Turtur

«Если бы твоего брата кто-то пожелал забрать или учинить ему вред, что ты сделал бы?», — спросил Чонсон, укладывая Рики спать в первую ночь. Его терзало любопытство. …Впрочем, едва ли укладывая — скорее, сопровождая в место, отведённое для ночлега. Там стояли бочки с пресной водой, лежали запасы провизии и прочее. Однако этой широкой и низкой лавки, куда было постелено тряпьё ради мягкости, для наследника хватило с лихвой. Рики попросту не знал, что могло быть удобнее. Посему не высказался против — плюхнулся и для верности поёрзал, прежде чем лечь. Да и потом — этот мальчишка, насупившись бойким птенцом, всё равно согласился бы расположиться где-то неподалёку от брата. Занимать «комнату» Чонсона он наотрез бы отказался — хватило его бескомпромиссного и не по-детски серьёзного: «Я бы ударил этого человека Иглой». Рики продемонстрировал своё оружие, достав то из-за пояса. Иглой он называл продолговатый кусок железа, наточенный остро и вопреки убогому внешнему виду с подобием рукоятки. Гордость за мальчика всколыхнулась, приосанилась, а затем была подмята неприятным обстоятельством: Иглу Рики собирался использовать из-за твари.

Ради твари.

Чонсон не ставил под сомнения пылкие признания мальчика, выживающего годами на улице и не имеющего никакой опеки или поддержки от взрослого. Зато ему действительно было любопытно услышать ответ на последующее: «Ты бы сумел навредить человеку?», — уточнил Чонсон, не уточняя.

(сумел бы из-за иксийской болезной падали убить?

дрогнула бы рука или нет?)

Разбрасываться словами — одно; делать заявленное — иное. Пусть всюду шла война (или пока дышала в затылок некоторым народам), обременяя обязанностью рисковать жизнью исключительно воинов, а не простой люд, не все они — воины — были готовы проливать кровь. Что люди делали, прежде чем чудовища повылезали и стали убивать? Те же самые родосцы: сопровождали факельщиков до маяка и патрулировали свой город, дабы никто не учинял беспорядки? Этим они занимались? Многие говорили, что могли за себя постоять и защитить других. Ещё больше из говорящих — подыхало. Они не знали, что означало чужой кровью захлёбываться. …Рики сказал: — Однажды, — запнувшись, тем не менее, он продолжил без тени смущения, — я разбил голову плохому человеку. Мне не было страшно или стыдно — ни капельки. Поэтому если кто-то тронет… Если кто-то причинит вред Дону, я не буду стоять в стороне. — Ты причинил тому человеку боль из-за брата? Мальчишка нахмурился: — Я не хочу рассказывать, почему это сделал. Лезть в душу к названному племяннику он не собирался — не сейчас, когда первостепенная задача заключалась в том, чтобы вернуть мальчишку в Эпир. Поэтому Чонсон сухо кивнул и, прикрывая за собой дверь, поднялся на палубу. От лекаря Чонсон позже узнал, что у твари началась морская болезнь: самочувствие ухудшилось, а целебные отвары выходили наружу вместе с желчью. Душевные метания мужчины усиливались вопреки желаниям, самодисциплине. И хоть на следующее утро Рики собственными глазами увидел, как его названного брата беспощадно полоскало, едва ли восьмилетний ребёнок испытывал что-то помимо страха за чужую жизнь. Едва ли мог разглядеть в блеске глаз мужчины неизменное тёмное ликование, увы, с липким отвращением за столь гнусные, отвратительные мысли по отношению к Дону.

***

      Понимал ли Рики в своём возрасте, что означала смерть?       Понимал.       Готов ли он был прощаться с тварью?       Нет.

