимо Фонтана — это уже на внушительном расстоянии от первых врат на территорию Внешнего дворца. Могли заметить факт побега, а не причину. — Инхёк это был, — Мингу причмокивает губами. — Наверняка отказывал той дурёхе из семьи владельцев оливковой рощи. — Юньсу? По-моему, она очень приятная девушка. — Так-то оно и есть, однако Инхёк к ней равнодушен. Сомневаюсь, что наш братец вообще однажды женится. Боги свидетели, — Мингу переворачивается на спину и окончательно расслабляется, — либо он с детства настойчиво подражал дедушке, что делал и по сей день, либо от дедушки унаследовал это… — неопределённый взмах кистью, — всё. Брат дышит глубоко и шумно. Мингу может выпить много и длительное время не пьянеть, а как опьянеет — не сразу ложится спать. Его поведение не сильно меняется от поведения в трезвом состоянии, да и низменным пьянчугой его тоже вряд ли назовёшь. Контролировать себя он умел прекрасно, когда хотел и когда того требовали обстоятельства. Ким Мингу хороший. Просто шутливый и порой беспечный. — Мингу. — А? — Если, например, меня поцеловал неожиданно один человек, за что я его ударил. Однако человек этот могущественный и, вероятно, от нанесённого ему унижения способен попортить нашей семье жизнь… Правильно ли я поступил? Тем паче сожалений во мне нет, ибо он нарушил мой покой и задел волю. — Надо было вырезать ему губы. Сломать ноги, а затем отправить в Эною в качестве ужина тварям, если он не собирается брать ответственность и противен тебе всем своим существом, — серьёзным и одновременно обыденным тоном резюмирует Мингу. После вновь поворачивается на правый бок, подпирая кулаком голову. — Кто эта сволочь? Сону тяжело вздыхает: — Его Высочество, кажется, перебрал вина… — Так и знал! — восклицает брат и то ли нечаянно падает с кровати, то ли намеренно столь оригинальным способом «встаёт». Через пару секунд он сидит на полу и с важным видом рассуждает вслух. — Мой острый глаз подметил, как его глаза то и дело косили в твою сторону. Ещё и выскользнул после вас из Зала, ха! Гляжу — почётное место Высочества пустует, а Иён тянет улыбку, словно объелась лимонов… Представляю, какое унижение испытал тот бедолага, который подходил к ней дважды и дважды получил отказ, а она в результате не станцевала ни с кем. Косил в сторону Сону?.. Может быть, причина заключалась в том, что несколько раз Сонджун и Сону обменялись улыбками? Дружескими, тёплыми. Ибо впервые после болезни Его Высочества и переписки увидеться вот так вот казалось чем-то особенным. В значении, что второй принц имел здоровый и цветущий вид. Но всё пошло по кривой линии. — Это, — чуть помедлив, Мингу спрашивает точно трезвенник, — было насильно и без чего-то, что могло к тому привести? Кроме поцелуя, он пытался зайти дальше? Сону отрицательно качает головой. Звучит взаправду чудовищно: пригубив чересчур много вина, Его Высочество приставал к едва знакомому юноше в саду, не побоясь статься обнаруженным? Действительно он не задумывался о последствиях: ни о собственной репутациии, ни о репутации Сону? А потом, поддавшись влиянию звёздной ночи и держа в памяти важнейшее — то, что ближе семьи и брата, который везде и всюду таскал за собой (и иногда продолжает), не было, — Сону раскрывает всю правду. Рассказывает о Мингу знакомстве со вторым принцем и об отвратительной ошибке, после коей внимание Сонхуна стало пристальным. Про извинения и тессеру. Про странный разговор, предшествующий поцелую. И, конечно, про некоторые страхи из-за молодых воинов: того весельчака и безумца, хватающего за руки и произносящего несусветную чушь. Ким Сону является юношей-омегой. У него есть причины остерегаться чужих мужчин — тех, кто не друзья, не родственники и не близкие люди (как помощник отца Юн и его сын). У него есть основания переживать даже из-за Его Высочества, а не витать в иллюзиях романтичной натуры. — Если дедушка дал добро на твоё обучение, пока ты не уедешь, — замечает брат. — Тебе не придётся встречаться с ним. — Боюсь, что моё внезапное исчезновение обидит Его Высочество Пак Сонджуна. Мингу отмахивается, покачнувшись: — Не думай об этом. Раз вы ведёте переписку, ты всегда можешь назначить встречу в другом месте или объяснить ему лично, — следом как замечание. — Впрочем, я не одобряю ни то, ни другое — поменьше господ надо иметь в жизни. Сомнительно, что подобное возможно: объяснить лично. Вклад второго принца в укрепление желания Сону стать лекарем негоже недооценивать. Этот человек добр, отзывчив и не относится к подчинённым (прямым и косвенным, то есть к народу) недопустимым образом. Напротив, казалось, если бы их встреча состоялась в детстве, Сонджун бы так же мог лазать по деревьям с городскими мальчишками, носиться по площади. — Но он ведь брат Сонхуна. — Тем более, как и твой поставщик запретных копий, — не забывает упомянуть Мингу. — Относись к этому проще: мы тоже не последние люди в городе. И если он ещё раз применит свой рот не по назначению, боюсь, мне выпадет часть войти в историю под именем убийцы наследника. Верю, что дедушка успеет переместить вас к себе на родину. Сону запоздало задаётся вопросом: «Известно ли всем в семье, что дедушка способен перемещаться через Алтарь, растрачивая колоссальное количество энергии?». Это немудрено. Ибо И Муван — чистокровный эпирец, а благодаря ему эпирская кровь всё же течёт в жилах матушки и братьев… Откровения пьяного Мингу звучат вызывающе, необычно дерзко. Зато правдиво. Отчего Ким Сону обязан испытывать вину и страх, вины за плечами не имея? Целовали без спроса его.

