Turtur

Липкое замешательство от осознания, какая по существу своему картина открывается перед взором, ползёт вверх по позвоночнику Чонсона. Скребёт кости. Оседает в грудине мучительной болью, словно некто ударил по рёбрам булавой в намерении ударом тем остановить сердечный ход. Немыслимо! Как жестоки Боги и насколько далеко простирается нить судьбы, если форменное безобразие свершается здесь и сейчас? Как громко хохочут они — Боги, — имеющие влияние на жизненный путь всякого под небом? Длится наваждение всего пару секунд. И когда удаётся «очнуться», Чонсон ловит себя на мысли том, что прячет в рукаве кинжал. Самопроизвольно. Не думая, но готовясь не защищаться, а защищать. Этот мальчик — не тот «брат», коего ожидал увидеть Чонсон, внимая словам недостаточно обольщённого перспективой сытой жизни Рики. Не тот маленький человек, которого бы Чонсон без промедления забрал на попечение, согласившись на условие мальчишки. Условие, признаться, чрезмерно категоричное и вместе с тем слишком характерное для эпирца:       «Если я и поверю вам, то только вместе с братом. Без него я с вами никуда не поплыву». Бровь Чонсона в тот миг едва заметно взметнулась после столь уверенного заявления. Но вида мужчина не подал, потому что видел и чувствовал: Рики не соблазнился бездумно следовать на иноземный корабль, дабы уплыть за море. Рики не был диким волчонком или доверчивым щенком — нет. Скорее, напоминал поджарую охотничью собаку, что не кусала без надобности, но и не позволила бы относиться к себе неуважительно. Собаку умную, наученную горьким опытом раньше положенного срока. Наперевес с недовольством из-за поставленного ультиматума Чонсон испытал гордость: любой иной ребёнок не мог так фривольно разговаривать с ним, доверенным нынешнего наместника Западного Эпира. Однако найденный наследник командира отличался от обычных детей. Рики хмурился, взирал недоверчиво и по-настоящему внимал словам Чонсона, отчего гордость мужчины пуще расправляла плечи. Казалось, мальчик по-взрослому сопоставлял обрывки собственной памяти и то, что рассказывал ему Чонсон. Проверял. Воистину, кровь не перебивалась и условиями жизни! Бедность, отсутствие крова и должного воспитания не выбили из Рики то, что текло в жилах и передавалось от отца — к сыну. Поэтому Чонсон умолчал, что здесь находился вовсе не для того, чтобы отыскать Рики и вернуть домой. Солгал, уходя от прямого ответа: «В Ассере мы искали наследника — и наследника я отыскал». Если откровенно, вернуть Рики никто давно и не надеялся. Как возвращать мертвеца? После новости о кораблекрушении несколько лет назад мальчишка был признан мёртвым. Тем более, позднее — после того, как новость та добралась до Западного Эпира, — направленные в портовый город под видом обыкновенных путешественников воины не обнаружили следов выживших. Да и местные рыбаки рассказывали, что к берегу прибились какие-то части разрушенного морской стихией корабля. Рики — сына первого командира — во время тяжелейших сражений на границе отправили в сопровождении воинов и близких родственников прочих, находящихся в почёте, за море. Намеренно. Лазутчики, политическая нестабильность и оное — это заставило пойти на отчаянный шаг. Но море оказалось жестоким и погубило всех. …Кроме Рики — мальчишка чудом выжил в кораблекрушении. Продолжал выживать и по сей день, не имея ничего и никого рядом. Правда о цели нынешнего прибытия Чонсона в портовый далёкий город была прозаична. Мужчина сошёл на берег, чтобы размять кости, а затем планировал вернуться, как виделось, вполне ожидаемо ни с чем. В успех заявленной миссии Чонсон не верил: разве мог отыскать в этом городе наследника другого государства — ребёнка, кому лучше было бы сгинуть давным-давно? Опять же, минуло достаточно много времени с тех пор, как искомый словно канул в Лету вместе с обезумевшей матерью. Постоянная смута в соседнем государстве — Эхалии — привела к тому, что махи негласно заняли его столицу и прибрали власть к рукам. Надеяться на помощь некогда союзника народу Чонсона с того дня не приходилось. Пришедший к власти чернокровый привёз во дворец свою иксийскую наложницу (некоторые утверждали, что они всё-таки