***

Чонсон считал запертым в клетку — не на корабле даже — самого себя. Причём клетка ему не принадлежала; не для него предназначалась. Опять-таки, Чонсон приплыл в Ассеру ради выполнения поручения: проверить слух. Но не со слепой и бьющейся в агонии надеждой. Оттого нынче, после трёх дней в море и по направлению к Родосскому порту, испытывал вместе с неожиданным удовлетворением от нахождения Рики на корабле — муку. Сидел за столом и разглядывал пилюли, будто зачарованный, потирая между большим и указательным пальцами кусочек пергамента с отчётом для наместника. Размышлял, как следовало бы поступить: сути в отчёте было мало — такое стоило бы видеть своими глазами. Но и в написанных аккуратным почерком предложениях не хватало важного звена. Твари. Если не сейчас, когда уничтожить эту чернь — живую, отчаянно борющуюся с недугом в горячке? Дождаться, покуда не случится беда? Откладывать нельзя; сомнения — враги. Скоро корабль причалит к Родосу, а оттуда придётся добираться через нейтральные земли, делая огромную дугу, не понапрасну осторожничая. Привязанность к иксийцу выест из Рики разум, как керы выжирают с трупов питательную для себя плоть: наперво сердце и печень, следом — почки и кишки с оставшимся в них содержимым, в конце — мясо и мышцы. Не останется ничего. Привязанность принесёт одни несчастья. Пульс беды бьётся под жилкой, если хватить тварь за горло и прислушаться к обрывистому дыханию. Чонсон протирает виски, обращаясь к лекарю: — Необходим быстродействующий яд. Есть? — Вы собираетесь?.. — мужчина в тёмно-синих одеяниях замолкает, красноречиво поднимая бровь. Не отрицает, что яд в наличии имеется. Лекарь уже выполнил первую просьбу Второго господина: за ужином добавил в залитую мёдом айву усыпляющий порошок. Количества порошка хватило на то, чтобы Рики быстро потянуло в сон (мальчишка обязан был спать до часа прибытия в порт точно), а Чонсона лишь слегка стало морить. Это были меры безопасности и акт заботы. Рики пусть являлся ребёнком, зато ребёнком слыл отнюдь не глупым. Не следовало давать ему почву для дум о том, что названный родственник намеренно подсыпал ему что-то в еду, дабы отвести внимание. А так вышло просто: они вместе вкушали медовую сладость. Правда, разница в весе, возрасте и крови была не на стороне Рики. — Я могу сделать сам — с младшим из них. Старшего нельзя трогать. — Господин. Лекарь, верно, прежде испытывал яды на грызунах да на пленниках, к коим сострадание испытывать не мог. Кто знал: вдруг ему выпадали возможности проверить что-нибудь и на пойманных живьём чудовищах? Такое не порицалось ничуть, ибо приносило пользу. Но чего мастер трав не мог — так это лишить жизни дитя. Сомнения читаются в его глазах, по языку тела и неровному дыханию. Чонсон сдерживает зевок и мрачно заключает: — От тебя ничего не потребуется. Это станет нашей общей тайной и уйдёт с нами в могилы. Пилюля оказывается в ладони Чонсона через считанные минуты. На платке песочного оттенка она напоминает маленькую жемчужину — невинное угощение, способное убить и крепкого здоровьем человека в течение часа. Ребёнка начнёт снова тошнить. Желчь и питательный отвар пойдут через рот, а после пары часов — если иксийской крови в Дону меньше, чем наследия тирана-отца, — дыхание его навек прекратится. И это, как считает Чонсон, милосерднее казни на суше. Мужчина до боли, до впивающихся в кожу ногтей сжимает за спиной ладонь в кулак, когда проходит в отведённую под лазарет каморку. Останавливается. Невольно принюхивается и кривит губами. На дне маленького корыта возле кровати следы морской болезни и соответствующих запах кислятины, что смешена с ароматом лекарственных трав. И всё равно того нестерпимо мало: ирисовая топь да эпирская зелень — отголосками, коконом укладывающаяся поверх болотного смрада. — Надо проглотить, иначе не выздоровеешь, — ровным голосом произносит Чонсон и брезгливо отодвигает корыто. Мальчик делает мученическое выражение лица и начинает хныкать, но просить дважды его не нужно. Уговаривать подолгу. Сам приподнимается на локтях, с локтей неловко принимает сидячее положение — и первые слёзы катятся по заметно осунувшимся щекам. Лекарь считает, что ребёнок не виноват, если никому нет до него дела. Что губить безвинное дитя — значит, принимать удар на собственную душу за это злодеяние. Пятнать себя кровью невинного и тем гневить Богов. Считал бы он так же, узнай, кто находился на судне? Нет. Дети платят за поступки родителей. Кровь смывается кровью. — Давай же, — подгоняет Чонсон и подаёт стакан с остатками целебного отвара, — иначе Рики не сумеет навестить тебя. Ребёнок отрицательно мотает головой, капризничает. Только стоит вновь упомянуть Рики, дрожа от слёз, тварь всё же послушно обхватывает губами поданный яд. Дону проглатывает пилюлю не с первого раза, однако то не имеет значения: важнее, что рот пуст. Готово. Чонсон отрезает от себя лишнее — мысли и чувства. Не оборачивается и не желает доброй ночи обречённому ребёнку, когда слышит позади шуршание ткани и всхлипы. Не позволяет себе дать слабину. Если не он — что похуже сотворят другие, потому что потомки Иксия того заслуживают всецело. Если пригреешь змею на груди — не жди, что та тебя не укусит.