***

— …Мой брат ввёл тебя в смятение. Прошу, прости, — Его Высочество низко-низко кланяется, хотя продолжает сидеть на лавке. Уголки губ дрогают в скупой улыбке. Но Сону неуютно из-за самой сцены. Наверное, в утро своего дня рождения не стоит назначать встречи и вести беседы, которые могут ранить или испортить настроение. Однако Сону находит в себе достаточно мужества, чтобы как можно скорее устранить недомолвки и, разумеется, предупредить Его Высочество не только о грядущей невозможности посещать Внешний дворец столь часто, но и о неприятном инциденте в ночь празднования. Ким Сону имеет право на честность. — Нет нужды извиняться. На самом деле, я прекрасно понимаю: вино многих вводит в смятение. Выражение лица Сонджуна сменяется либо на крайне недоверчивое, либо на растерянное с виноватого. Сону понятия не имеет, к чему конкретно впору приписывать данную реакцию, но не обращает на это внимания. Старается не обращать. Так или иначе, второй наследный принц выслушал его, а не обозвал лгуном и не обругал. Слушал, кстати, внимательно и выразил сочувствие касательно случившегося, пусть и упомянул, что «проступков» под действием вина его старший брат ранее не совершал. Но когда-то всё происходит впервые, не так ли? — Не знаю, имею ли право говорить такое, — начинает Его Высочество, потупляя взгляд. — Но если главной причиной, почему ты не станешь посещать сад, является это, у тебя нет причин бросать изучение лекарских заметок и книг. Даже если времени для того выкроить ты сумеешь совсем чуть-чуть, ничего не опасайся. Приходи свободно. Сонхун уехал сегодня. Полагаю, как минимум на пару недель. — Что… — запинка перед привычным обращением на «вы», — ты имеешь в виду? Вид Сонджуна становится более напряжённым. Это странно. — Вчера вечером пришла весть с Понтийского нагорья. В письме было указано, что местный житель, ушедший в лес ради поиска материала для лука своему сыну, наткнулся в лесу на нечто. Солнце почти село, но этот человек поклялся, что нечаянно добрался до руин Кесоских гробниц и видел у входа зажжённый огонь. …Понтийское нагорье располагалось вблизи границы Иксийских болот — в той части нейтральных земель, что прилегала к территории Родоса с одного «угла». Нагорье считалось обширным, и среди его лиственных лесов порой можно было найти руины нескольких древних поселений, когда-то уничтоженных под натиском природной стихии или оставленных во времена «Первой волны» нашествия чудовищ — то есть в незапамятные времена. Кесосские гробницы представляли собой кладбище (внутри гор) для прославленных воинов, которые, как правило, были схоронены вместе со своими оруженосцами, личными магами или лекарями. Реже — там хоронили знать. Такие гробницы были надёжно запечатаны, дабы никто не сумел поживиться сокровищами: золотом, оружием, доспехами и украшениями. Добра закладывали туда немерено. Однако существовал обычай, или же поверье: если гробница была открыта и обитаема мёртвыми, стоящие по бокам от входа факелы зажигались. И горели сами по себе денно и нощно.