являлись супругами), «начинил» город такими же тварями под стать себе и восстанавливал Эхалию в угоду политике Равнин суда. Чаша весов сместилась — перевес на сторону поганого Восточного Эпира, потому что у Западных пропал важный союзник. Ан Джэук — чернокровая, жестокая падаль — прибрал Эхалию к рукам. Один из тех, кто постоянно наблюдали над страданиями других и не предпринимали ровным счётом ничего. «Равнины суда» — ха! Каков вздор! Звучало смешно до кровавого хрипа, ведь после начала войны махи не встали на сторону правых, поступив гораздо хуже прогнивших насквозь исксийцев. Они молча наблюдали. А в дальнейшем — страшнее: намеренно выпустили первую часть чудовищ, которые расплодились и заняли мелкие города Эпира. Чудовища повырезали столько людей и так стремительно, что трупы не успели забрать. Заходить в туман, где таились они и поедали гниющую плоть, было сродни самоубийству. Длилось правление Ана суммарно лет семь. Поговаривали, что наложница рожала ему или мёртвых, зато внешне крепких наследников, или «скидывала» плод ещё до того, как можно было разобрать, кто рос в её чреве. Однако один ребёнок выжил — повитухи сразу предупредили: мальчик-омега.

(…или родила мальчика-омегу не та наложница, а другая?)

При любом раскладе, надежды на гнев и разочарование Ана не оправдались. Напротив, шпионы докладывали, что чернокровый от любви к своему ребёнку-омеге почти обезумел. По крайней мере, поведение его изменилось. Возился Джэук с новорождённым сам, одаривал лаской и вниманием, а к наложнице (или супруге) остыл и видеть ту не желал. Испоконвечно было известно: махи — однолюбы. Любовь та платоническая от ребёнка — к одному из родителей и наоборот; любовь между крепкими товарищами или супругами. Каменные сердца чернокровых «судей» могли «вмещать» лишь одного человека. Для Ан Джэука всем стал сын. Наложница якобы не выдержала унижения (нелюбви), а из-за ревности вовсе организовала похищение себя и ребёнка. Так говорили. Ещё говорили, что помутившаяся рассудком молодая женщина, когда поняла, что искали исключительно наследника, а о ней не беспокоились, сбежала с сыном за море. Конечно, ей кто-то помог. Иначе бы как она провернула подобное? По большей части, тёмное ликование народа Чонсона из-за бессилия нового правителя Эхалии не было омерзительным. Ублюдок получил по заслугам, пускай отделался малой кровью: сдох душой от горя, а плотью — от меча предводителя тех, кто восстал и пожелал вернуть власть обычным людям, а не носителям чёрной крови. Всё вернулось на круги своя. Только после очередного переворота нашлись и те, которые неустанно искали наследника Ана. Искали рьяно. Если мальчишка-омега однажды заявил бы о своих правах на власть, нынешний наместник и старейшины охотно бы его поддержали. Не стали бы ссориться с Равнинами суда и повторять судьбу бунтовщиков. Реки крови, вырезанные целые семьи и стойкий аромат стали и пороха в городе — никому из эхалийцев не хотелось повторения. Как и не хотелось, чтобы ребёнок ходил среди живых. Но вот он был тут: отпрыск Джэука. На расстоянии трёх широких шагов от Чонсона. …Чонсон прибыл в портовый город за морем, потому что один из стражников умудрился ляпнуть при генерале две недели назад нечто важное. То, что подняло бучу в зале правителя и побудило к действиям. Каким образом язык стражника развязался с чужеземным торговцем на рынке до той степени, что они стали обсуждать казни, — загадка. Однако торгаш в качестве примера упомянул ситуацию относительно давнюю: как невероятной красоты женщина с необычными (рыжими!) волосами была повешена на стене за то, что пыталась утопить невинного малыша. Торгаш не знал, а был ли жив малыш до сих пор. Но в тот день мальчика спасли местные, устроив суд. «Рыжая женщина, обуянная безумием»? Чонсону приказали проверить на всякий случай. Проверил. В итоге, нечаянно обнаружил сразу две пропажи: желанную и нежелательную. Желательную находку необходимо было доставить в целости и сохранности в Западный Эпир, от нежелательной требовалось избавиться незамедлительно. Иначе избавились бы позднее; более жестоко. В том, что мальчик помладше — пропавший отпрыск Ана, Чонсон был уверен. Убеждён