***

Корабль раскачивает всю ночь из-за буйства моря. Из-за усыпляющего же порошка сон идёт короткими обрывками, а после полноценного пробуждения, когда звёзды угасают и небо светлеет, Чонсон испытывает чудовищную усталость. На языке кисло. Мальчик теоретически должен был умереть от яда — полукровка ведь. Шансы равны. Капитан причаливает к Западной части порта — туда, где нет ни единого корабля, вернувшегося на рассвете из путешествия. Орут чайки. Местные рыбаки распутывают сети, дабы отправиться в море ради улова. Славно, что на данном непримечательном судне нетрудно остаться почти незамеченным, если желаешь избавиться от тела. «Почти», — ибо смотреть в оба, когда в этом нет надобности, люди никогда не устанут. Голова Чонсона раскалывается так, что вот-вот треснет от напряжения или порции невесть откуда взявшейся вины — не перед отребьем Джэука, а из-за поступка как такового. Держась за вертикальную балку корабля, Чонсон дышит носом глубоко, часто. И надышаться свежим воздухом никак не может. Якорь сброшен. Сходня выставлена. Чонсон вяло отталкивается от балки и уходит в сторону лестницы вниз. Шаги не даются ему с трудом, а стыд за гибель дитя не топит по силе натиском, какой бывает у водной пучины, разрывающей и самые крепкие судна пополам. Нет ничего из того, что способно вносить смуту, кроме остаточного шума моря в ушах…

…и этого удушливого, словно вездесущего ирисового болота.

Мужчина медленно толкает дверь — скрип её звучит громче положенного. Сердце неприятно тянет куда-то вниз невидимой крепкой рукой; прямиком ко дну. Чонсон зажимает ладонью нос, однако почему-то в итоге прикрывает губы, чтобы впервые за двадцать пять лет не издать лишних звуков. Мальчик опорожнился и упал на живот. Запутавшаяся в крае тонкого одеяла левая нога из-за позы находится на весу, на щеке и губах следы рвоты. Стакан, некогда наполненный отваром, сиротливо валяется в углу. «Рики спит», — проговаривает про себя мужчина. Снимает верхнее одеяние оливкового цвета и без брезгливости закутывает в него мёртвую тварь. «Когда проснётся, сам увидит и поймёт, что случилось». Чонсон не имеет привычки вести долгие беседы с сопровождающими, посвящать их в личные дела. Поэтому никто, завидев господина с ношей, не произносит ни слова. Они расступаются как волны перед высоким камнем, отводят глаза или искусно делают вид, что в эту минуту слепы. Раннее утро. Из тех, кто находился бы рядом и поднял бы шум, распознав в ноше Чонсона труп, — никого. Надо солгать про похоронный дом: там тело нужные люди предадут огню, а затем закопают останки на специально отведённой земле. Свести полуправду к тому, что тварь заразилась в Ассере хворью, которая огнём лишь из тела удаляется, чтобы зараза эта не распространилась. Виртуозно наплести что угодно ради будущего Рики и ради того, чтобы его горе вскоре притупилось. Восемь лет — в памяти ненадолго застрянет образ друга детства. Время сумеет зализать душевные раны, исцелить, не оставив ни намёка на шрамы. Потому что так правильно. Чонсон с выложенной камнями пристани поднимается по лестнице — к городу. Ступает уверенно и не ощущает скудное тепло в руках, потому что, как кажется самому, ощущать что-либо способен внутри, а никак не снаружи.