Какой живой безумец сумел бы вскрыть гробницу?

Зачем зажигал бы огонь?

— Надеюсь, тот человек ошибся, а Его Высочество вернётся домой с благими вестями, — искренне произносит Сону. Невзирая на нанесённое оскорбление, он не желает дурного будущему правителю Родоса. Принц согласно кивает. А потом зачем-то интересуется тем, что на несколько секунд вводит в замешательство: — Скажи, пожалуйста, — короткая пауза, — может ли быть, что мой брат тебе всё же приятен? Симпатичен, как мужчина? Если отринуть неприятное обстоятельство той ночи, нравится ли тебе Сонхун? Щёки обжигает румянцем. Объективно говоря, Пак Сонхун волнует сильнее, чем его брат-близнец. Пущай люди молвят всякое, в нём есть нечто будоражащее тело и душу: как пристально он умеет смотреть и каким откровенным в речах бывает; как уверенно сохраняет маску невозмутимости и не даёт прочесть свои эмоции, оставаясь беспристрастным. Находиться рядом с ним и с Пак Сонджуном — ни капли не одно и то же. Скрывать от себя бессмысленно: влечение к Его Высочеству есть — полупрозрачное и почти осязаемое. Будь Сону более легкомысленным, возможно, позволил бы себе поддаться очарованию принца, невольно искал бы с ним встреч без надежды на что-либо. Скорее, это были бы «сладкие грёзы наивного юнца». Но Ким Сону не глупый. Не наивный донельзя. — Его Высочество, несомненно, по праву носит статус первого наследника, а его заслугам нет конца, — проговаривает Сону, потирая между большим и указательным пальцами опавший лепесток. — Однако я бы предпочёл, чтобы ничего подобного никогда не повторялось.