свято, невзирая на то, что тирана с Равнин суда видел лишь единожды много лет назад, а наложницу — ни разу. — Тебе зябко? — Рики отточенным ласковым движением вытирает свободной рукой пот со лба иксийца-полукровки. — Господин пообещал, что покажет тебя лекарю на корабле и… Перестань капризничать! Сейчас я тебя покормлю. Горячее обещание срывается с губ Рики, затем его пальцы ловко щипают ребёнка за пухловатую щёку. И ребёнок этот, на кого падают крохотные брызги с фонтана, чуть покачиваясь, как неуклюжий бычок, вопреки дурному самочувствию улыбается. Немыслимо. Ананке, верно, нынче хохочет от души! Рики вообще не понимает, что творит. Как заведомо губит себя, всучивая сразу две булки в ладони маленькой… твари. Опоясывает себя ненужными чувствами, расположением не к тому.

Иксийцы всегда приносили горе.

Ошибки быть не может. От ребёнка первостепенно несёт не пылью или вонью грязного тела — даже не солью, коей пропитался каждый камень Ассеры. Наперво от него доносится практически тот же аромат, какой и от Рики: море, полевые травы, растущие в эпирских землях (нынче завоёванных), и горячий песок. Уж потом следует эта вязкая ирисово-болотная, эта игриво влекущая чернь, забивающаяся в ноздри плотной густотой. Чонсона мутит. Слитым движением он убирает кинжал в скрытные ножны. Альфы покрывают свою собственность запахом, начиная лет так с тринадцати-пятнадцати, — часто неосознанно. Или хотя бы пытаются покрывать, вначале скудно контролируя себя и тем самым нанося вред состоянию духа: неровные всплески творят дурное с душевным спокойствием. Юношеская пылкость усиливается. Но Рики — в свои малые восемь лет, — сам того не ведая, запахом собственным делится с Этим. Значит, связь между детьми крепка. Нюх не обманывает: так и есть. Чонсон с детства имеет жуткую нетерпимость к запахам — то по обыкновению приносит значительно больше вреда, нежели пользы. Как и не обманывают его ощущения. Внутри него самого пробуждается нечто, проклятием заложенное с рождения в каждом эпирце: неравнодушие к иксийскому смраду. Восточные по-прежнему лелеяли жалкие крохи от тех бесстыдных болотных потаскух и приходили в неистовство, стоило указать им на данную брешь. Отказывались признавать, что семя всех несчастий — народ с болот. Они же — люди с запада — презирали исксийцев. Ибо прекрасно помнили: с кого всё началось и на ком лежала вина. Даже сейчас Чонсон глухо, как из-под толщи воды, испытывает непримиримую с логикой тягу позаботиться об этом ребёнке, как ласковый папа (пущай у самого детей нет), одаривая лучшими игрушками и одеяниями. И вместе с тем пылает под клетью рёбер раздирающее нутро отвращение. — Жуй медленно! — прикрикивает Рики на малыша, однако не со злобой. — Подавишься не то. Чонсон закусывает щёку до крови. Выслушав историю о том, почему за ним не пришли раньше, Рики сухо кивнул. О кораблекрушении он помнил, как и помнил воинов, женщин и нескольких детей, находящихся на обречённом судне. После Рики припечатал для верности ещё раз:       «Без него я никуда с вами не поплыву». Мальчишку нельзя оставлять подле него. В живых — подавно. …Рики берёт жующего булочку ребёнка на руки — подтягивает повыше, чтобы поддерживать за бёдра и самому видеть хоть что-то перед собой при ходьбе. Довольно высокому и жилистому, ему, как бы то ни было, тяжело. — Зачем ты поднял его? Мальчишка хмурится и прижимает ношу крепче: — Потому что. — У него есть свои ноги, — срывается с уст почти едко; яд вскипает пеной на губах. — Отпусти. Чонсон отлично помнит по чужому и знает по своему горькому опыту: а к чему подобного рода привязанность рискует привести. Детские узы, если проходят проверку временем до наступления юношества, зачастую становятся крепче стали. Только дружба ли между ними, привязанность ли двух брошенных на произвол судьбы душ или нечто иное, более глубокое и жуткое, — не имеет значения. Важнее, что последует за этим. Маленькое отродье с полным от еды ртом льнёт к Рики, прижимается щекой к его щеке. — Если не хотите сами понести моего брата, тогда не мешайте. Дону болен. Чонсон криво усмехается, про себя заключая: «Болен здесь ты, и посему излечить тебя надо до наступления беды».