(перемалывает это.

переваривает.)

Если не заходить на жилые улицы, а свернуть влево и пройти вдоль старого заброшенного кладбища через редкий лес, вскоре удастся добраться до смотровой площадки, чьё ограждение выложено из белых крупных камней. Ограждение то давно порастает мхом, вьюнок ловко цепляется за крохотные неровности и ползёт вверх. Смотровая площадка находится над уровнем моря в метрах десяти или выше. Здесь красиво, пахнет солью и свободой. Чонсон закусывает многострадальную щёку, покрывшуюся мелкими ранками-язвочками изнутри, и целенаправленно не смотрит на Дону. Не надо. Порывистый ветер заглушает звук падения тела в воду. Чонсон разворачивается на пятках и шагает мимо старых могильных плит — привычно не оборачиваясь, не меняя темп ходьбы на траурно медленный или трусливо спешный. Не свежий трупный смрад и лекарские отвары — нет, не это. От наследника Ан Джэука пахло ирисами и болотом. До конца.

***

Рики пробудился, когда всё было подготовлено. Когда ложь виртуозно сплелась по кусочкам в единое полотно и стекала из уст мужчины мягким, плавно бьющимся без преград источником. Во лжи этой правды было ровно наполовину; или же меньше ровно настолько, чтобы она сумела загасить крохотный огонёк вины. Чтобы после наперво растерянного и ставшего бледным, как тончайшая бумага, лица Рики не испытать укол в сердце. Для Чонсона было важно сохранить спокойствие и напустить тень печали на веки. Остаться равнодушным к тому, как наследник упал на колени и, взревев точно потерявший всю семью в приграничном городе человек, схватился за голову. Не дрогнуть, когда мальчишка начал рвать волосы и повторять одно и то же, сбивая коленями следы причины гибели своего брата. «Ты врёшь». «Не верю! Не верю! Не верю!». «Он бы не умер, потому что!.. Потому что я его не отпускал!». Уголок губ мужчины дёрнулся в болезненной усмешке. Ирисовые семена Чонсон вовремя загубил. Вырвал с корнем. Кто бы не предугадал, что свершилось бы лет через десять, раз на поверхности лежало всё нужное для беды? Отпрыск Ана был омегой, наследник командира был альфой — итог очевиден: потомство, где замешено три крови. Две из трёх — гниль. Ненависть к иксийцам копилась годами среди народа Чонсона не зря — и не только за их умение обольщать тех, кто не отличался кротким нравом и терпением; не только за приверженность к тому, чтобы плыть по течению и многое-многое иное. Эта показательная святость и жертвенность, влекущие за собой жертвы невинных, были омерзительны. Этот такой неочевидный, зато извечный иксийский выбор в пользу стороны более сильного и влиятельного, способного защитить их трусливую иксийскую шкуру. Сущие лицемеры. Жертвы, идущие по головам спасителей. И махи — кровожадные изуверы с каменными сердцами. …Запах альфы — от восьмилетнего ребёнка, который априори не мог пахнуть, как мальчик в полтора-два раза старше, однако пах — стал таким же кислым, как желчь. Дышать в затхлом, пропитанном смертью помещении стало невыносимо. Но Чонсон всё ещё не дрогнул. Не повёл плечом — лишь выставил руку и с силой обхватил тонкое запястье мальчишки, когда Рики собрался рвануть в Родос без сопровождения. Остановил его от непоправимого, опрометчивого желания отыскать в одиночку Дону. Ибо Рики за мгновение до этого рывка