***

«Быть лекарем — непосильная ноша». Сону никогда не считал данное ремесло исключительно светлым и тяжким в меру. Напротив, в том числе благодаря прямоте речей от дедушки готовился к худшему всегда. Как не быть? Даже разделывая оленину под внимательным взором мясника и неизвестного пожилого господина, присланного И Муваном и никак не представившегося, он думал не о бесцветном мёртвом взгляде животного. Зато думал об опыте. О том, что это было лишь началом. Ничего не значила тяжесть на сердце и отказ от мяса на ужин в тот день. Куда большее значение имело то, что таким образом — после разделки с наставлениями от господина, — впервые в жизни Сону узрел все внутренние органы свежими: печень, лёгкие, желудок, кишечник и прочее. Столкнувшись с головной болью, когда подумал, что вот это всё действительно было внутри, Сону озадаченно глядел в точку перед собой. Ибо в нём тоже таилось всё это уникальное переплетение — то, что билось, переваривало пищу и позволяло от съеденного и переваренного избавляться. А ведь керы и прочие твари ели трупы людей так же, как люди — животных. Чудовища не хоронили убитых людей; не имели ничего святого. Сону замутило запоздало: когда всё закончилось, а он сам уже вернулся с уроков. К несчастью, свидетелем сего стал брат — Инхёк. Проходя мимо лавочки перед вратами в дом, он взглянул на безупречно вымытые (однако будто бы навек пропахшие кровью) руки младшего. Усмехнулся. Затем бросил: — Ты можешь всю жизнь заниматься тем, чему тебя учили в храме, или не заниматься ничем вовсе. Разве не хорошо? Намёк на омежью сущность — значит, на роль слабого и отдающегося в супруги, — кольнул сильно. Инхёк, знамо, не желал задеть, копнуть глубже и рвануть резко, как болючий заусенец. Он был откровенен предельно, и откровенность та (идентично замечаниям Мингу) звучала очень по-генеральски. Устами дедушки, однако с иной интонацией и другим голосом. Если Юнджон проходил службу во дворце и там оставался по сей день, то Инхёк пару лет назад возвратился с добровольной (по своей воле, а не из обязанности или по настоянию отца) службы вне Родосских земель. И пришёл… донельзя взрослым. Ровно шесть месяцев в нейтральных землях, где нужно было охранять границы поселений или маленьких городов, нередко вступая в противостояния с «местными» чудовищами, — столько он провёл там. Хотя о столкновениях стало известно лишь после возвращения старшего брата, так как в письмах он изъяснялся коротко и ничем не выдавал опасность, окружавшую его. …Прав ли был дедушка, делая ставку на то, что Сону отказался бы впоследствии от своей достижимой мечты? Что ж, задумка его нынче демонстрировала всю полноту стратегии, холодный расчёт опытного вояки. Жаль, но семена упрямства зародились в Сону давным-давно. — Могу, а пока — не надо. Инхёк не стал переубеждать. Казалось, после честного разговора за праздничным семейным столом в день рождения Сону все члены семьи ожидали окончания лета. Ну, за малым иисключением в виде взволнованного Минхёка и Мингу, коему в ведущей части было всё равно на братние увлечения. Как ни крути, а заключительный и единственный шаг последнего по отношению к Сону от него — запрет лекарской деятельности на полях сражений. На удивление отец не стал оспаривать предложение дедушки (то, на которое Сону согласился), зато отметил: «Никто из нас не осудит, если ты передумаешь. Мы не одобряем такое, и не потому что не верим в твой успех. Напротив, потому что знаем: если ты станешь тоже одним из лучших, станет по итогу хуже всего для тебя. Мы беспокоимся». Первое «занятие» в похоронном доме напомнило о собственной сытой и счастливой жизни. О судьбе. В тени дерева неподалёку от побережья обнаружили тело. Ребёнок был худым и явно голодал, а следы рвоты и засохших испражнений на него тощих бёдрах свидетельствовали о серьёзных проблемах с пищеварением. Вероятно, умер бродяжка из-за инфекции — в таком случае из организма вымывалось всё полезное, а поступающая пища не задерживалась и не успевала усваиваться, отчего человек приближался к смерти чуть ли не каждый час. Безымянный старик, доселе не представившийся и не отвечающий на вопросы, кроме как по делу, показал, как удалось бы обнаружить точную причину смерти. Он предположил: бродяжка съел алые ядовитые ягоды, приняв те за съедобное угощение. Или съел ягоды специально. Вот на что был способен голод. …На протяжении целого лунного цикла Сону только и делал, что изучал свойства растений, оставлял заметки в плотной тетради, вчитывался в копии драгоценных чужих умозаключений и внимал неизвестному господину в тёмно-серых одеяниях. Этого было всё ещё непомерно мало и для гордого звания помощника лекаря, зато зашивать кожу получалось почти так же славно, как шить ткань. Пак Сонхун не возвращался. Впрочем, второй принц не мог сказать ничего дельного: «Им пришлось задержаться по делам». Создавалось впечатление, словно он сам ничего толком и не знал. Или предпочитал недоговаривать.       «Второй месяц лета приближался к исходу. Вымотанный, выжатый обучением отнюдь не по таланту Ким Сону закономерно соблазнился перспективой потратить пять дней на «пробную» поездку в Неро. Потому что И Муван знал, куда следовало бы давить. Соблазнительницей выступила соученица — Соми. Её отец являлся хозяином десятка крепких наёмников из Родоса, а также владел плодородными землями, с коих успешно часть урожая уходила на рынки, а другая — на дворцовую кухню. Путешествие для дочери с правильным сопровождением он мог себе позволить, как и договориться с семьями других лучших учеников. Ибо прежде чем согласиться провести многие месяцы вдали от дома, девы и юноша-омега желали знать о том крае. Узреть воочию. Путеводная нить медленно, но верно уводила Ким Сону как раз туда, куда было до́лжно. Не раньше срока — в срок».