***

— Давно не виделись, наставник. «Наставник» отрезвляет Чонсона. Звучит обращение не настолько обескураживающе, чтобы вздрогнуть или потянуться к кинжалу, но достаточно неожиданно для того, чтобы изумиться открыто и, не оборачиваясь, скосить взглядом в сторону звука, который отличается от городского гомона. Что видит Рики сейчас? В мгновение, когда Чонсон реагирует, заслышав смутно знакомый голос у стены дома, мимо коего пролегает дорога прямиком к суднам? О чём размышляет, остановившись с ношей на простирающейся вдоль порта улице, которая собирает различный сброд: нищих, попрошаек и потаскух разных мастей? До сходни отсюда рукой подать. Наверное, видится ему, как Оливковый господин с идеально ровной осанкой, всё ещё держа ладони сцепленными в замке за спиной, наконец, поворачивает голову и приглядывается к старику. Долго. Как пытается узнать в загорелом лице образ кого-то конкретного, а после губы искажает странная улыбка, название коей мальчишка вряд ли в состоянии дать. Распознать. Умное дитя выжидает, а не задаёт вопросы. Рики смотрит на каждого из них — на старика и Чонсона, — пока по вискам продолжает нестерпимо течь пот из-за тяжести и жары. В его видении Оливковый господин с золотым украшением на хрящике уха взирает на убогого старика сверху вниз с презрением. И данная мысль окажется естественной, правдивой. — Второй господин Западного Эпира желает меня сгубить? — вопрошает старик, на вид ничуть не испуганный или провинившийся. О, да — винить старика есть в чём. Теперь доказательства имелись. Дышали чуть ли не в унисон. Чонсон незаметно разминает пальцы. Совладать с эмоциями и не перерезать глотку предателю значительно легче, чем не сгубить ребёнка на руках Рики. Старик убог, а жизнь его догорает. Отрезанные пальцы на ногах — свидетельство трудной зимы? Усмешка расцветает на губах Чонсона: — Догнивай с помётом чаек и рыбьими кишками, ничтожество, — и не может не добавить риторически. — У тебя не хватило мужества вернуть наследника домой? — У меня хватило мужества на то, чтобы признать: ваша война бессмысленна. Рики ничего не понимает в силу возраста. Ну и славно — поймёт позднее. Для Чонсона же портовый город навек запомнится местом, где Боги играючи делают ставки: что в будущем? Ибо чтобы случайно обнаружить столько живых, ранее окрещенных мертвецами, за день и в одной точке земли? Чонсон разворачивается на пятках и кивком предлагает Рики пройти дальше. Мальчик прижимает к себе драгоценную тварь дрожащими от усталости руками, оглядывается на старика — и глубокая складка залегает меж его бровей. Этого, к слову, отпускать не спешит: ставит на палубу лишь тогда, когда члены команды убирают сходни. Рики ничего не спрашивает и после отбытия, пусть желание отражается в его тёмных очах. Поразительное терпение для ребёнка — оно сохраняется вплоть до прихода лекаря, кто предлагает осмотреть Дону под шатром, то есть в тени. — Хочешь знать, что произошло на улице? — первым нарушает молчание Чонсон, следя за волнами. Гребцы стараются на славу. — М, — бурчит Рики. Никто из членов команды и воинов не ведал, зачем Чонсон отправлялся в Ассеру. Командир и наместник сделали всё, чтобы сохранить цель путешествия в тайне. Не исключено, что позднее болтливые языки припишут Чонсону двоих детей-бастардов (мало ли где «наставник» бывал и мало ли с