схватился за Иглу и готовился нестись туда, где его губительная тварь могла быть жива, но испугана обилием новых мест. Где якобы мог прятаться потомок тирана и иксийской ведьмы-потаскухи, потому что — снова «якобы» — после выздоровления разум Дону очистился, а страх из-за незнакомой местности и людей вынудил спуститься тайком на берег и пойти в город. Чем-то Ассера и Родос, пожалуй, были схожи. …Чонсон посетил заблаговременно похоронный дом — место, где подготавливали трупы к захоронению и приводили в нужный для официальной церемонии вид. Там сжигали и никому ненужные тела. Лоскуты лжи должны были быть сшиты ровно, без неровностей и рваных нитей? В похоронном доме Чонсон отыскал скрюченного мужчину средних с впалыми щеками и «капканом» на ногах, его донельзя пышную некрасивую жену. Объяснился с ними сухо, не позабыв мелькнуть увесистым кошельком как бы между делом. Приказал выполнить работу незамедлительно и добавил: «Вернусь к полудню». Так и случилось. Вернулся с Рики. За приличное количество монет супруги подготовили необходимое и согласились подтвердить при убитом горе мальчишке: сожжённый до копоти на костях труп принадлежал Дону — тому, кто захлебнулся рвотой; у кого были все признаки заразного и смертельного недуга. Уж где они отыскали труп и кому тот принадлежал, Чонсон не желал знать. В Родос действительно пришла странная болезнь, пусть и распространялась она не столь широко. К тому же, началась война — любопытные дети, уходящие далеко от города, мало ли на каких чудищ могли нарваться. Утопленники — не редкость. Стоило ли показывать Рики изувеченные огнём останки? Стоило. Чонсон сжал жилистое плечо мальчишки и бросил в качестве утешения, не зная, что следовало бы сказать: — Ты защищал своего брата, как мог. Без тебя он бы сгинул раньше. Не терзай своё сердце напрасной виной. Иксиец и не протянул бы долго. Его спасли ассерцы от матери, которая желала его сгубить из-за обиды и жгучей ревности, — и что? Никто ему не подарил кров, никто не приютил, кроме волей Богов оказавшегося там Рики. Ан Дону никому не был нужен. У Чонсона не имелось сомнений в том, что лекарь сохранил бы их общую тайну и не выдал бы себя при расспросе. Прочие, включая сопровождающих воинов и команду корабля, позднее узнали бы: наследник благополучно был доставлен домой, а его названный брат, коего наследник пожелал взять в Эпир, путешествие не пережил. Фальшивого Дону схоронили на старом кладбище без могильной плиты. Настоящий Дону — нет, иксийско-равнинная тварь — покоился на дне моря. Скорее всего, обнаружили бы его рыбаки позднее: тело поднялось бы на поверхность, раздувшись от воды. Рики молчал, когда закутанный в белую ткань труп закапывали. Молчал, когда сам же складывал горкой камни, чтобы те напоминали могильную плиту. Молчал, когда рвал цветы и из-за неаккуратного обращения с какой-то травой порезал руку — потекла кровь. Молчал и Чонсон, потому как мысленно готовился к вспышкам гнева и поступкам наперекор от Рики. Теплил терпение — до Западного Эпира ещё предстояло добраться вдоль границы Эхалии, нейтральные земли. Детские сердца на боль реагировали всегда остро, зато детская память была дурной (и милосердной) подругой. Рики позабыл бы о своей твари. Сгубленные семена не дали ростков.