кем?). Конечно, бредни из неугомонных ртов будут вылетать до поры, покуда о чудесном спасении Рики официально не объявят. — Старик был в числе сопровождающих тебя и прочих на судне. Вернее, его сын отвечал за это дело головой, но голову его вместе с телом поглотила морская пучина. Впрочем, — Чонсон легко ведёт плечами, — сейчас старик выглядит лет на двадцать взрослее, чем есть на самом деле. Я-то его еле распознал. Рики присаживается на гладь палубных досок. Оперевшись о балку лопатками, он вдруг произносит странным, почти губительным тоном: — Я боюсь. — Тебе нечего бояться там, где твои родные. Чонсон удивляется, когда мальчишка коротко мотает головой. Имеет в виду иное? Значит, путешествие его не страшит? Не жизнь в статусе человека с именем? — Я боюсь, что Дону там не сумеют помочь, — мужчина прослеживает взглядом туда, куда обращено внимание Рики, отчего в груди тотчас просыпается гремучая смесь желаний и чувств. — Он болезный, слабый здоровьем и трусливый недостаточно. Как ему там будет? — «Недостаточно»? — Да! — пылко подтверждает Рики и рывком поднимается на ноги, подаваясь вперёд. Потом будто бы вспоминает, что делать так не нужно: показывать неравнодушие столь отчаянно. Жар его сменяется сухим признанием (звучащим точно жалоба) без зрительного контакта. — Плавать Дону не умеет, а про страх к морю иногда забывает. Приходится постоянно следить за ним, чтобы копошился на мели. Если не помогу ему помыться тщательно или в холодные дни мыться никак не выходит — всякая дрянь в волосах заводится, кожа чешется. Кашляет он от ледяной воды, а от горячей воды у него болит живот… Болотный неженка. Обуза. Предвестник беды. Чонсон думает, вновь косясь на шатёр, что может выкинуть дитя за борт. В ночи или в любой час, когда Рики свалится от усталости в сон. Может солгать, что отпрыск чернокрового тирана издох, сорвавший в пучину вод. А если значительно проще: придумать что угодно, солгав, или не придумывать вовсе. Потому как Рики уже здесь. — Вы обещали давать нам еду на двоих. И тёплую постель, — строго напоминает Рики. — Обещал. — Ваш лекарь лучший? Он не сделает худо Дону? Уголок губ дрогает. Этот нрав зарвавшегося мальчишки, но зарвавшегося справедливо; этот командный, но лишённый наглости и высокомерия наследника тон — как дополнительное напоминание. О том, почему Рики согласился уплыть из города: не потому что являлся наследником, а потому что мог улучшить жизнь свою и твари. Трудно забыть важное условие, как и уточняющие вопросы пред тем.       «Ваш лекарь исцелит любые болезни, вы готовы поклясться?».       «К Дону будут хорошо относиться? Если я, как вы говорите, наследник, я же могу приказать забрать его… — Рики запнулся, однако продолжил решительно, — во дворец? К Дону будут относиться хорошо, если он… ничейный?». Знал ли Рики о происхождении твари, о коей заботился? Чонсон сомневался, а спрашивать не спешил. Для восьмилетнего бездомного мальчишки Рики был зрелым и догадливым — казалось, непокорный дух в нём таился и мог бы вырваться наружу хоть на корабле, хоть на суше. Если иксиец по отцу наполовину мах, возьмёт ли его губительный яд? Разумнее избавиться от него уже в порту на родной земле, чтобы Рики пережил потерю из-за несчастного случая и не сумел взбрыкнуть? Отпрыску Ан Джэука нельзя жить. — О твоём брате позаботятся, даю слово.